Помоги проекту - поделись книгой:
А мама ушла без головного убора и не обработав себя спреем от насекомых. Мама, которая всегда придавала этому такое важное значение…
Долго стояла я напротив иконки, всматриваясь в потемневший лик и испытывая странные чувства.
Мои родители никогда не были религиозны. Никто из нас не носил крестиков, хотя все были крещёными, и дома у нас не было ни распятий, ни икон, ни Библии. В то же время всегда устраивали рождественский стол, на Пасху святили куличи и яйца. Я не знала молитв и вообще до маминого исчезновения не задумывалась ни о чём таком.
С одной стороны, мне хотелось взять иконку с собой для защиты. С другой стороны, лучше бы ничего такого из дома не забирать. Дом был единственным местом, куда пока не могла без посторонней помощи пробраться нечистая сила, и пусть таким местом и остаётся. Племянник старого Лоскатухина уже постарался нарушить защиту, вольно или невольно, но, по-видимому, убрал только то, что бросалось в глаза.
В памяти то и дело всплывали все прочитанные мною истории про заблудившихся в лесу, про нечистую силу и про инопланетян (последние раньше воспринимались только как дурацкие сказки, теперь же мне было совсем не до смеха). Страшных историй вспоминалось гораздо больше. Зачем я увлекалась всякими страшилками, зачем зачитывалась мистикой в разных пабликах? Тогда мне было не страшно, разве что чуть-чуть. Но я же никогда и подумать не могла, что стану героиней одного из ужастиков.
И одновременно с этим суеверным страхом какой-то разумный голос пытался втолковать мне, что пока ничего особо жуткого не произошло. Да, ушла мама. Да, местные жители ведут себя странно и вовсю поддерживают все эти суеверные страшилки. Но мама взрослый человек, и она может…
— Она может сойти с ума! — вдруг сообщил мне противный голос в голове. — И местные тоже взрослые. И они тоже все психи. Или это на самом деле ты съехала с катушек. Из-за жары. И теперь лежишь где-нибудь в психушке под капельницей и бредишь!
И опять меня накрыл какой-то липкий страх, из-за которого я немедленно упала духом и разревелась. Вся решимость сразу исчезла, и мне пришлось несколько раз умыться холодной водой, чтобы чуть-чуть прийти в себя. Даже если я лежу и брежу, бессмысленно впадать в отчаяние, потому что всё равно ничего этим не изменишь. Надо идти и выяснять правду. И спасать — маму и себя. Пусть даже в параллельной реальности.
Сколько раз я шутила, что вокруг нас сплошные вампиры, оборотни и маньяки. Мне казалось жутко остроумным представить зашуганных старушек Анцыбаловки скрытыми людоедами. Я с упоением читала и смотрела всякие ужастики и всякий раз возмущалась поведением их героев. Уж я-то, говорила я себе, никогда бы так глупо не поступила!
И вот теперь мне совсем не смешно, и как себя вести, чтобы всё получилось правильно, я совершенно не знаю.
Стараясь держаться подальше от опять начавшего вонять тухлым болотом колодца, я прошла мимо интернет-яблони, подняла пару упавших яблок и сложила в сумку. Их спелый, сладкий аромат перебивал затхлое зловоние застоявшейся воды, и я, засунув голову в распахнутую сумку, сделала несколько глубоких вдохов. Яблоки пахли радостным летом и безмятежным дачным отдыхом, тем, чего у меня не было.
Надышавшись, я довольно бодро дошла до распахнутой настежь калитки, как её оставила мама, ступила на едва видимую среди травы дорожку и по привычке захлопнула калитку за спиной.
На этом вся моя решимость куда-то подевалась.
Передо мной простирался лес, густой, зелёный, едва шепчущий листвой под лёгким тёплым ветерком. Он совсем не выглядел зловещим. Наоборот, под яркими солнечными лучами вся эта растительность словно манила под свои своды, обещая приятную тень и прохладу.
Мимо, деловито жужжа, пролетел шмель размером с кулак, и я немного успокоилась. Приготовила ленточку и, глубоко вдохнув пряный травяной воздух, решительно зашагала вперёд.
А потом вдруг сообразила, что оставила лом на кухне. Это было ужасно глупо с моей стороны. Конечно, может быть, не очень удобно бродить по лесу с тяжёлой железякой наперевес, но лом придавал мне уверенности.
И всё же возвращаться я не стала.
Глава 25
В лесу действительно не было этой удушающей жары. Солнце не могло до конца пробить густую листву разросшихся деревьев, и кроны их давали приятную свежесть. По крайней мере, здесь можно было не бояться солнечного удара. Хоть чего-то не бояться.
Вот только тишина стояла необычная для леса, давила как подушкой. Конечно, шелестели листья, шуршала под ногами трава, хрустели сухие веточки, на которые я наступала. Но совершенно не было слышно птиц. Казалось бы, летом они всегда верещат как ненормальные. Но только не в этом лесу. Словно кто колонки выключил.
Я шла и постоянно оглядывалась. Как только забор скрылся из виду, я тут же привязала к ближайшей нависающей над тропинкой ветке ленточку, сделав ровный бантик. Дальше идти совсем не хотелось, но я поставила перед собой задачу пройти, не оглядываясь, двадцать шагов и не вязать банты на каждом кусте.
Мне казалось, что я начала узнавать те места, которые мы проходили с мамой. Один раз я даже достала телефон, чтобы свериться с фотографией, но сразу наткнулась на те изображения, где мама прикидывалась призраком. В груди словно завязался тугой узел, я хотела заплакать, но не смогла. Быстро убрала телефон и, сжав до боли зубы, привязала ленточку к какому-то кусту, безжалостно смяв при этом листья.
Потом решительно подобралась к сухому старому дереву, густо обвитому вьюном, и принялась отламывать от него ветки. Трухлявые сразу отбрасывала в сторону, а когда попалась особенно крепкая, не поддавшаяся с первого раза, всем телом повисла на ней и стала раскачиваться, пока ветка с громким треском не отломилась и не упала вместе со мной в траву. Обломав с ветки ненужные мелкие сучки, несколькими ударами по земле проверив её на прочность, я вернулась на тропинку, уже вооружённая деревянной шпагой.
Мне приходилось обходить валежник, поросший вьюном и мхом, весь мохнатый и чем-то напоминающий свернувшегося огромного зверя. Всякий раз казалось, что за этой кучей сухих веток или под ней кто-то прячется и только и ждёт, чтобы из своего убежища напасть на меня, цапнуть корявыми когтями по голой ноге, раздирая её в кровь…
Иногда, бросая искоса взгляд в сторону, я с пугающей отчётливостью видела притаившуюся у дерева или куста человеческую фигуру, которая при пристальном рассмотрении оказывалась скоплением веток и теней, ничего общего с человеком не имеющим. Но всякий раз меня бросало в пот, а в голове мутилось от страха.
В конце концов я так запугала себя, что прежде чем обходить валежник, тыкала в него палкой и слегка шевелила густые кусты, чтобы точно убедиться, что там никого нет.
Моя подозрительная паранойя распространилась даже на поганки. Мне вдруг показалось, что я уже несколько раз проходила мимо одного и того же гриба, только рос он в разных местах и всегда ухитрялся опередить меня. Та же скособоченная шляпка с прилипшим пожелтевшим листиком, та же позиция: у самого края тропинки, будто напружинившись и приготовившись к прыжку. Так и представлялось, что поганка только и поджидает неосторожного путника, чтобы неожиданно запрыгнуть к нему на ногу и присосаться, как пиявка.
В итоге, заприметив в очередной раз блуждающий гриб, я без всякой жалости растоптала его, вернее эту поганку, которая стала мне слишком уж знакомой. И ещё палкой поковыряла грибницу, словно там могли быть грибные ноги.
Внушение ли сработало или действительно я ничего не придумывала, но больше одинаковых грибов мне не попадалось.
И вообще странно, что на прогулке вместе с мамой ни одного гриба, даже плохого, не встретили, а теперь я их замечала то тут, то там.
Несмотря на то, что густая крона деревьев, переплетённая между собой, погружала лес в тень, солнце припекало довольно ощутимо. Я порадовалась, что перед походом старательно намазалась кремом от загара, не задумываясь, по инерции, а всё благодаря постоянному маминому вдалбливанию, которое, когда она была рядом, пропускала мимо ушей, отлично зная, что если не я сама, то мама позаботится обо мне.
Начало парить, как в бане. Я словно бы шла по громадной оранжерее, а не по обычному среднестатистическому лесу. Кожа покрылась липким потом, и здесь вполне можно было схлопотать солнечный удар. Это было бы очень опасно. В такой глуши меня бы нашли бы разве что лет через пять. Точнее, не меня, а то, что от меня осталось бы.
Внезапно впереди среди листьев мелькнула красная точка. Я опрометью, не обращая внимания на колдобины, рванула на цвет. Это действительно была ленточка, мамина ленточка. Дрожа от волнения, я огляделась и увидела неподалёку ещё одну метку. А потом ещё одну. А потом…
Я стояла перед кустом, полностью покрытым красными ленточными бантиками, будто усыпанном цветами. Каждая веточка была украшена меткой, где по две, а где по четыре штуки. Когда я поняла, что на украшение куста ушёл полностью весь моток ленты, я села прямо на траву и заревела.
И тут вдруг меня пронзила насквозь мысль настолько яркая, словно кто-то крикнул её мне прямо в ухо. Слёзы немедленно высохли, и я вскочила на ноги, дрожа от нахлынувшей надежды. Я будто почувствовала мамин поцелуй, когда она ласково чмокала меня в затылок.
Мама всегда привязывала ленточки, чтобы найти дорогу обратно. Она учила меня, что если у тебя закончилась ленточка, то нет смысла идти дальше, пора возвращаться.
— Когда ты завязываешь бантик на ветке, ты невольно оглядываешься вокруг, примечаешь, где предыдущий бантик. Ты запоминаешь окрестности. Так меньше шансов заблудиться. Так больше шансов вернуться назад.
Что бы ни завладело маминым обликом, оно не смогло окончательно завладеть её разумом. Мама до последнего сопротивлялась. Даже ночью, когда нечисть вела её в лес, мама нашла в себе силы оставить по дороге метки. Для себя или для меня — не важно.
Этот украшенный, как новогодняя ёлка, куст означал лишь одно: происходила борьба, и нечисть не смогла победить. Пусть это была крошечная победа, пусть маму обманули, водя вокруг куста. Но если даже в таком незначительном, казалось бы, деле битва была мамой выиграна, если она смогла остаться собой, то не даст она себя погубить!
Людей уводили за собой в лесное болото, они безропотно шли и бесследно исчезали, иногда лишь оставляя на берегу свои вещи.
Мама моя слишком ответственная, чтобы дать просто так себя куда-то увести, кому-то поддаться, если это причинит горе нашей семье. Поэтому-то папа и не воспринимал мои жалобы, пока мама не подтвердит их, потому что всецело доверял и полагался на неё. Мама любит нас — и ни одна нечисть не сможет побороть мамину любовь. И страх за меня для мамы всегда сильнее страха за свою жизнь.
Она сопротивлялась целые сутки. Теперь я была уверена, что она нарочно смотрела на образок, чтобы не позволить сущности, овладевшей ею, сдвинуться с места. Только когда ночная темнота затемнила иконку, нечисть смогла одержать верх. Но не до конца: если верить дневникам старого Лоскатухина, болотница должна была и меня заманить за собой. Я бы обязательно пошла за мамой куда угодно и когда угодно, если бы она позвала меня. Но она молчала. Молчала.
Теперь я была точно уверена, и опять записи Лоскатухина тому подтверждение, что мама жива, что мама может вернуться. Только ей обязательно нужна помощь. И я смогу ей помочь. Ей и себе.
Глава 26
Мне пришлось уговаривать себя, чтобы продолжить путь. Уходить от первой весточки от пропавшей мамы было невообразимо трудно. Хотелось сесть под кустом, свернувшись калачиком, и плакать, и не предпринимать ничего.
Но всё же я встала и пошла, как мне представлялось, вперёд. В приподнятом настроении, готовая к подвигам.
Через минуты три я вернулась к кусту с ленточками…
Этого никак не могло произойти. Я видела свои следы, примятую траву, ленточки, которые горели, словно огоньки, стоило прикрыть глаза.
Я обошла куст кругом. Вот отсюда я пришла, вот сюда отправилась дальше. А вот вышла совсем с третьей стороны.
Бред какой-то.
В горле внезапно пересохло, словно его натёрли наждаком.
Сев спиной к кусту, я достала термос с чаем и по инерции бутерброды.
Какой-то твёрдый корешок или кусочек ветки больно впивался мне в бедро, и я не глядя достала его из-под себя и собралась было зашвырнуть куда-нибудь подальше, когда пальцами почувствовала необычную его форму. Приблизив этот корешок к глазам, я чуть не вскрикнула.
Это были мамины ножнички, те самые, которыми она отрезала ленточку, и которые всегда носила в кармане сарафана. Сомнений тут быть не могло хотя бы потому, что ножнички эти она привезла с собой, а не купила в местном магазине в Зелёново, так что это точно было не совпадение.
Только вот эти ножницы выглядели так, словно очень много месяцев провалялись в каком-то влажном потайном месте, куда не добирается луч солнца. Насквозь ржавые, так, что невозможно даже развести лезвия. Рыже-бурая ржавчина, проевшая ножницы практически до дыр, оставила на моих пальцах неприятный вонючий след. Это, конечно, удержало меня от первоначального порыва забрать ножнички с собой. Вместо этого я аккуратно положила их обратно под куст и опять заплакала.
А потом резко перестала, будто бы кто-то повернул внутри меня выключатель.
Я отвинтила крышку термоса, попила с наслаждением, а вот есть мне совсем не хотелось, поэтому я очень удивилась, когда обнаружила, что принялась уже жевать бутерброд, по вкусу напоминающий бумагу. Прежде мне, правда, бумагу есть не доводилось, но скорее всего со вкусом я не ошиблась.
Сгрызла яблоко, которое даже в такой ситуации оказалось невероятно вкусным. Огрызок изо всех сил запульнула в чащу и немедленно принялась за второе яблоко. Его останки полетели туда же. В броски я вкладывала всю свою ярость, всю силу отчаяния.
Ещё раз попила, тщательно завернула крышку на термосе и убрала всё обратно в сумку.
Надо было идти.
Но теперь совершенно некстати мне захотелось в туалет.
Писать под кустом с ленточками показалось мне кощунством, а присаживаться посреди тропинки, пусть даже по ней никто и не ходит, не позволяло воспитание.
Поэтому я, подозрительно оглядевшись, сошла с едва заметного протоптанного пути и пристроилась за деревцем, предусмотрительно положив рядом палку. Гипотетически меня не должно было быть видно с тропинки. Но это лес, поэтому тут ходят где попало, без определённых путей.
— Как бы меня кто за попу не укусил, — совсем обыденно подумала я. И тут же представила, что это может быть вовсе не муравей или комар, а какая-нибудь потусторонняя сущность. Что будет, если нечистая сила застукает меня в своих владениях со спущенными шортами?
Несмотря на свой страх и напряжение, я не могла не оценить весь комизм ситуации и захихикала, как дурочка. И в то же время поторопилась закончить свои делишки как можно быстрее.
Всё же мне нужно было идти. Куда?
Мне всё равно казалось, что с самого начала я выбрала правильный путь, просто в какой-то момент сбилась. Тут мне пришло в голову, что если я не буду спускать глаз с куста, то точно к нему не вернусь.
Поэтому я развернулась лицом к моему ориентиру и осторожно попятилась, периодически оглядываясь, чтобы не споткнуться и не бухнуться. Удивительное дело, но метод сработал: куст с ленточками постепенно удалялся и не собирался неожиданно перемещаться ко мне за спину.
Вот он совсем скрылся из виду, я ещё десять шагов прошагала, как рак, а потом рискнула всё же развернуться.
И тут же увидела кое-что, что заставило меня бегом бежать вперёд.
Глава 27
На кусте, новом кусте, незнакомом, в незнакомом месте, едва заметный среди сочной листвы, небрежно был завязан неровный клочок пёстрой ткани. Ткани, из которой был сшит мамин деревенский сарафан.
Дрожащими от волнения пальцами я погладила его. Первым порывом было скорее снять этот знак и положить себе в карман, как талисман, но я, пересилив себя, отрезала кусочек ленточки от своего мотка и привязала свой бантик рядом с маминым.
Теперь я была более внимательной и, шагая строго вперёд, в скором времени на другом кусте сумела разглядеть следующий клочок сарафана.
Страх внезапно отступил, и нахлынула такая решимость, какой я в себе и не подозревала. Сейчас я была не одна, я была вместе с мамой.
Вытащив тетрадку старого Лоскатухина, я быстро нашла нужное место и смело пошла вперёд, бормоча про себя:
Местность вокруг была какая-то однообразная. Лес и лес, собственно, чего ещё можно было бы ожидать. Я шагала на автомате, стараясь не думать о пугающих вещах, и в то же самое время напряжённо прислушивалась к любым звукам, на которые раньше никогда не обращала внимания.
Казалось, лес полон шелеста, едва слышного, поскрипывания, шорохов, каких-то даже стонов, которые могли быть вызваны просто обычным ветром, а могли таить в себе опасность. Тропинка, по которой я шла, практически заросла, и за ноги постоянно, будто трогая жёсткими пальцами и желая задержать, цеплялись то разлапистые листья папоротника, то внезапная плеть вьюна, перегородившая путь словно натянутая верёвка.
Ладонь, в которой я держала палку, вспотела.
Когда от монотонной ходьбы уже начала тяжелеть голова, как бывает перед сном, внезапно моему взору открылась небольшая полянка, вся усыпанная красными точками. На цвет я и среагировала. Это были не ленточки, а лесные ягоды.
Под деревьями густо-густо росла такая крупная спелая земляника, что оставалось только удивляться, что её никто из местных не собирает.
— Может, она ядовитая? — мелькнула мысль, когда я уже запихнула полную горсть ягод в рот. Но земляника оказалась необыкновенно сладкой и душистой. При других условиях я непременно зависла бы здесь, забыв обо всём на свете. Ползти на карачках с бьющей по спине сумкой, не поднимая головы, срывая красные ароматные ягоды и тут же отправляя их в рот, не замечая ничего вокруг, никого вокруг. А ягодная поляна всё не кончается, ведёт куда-то…
Но я и сейчас зависла, забыв обо всём на свете, даже не заметив этого.
Если бы не какой-то противный лист с клоповым вкусом, попавший мне в рот вместе с очередной земляничной горстью, я бы так и сидела бы на одном месте, не в силах остановиться. Наваждение какое-то.
Вдруг какой-то детский голос явственно произнёс: «Ой!»
Поделиться книгой: