Болотница

Так наконец и Евгений выбрал себе девушку не из наших и без особого жениховства женился. Тихая была, гунуть не смела, худая вся — страсть! Говаривали, что-то стряслось с ней в детстве, такая и стала. Родня будто бы рада была, что замуж вышла. А может и вовсе она сирота была. По хозяйству-то вроде справлялась, но это если ей сказать, что делать надо. Но Евгений её не бил, не ругал ни разу. Видать, по-своему любил или уважал, кто знает. Прожили вместе лет пять, и ушла она.

— Куда ушла? — брякнула я, не подумав. От меня не укрылось, как быстро переглянулись бабка с внучкой. Но старушка всё же поспешила пояснить:

— Лоскатухин сказал, что просто прилегла подремать и не проснулась. Никто особо и не выяснял, похоронили и всё. Он сам её и обмыл, и обрядил, даже соседкам не дал ничего сделать, когда те помочь пришли. Так и стал один жить дальше.

Детей-то так Бог и не дал. Никто ж больше и не заикнулся, что, мол, беда-то, конечно, но жизнь продолжается. Бери новую хозяйку, глядишь, спиногрызов наживёте. Злые языки, они везде найдутся, пустили было слушок, что сам виноват, уморил да дело скрыл. Да только само собой всё на нет сошло. Потому Евгений-то, как жинку схоронил, аж весь чёрный ходил, переживал, стало быть.

Так и без прямых наследников и остался бобылём. Зато как чумной за Анцыбаловку стал хлопотать. И в сельсовет, и в райсовет, и тудым, и сюдым. Парторгом, бачут, заделался, чиновником по-нынешнему. Да в той Анцыбаловке какая партячейка-то была, на полтора дома-то! Смех один! Но времена тогда такие бытовали, никак нельзя иначе.

Бабка пожевала губами, скривилась, что-то вспомнив, и продолжила:

— Племянник-то как к деду Евгению ездил, попервосте так скромный был, неприметный такой паренёк, одевался, как все. А, стало быть, как помер дядька, так и привалил ему достаток. Откуда только у покойного деньжат столько осталось? Первое время-то вежливый был, тихий, поноровной. Здоровался со всеми, улыбался. А потом уж неизвестно, что нашло на него. Может, раньше-то матасился, а тут уж показал себя. И машина новая, и костюм тоже иностранный. Как работников стал привозить, так как барин промеж них ходит, покрикивает. А местных избегает, глаза прячет, будто не узнаёт. Боится, что ли, что заговорят с ним, расспросы начнутся. Выдавит «здрассти» через губу и морду воротит. Даже продукты все с собой притаскивал, брезговал, значит, зелёновским магазином. Небось, с дачников большой доход.

— Папа говорил, что очень задёшево снял дом, — вставила я.

Бабка с внучкой переглянулись с мелькнувшей догадкой на лицах, догадкой, которой не захотели поделиться и которая, я убеждена, мне бы очень не понравилась. Наоборот, Галкина бабушка немедленно предположила, что наверняка дело в припрятанных богатствах Лоскатухиных.

Судя по хранившемуся на чердаке хламу, ни о каком особом богатстве говорить не приходилось, но я промолчала.

— Да всегда они зажиточными были, Лоскатухины-то. И скот не мёр, и огород колосился. Места-то у нас плодородные, особенно в Анцыбаловке. Если бы не… Для хозяйства там всё хорошо, для людей разве что негоже. Но племянник-то лоскатухинский и не жил там, неделю разве что выдержал и снова в город укатил, а после только наездами и никогда ночевать не оставался. Занятой больно. Тогда ж и остались одни старики в Анцыбаловке-то. Что ему, какой интерес со старыми-то. Зато дачники так и едут. Племянник-то все кресты да образа из дома свёз, чтобы, значит, дачникам угодить. Мол, вдруг они какие безбожники, и им не понравится, мол, как в церкви отдыхать. А много их было, и образов, и оберегов всяких.

— Одна иконка осталась, — сказала я, и голос у меня невольно дрогнул, потому что сразу вспомнилось, при каких обстоятельствах я впервые заметила её.

— Ну хоть что-то, — вздохнула старушка. — У нас-то при советской власти перво-наперво все иконы по домам собрали да сдали куда-то, чтобы, дескать, трактор купить. Кое-кто свои спрятал, вон, бабка моя, царствие ей небесное, но остальные, большинство, всё отдали, кто из страха, кому всё равно было. Церковь при кладбище была в Никитино, так её тоже сразу ликвидировали, попа с семьёй сослали, раскулачили. Большая семья была, добрые люди, отзывчивые. Но уж такие времена были. Был тут у нас во ту пору один товарищ, партиец, очень шустрый. Всё порушил, что раньше было. Хотел и болото осушить, да кто-то из кулаков, значит, его прикончил в лесу. Старый Лоскатухин тоже не особо верующий был, по молодости особливо. А потом вишь, как переменился. Особенно как батя его помер.

— Почему?

Бабка неопределённо передёрнула плечами, отказавшись отвечать.

— Что такое чаруса? — вдруг вспомнила я.

— Энто когда на болоте топь затянута травой да зеленью, как покрывалом, ну чисто полянка с цветами. Птицу-то выдержит, а зверя покрупнее да человека враз утянет. И поминай как звали. А ты чего спрашиваешь?

— Да так…

Мы помолчали, каждая думая о своём. Потом Галкина бабушка встрепенулась:

— А вот ты спрашивала про Лоскатухиных, что у них эдакого, особливого.

Ничего такого я не спрашивала, но благоразумно кивнула.

— Особенность у всех Лоскатухинских мужиков была — с раннего малолетства появлялась седая витушка справа на виске.

— Это не такая уж и редкость, — возразила я. — У моего папы, например, тоже седая прядь и тоже, кстати, на правом виске. А мы не Лоскатухины. Папа вообще сирота, его дед с бабушкой воспитывали.

Тут я замолчала, сообразив, что не к месту разоткровенничалась. Бабка с внучкой смотрели на меня в странном молчании, будто на их глазах на моей голове выросли ветвистые рога. Что бы я ни сказала, похоже, всё оборачивалось против меня. Всё трактовалось с суеверной точки зрения.

И здесь я сама себе изумилась, внезапно вспомнив, что всегда воспринимала папину седую прядку как само собой разумеющееся и никогда не интересовалась её происхождением. Кажется, она была у папы всегда. Во всяком случае, мама говорила, что это очень красиво, и шутила, что только благодаря эффектной седой пряди папу и заметила.

— У племянника тоже такая прядь есть? — почти не думая, лишь бы перевести тему с меня и моей родни и не погружаться в раскаяние от собственной невнимательности, спросила я. Но и тут не угадала — бабушка с внучкой удивлённо уставились сначала друг на друга, а потом обратно повернулись, хлопая глазами, будто к ветвистым рогам на моём лбу прибавилось вишнёвое дерево.

Однако дело было не во мне. Будто только что осознала это, Галкина бабка задумчиво протянула: «Вот ведь… Дык и не знаю я точно… Он же ж не какой-то шошеня-росшошеня, завсегда налысо бреется, мы даже думали, военный, что ли. Али бандит. Не разберёшь ведь тогда…»

Глава 17

И тут меня осенило. Вытащив смартфон, я быстро нашла нужную фотографию и продемонстрировала её бабушке с внучкой. Они молча и внимательно уставились на изображение и так же молча переглянулись. Только и делают, что переглядываются.

— Вам знаком этот человек? — спросила я. — Я сфоткала его в лесу, когда мы там с мамой ходили.

— Гуляли в лесу? — поразилась Галка, но бабушка шикнула на неё и потянулась за футляром с очками.

— Зачем тебе он? — спросила она, теперь уже вглядываясь в экран сквозь очки.

— Он очень странно появился, неожиданно. И так же незаметно ушёл, будто исчез. И ещё он нас предостерегал, чтобы мы не ходили к болоту.

— Я не могу… не могу сказать точно, — пробормотала бабушка почти шёпотом.

— И я не могу, я тогда слишком маленькая была. Я его плоховато помню, — начала было откровенничать Галка, но старушка снова цыкнула на неё.

— Кого его? — меня было не провести. — Мы с мамой сначала решили, что это Василий Фёдорович.

— Конечно, они ж родня дальняя, — снова чуть не проговорилась Галка, так что бабушка шлёпнула её по затылку. Девчонка аж зашипела от боли и принялась с насупленным видом растирать голову.

— Кто?

Галкиной бабушке совсем не понравились мои расспросы. Она сняла очки и откинулась на спинку стула, избегая смотреть и на экран телефона, и на меня.

— Ой, девочка, там так плохо видно всё, на этой твоей картинке. Ты бы у Василия сама спросила бы, что да как.

«Ой, Господя, зачем же фотофировать-то его было. Ой, страх!» — пробормотала она чуть слышно и, повернувшись к углу с иконами и зажжённой лампадкой, быстро перекрестилась. Она явно узнала кого-то даже в этой нечёткой фигуре.

— Это может быть местный лесник? — уточнила я.

— Сказанула тоже! — фыркнула Галка и покосилась на бабушку, но та была занята своими мыслями и только печально покачивала головой. — Отродясь здеся лесников не было.

Глаза девчонки загорелись, и она было придвинулась ко мне поближе, чтобы что-то сказать, но снова оглянулась на бабушку и плюхнулась обратно. Хотя по лицу её было видно, каких усилий от неё требуется, чтобы не проболтаться.

Хотя Галка со своей бабушкой однозначно не хотели мне помогать ничем, кроме разве что советами, я чувствовала себя с ними намного лучше. Я была не одна, мне поверили. И пусть даже мне придётся возвращаться в Анцыбаловку, я уже не ощущала этого ужасающего беспомощного одиночества. Даже страх немного притупился.

Видно было, что Галя неплохая девчонка, своеобразная, но в принципе добродушная. Если бы не местные суеверия и не бабушка, она точно помогла бы мне и рассказала всё, что знала.

— Может, она у нас переночует, ба? — услышала я шёпот Галки.

— Тссс, молчи, молчи, негодница! — зашипела в ответ старуха. Она определённо перестала мне нравиться. — Ты что, хочешь, чтобы она сюда притащилась? Как Онучковых тогда всех уманила? Тоже пожалели сиротку… Пусть к себе идёт. Судьба, знать, у неё такая. Нам не надоть!

— Что случилось у Онучковых? — бесцеремонно и прямо спросила я. Глупо притворяться, что я не слышала Галкино предложение и ответ на него.

Девочке с бабушкой стало неловко. Наконец Галина бабушка призналась:

— Да была тут одна семья, их дочку-то среднюю сманила, зараза, да успели, спохватились, вернули. А потом глядь, и они враз пропали. А дочка-то их средняя, которую, значит, спасли тогда, в училище, что ль, была, вернулась — а родни никого не осталось. Онучковы-то пожалели бедняжку, уж больно убивалась. К себе взяли, приютили. А она и их в ту же ночь и сманила…

— Откуда вы знаете, что это из-за той девушки?

— А из-за кого ж ещё-то? Коли она выбрала себе кого, не отступится, пока не приберёт. И кто рядом, тех тоже приберёт, не подавится.

— Кто она? Сирота?

— Лариска-то? Нет. Это она, тварь.

Меня эти недомолвки уже начали утомлять.

Все книжные девочки-детективы легко получали нужную информацию, не прилагая особенных усилий. И им не было страшно, даже когда услышанное переворачивало их мир с ног на голову. В жизни всё не так. И, похоже, прямого ответа я так и не получу.

По скупо сжатому рту, отчего кожа вокруг губ собралась гармошкой, становилось ясно, что конкретнее старуха ничего говорить не намерена.

Знали они все, местные, куда уходили люди целыми семьями и что с ними происходило. Но мне или кому-либо ещё ни за что не расскажут. Будто, если о зле не говорить и не замечать его, то оно само собой рассосётся, обойдёт стороной.

Глядя на упрямых деревенских, я судорожно обдумывала, какой вопрос и как задать, чтобы получить внятный ответ. Но моё молчание Галкина бабушка расценила по-своему и даже попыталась оправдаться:

— Ты уж не обижайся. Но ты нам чужая. И здеся чужая. Ты уедешь, а нам жить тут…

— И какое это отношение имеет к этой вашей истории? И как вам может навредить внятный рассказ про Лариску и Онучковых? — разозлилась я. — Вообще ничего не поняла. Кто-то сманил её в училище, и из-за этого она осиротела? Родственники были против образования? Или тоже сбежали учиться?

Небольшое преувеличение и перевёрнутый смысл немедленно сыграли свою роль. Я даже не ожидала такого успеха.

Бабка с внучкой уставились друг на друга в обалдении, мол, что тут можно не понять. И, конечно, им сразу захотелось растолковать глупой приезжей девчонке, какая тут приключилась страшная история. И все-то подробности они отлично помнили, не надо было притворяться.

Лариска, фамилию которой что Галка, что её бабушка будто невзначай избегали упоминать, была средней дочерью в местном семействе. Все сёстры были незамужние. Старшая только училище заканчивала, вроде даже замуж потом собиралась, как только жених из армии вернётся. А жених из Зелёново был. На танцах познакомились в клубе. Хороший парень, но после случившегося уехал, как мать ни просила остаться.

А младшая девочка совсем мелкая была, даже в школу не ходила. Семейство было хорошее, трудолюбивое. Отец даже почти не пил и никогда своих девок не бил. И мать была справедливая, с соседками не лаялась, хозяйство справно вела.

Жили они с краю деревни, ближе к лесу, к анцыбаловскому пути. Да что там! В Анцыбаловке все дома ближе к лесу. Жили не тужили, больше всех не жаловались.

А тут весна как раз была ранняя да дождливая. Потаяло всё, цвести начало. Молодёжь по вечерам гулянки стала устраивать до самой темноты. То в клуб всей гурьбой, то кино приезжает, то просто так на околице песни орут. Ну, как обычно всё.

Старшая-то, которая с женихом, дома сидела, честь блюла. Мелкая не доросла ещё. А Лариска как раз в возраст вошла, там с ребятами и торчала. И в Зелёново её хорошо знали. Никто сначала неладного не замечал. Да только раз подружки вернулись без неё, гомонят стайкой, а она следом плетётся, будто не с ними. В другой раз опять особняком. А ведь ей ближе всех идти-то было, от забора до околицы, считай, рукой подать. Спросили, мол, поссорилась, что ли, с девками? Зачем тогда с ними ходишь? Нет, отвечает. Не ссорилась. Всё как обычно. Да всё равно какая-то странная была.

А потом старшая-то проснулась что-то ночью. А они с Лариской в одной комнате спали. Так вот слышит старшая сестра-то, что Лариска встала, как есть в ночной сорочке, и в открытое окно-то с кем-то говорит. Тихо бормочет, не понять. И вроде отвечает кому-то, а никого не слышно. А потом — раз! — и в окно полезла, как была. А ночи-то ещё прохладные, роса ледяная. Сестра зовёт её, а та вроде и не слышит. Перемахнула через подоконник и была такова. Ну, сестра-то старшая завопила, весь дом переполошила. Выскочили все из дома, бросились за Лариской, поймали у задней калитки. А та будто снулая какая, смотрит и не видит, не узнаёт их. Вырывалась было, но вяло.

Так что её домой вернули, а потом глаз не спускали. Днём-то народу много, да даже к нам, в Зелёново, вместе с мамкой да сестрой ходила, одну никуда не пускали. А на ночь мать с ней ложилась, чтобы не случилось чего. Молодёжь сразу стала по домам сидеть, раньше ложиться. Кое-кто за ум взялся. Так что некоторая польза от этого была.

А потом придумали, чтобы Лариска при училище в общежитии жила, подальше от дома. На выходные-то возвращалась к родителям, а потом на перекладных обратно.

Отправили её, значит, и все вздохнули. Не хотели родителям говорить, что девку их боятся. И от подружек она отдалилась, и выглядела как-то не так. Вроде Лариска и Лариска. А какая-то всё же другая стала.

Но в училище-то опять, говорят, стала обычной. Училась нормально, троек мало было. Да только кто говорил, что она обычная? Те, что в общежитии с ней жили. А им откуда знать, какая она обычная-то?

И вот всё идёт чередом, да утром как-то соседи не слышат, чтобы в Ларискином доме жизнь кипела. Двери в дом нараспашку, да в сарайке скотина запертая ревёт. И не слышно больше никого, даже их собаки. В доме всё как есть, на месте и ценности, и одежда. Только постели примятые, видно, встали, да за собой не прибрали.

А ведь намедни ничего не говорили никому, что собираются куда-то уезжать или уходить. Да и скотину не бросили бы. А ведь все ушли, кто был: и отец с матерью, и старшая дочь, и самая мелкая. Никто ничего не слышал, никто ничего не видел. И следов никаких.

Поискали их, да без толку. Даже в лесу мужики с собаками искали, зря глотки драли. Никого не нашли.

В общем, сразу все поняли, что она их забрала, тварь эта. На самом деле сразу поняли. Лариску спасли, вернули, а ей голодно. Вот она всю семью и сманила.

Лариска, конечно, сразу домой примчалась, как узнала. Девка-то совсем молоденькая была. Растерялась. По дому ходит, воет, слёзы льёт. Толком даже документы какие собрать не может. Какая ещё родня где есть, не знает. Скотину-то соседи забрали, чтобы не подохла. Так что осталась Лариска совсем одна.

Жалко её было. Почернела аж от горя. Не ест, не пьёт, на крылечке сидит и плачет.

Ей бы на ночь дома запереться, переждать, а она ничего не соображает, мамку зовёт.

Онучковы наши, из Зелёнова, Лариску и пожалели. Дружили семьями, да и старшая сестра Ларискина часто у них оставалась, чтобы, значит, через лес домой не идти, если с парнем своим загуляется.

В общем, увели к себе в дом, накормили, постелили. Пусть, говорят, у нас переночует первое время, а там уж разберёмся.

Думали, что тварь-то угомонилась. Думали, не найдёт Лариску. Никогда ж Зелёново не трогала.

Вечером-то вроде ничего не было. Да и семейство долго не спало, всё сиротинушку утешали. Она уж и поесть смогла. Благодарила всё да плакала. Сама не своя, но тут-то понятно было, из-за чего. Ещё к Онучковым деревенские заглядывали допоздна, лишний раз на Лариску поглазеть, похожа на себя или не похожа. Все потом говорили, что будто бы ничего особенного не заметили, а то бы не ушли, не оставили Онучковых. Но, сдаётся, брехали, чтобы вины своей не чувствовать.

Днём предыдущим вроде с тогдашними Лоскатухиными договорились, что они с документами разберутся, а девчонку отправят в райцентр. Лариска с ними не разговаривала, Онучковы старались. Старый Лоскатухин потом говорил, что будто бы не хотели от него помощь принимать. Да без свидетелей всё, поди проверь, так оно было или нет.

Ночь прошла, никто не слышал.

А на следующее утро уже у Онучковых скотина ревёт. Тут уж все убоялись, никто не то что в дом, за забор зайти стремались, дождались Лоскатухиных. Да только ничем уже помочь там нельзя было. Всех увела. Вместе с Лариской.

А осталась бы Лариска в отчем доме, глядишь, всё обошлось бы. Даже если тварь увела бы девку, то только её одну, не целое семейство. Да если б из Анцыбаловки, так они ж к тому привычные. А тут аж в Зелёново притащилась.

Вот и вся история.

Милиция? Ну, что милиция. Приходили, смотрели, спрашивали. Дом опечатали. Документы там, деньги да ценности забрали, в сейф милицейский к себе, говорят, положили. А остальные вещи никто не брал! Ни тряпочки себе не взяли, ни табуреточки! Ничего не трогали, никогда!

Нет, милиция людей так и не нашла. Может, и не заводили никакого дела. Там с ними, как обычно, Лоскатухины разбирались.

— А с домами их что стало? Кто там живёт теперь?

— Да что ты, что ты? Кто ж в них по своей воле поселится-то? За Ларискиной семьи хозяйством Лоскатухины следили, как обычно. А Онучковых дом выждали положенный срок, да и сровняли с землёй. Проклятое место или не проклятое, а чтоб не пропадало, так колхоз велел всё засеять. Кормовое поле сделали, пусть и близёхонько к деревне, а хоть какой толк.