Помоги проекту - поделись книгой:
— А ты, деточка, из какого дома? — интересовалась старушка, плохо скрывая изумление от быстроты, с какой я поглощала её суп. В то же время она явно была этим же удовлетворена как признанием своих кулинарных талантов.
— Из Анцыбаловки она, — тут же буркнула девчонка, не дав мне и рта раскрыть.
Глаза бабушки потрясённо расширились, не то от сильного удивления, не то от страха. Она, похоже, не нашлась, что сказать, хотя продолжала улыбаться. Быстрый взгляд на внучку вроде бы успокоил её, лицо смягчилось.
Галка же, насупившись, лениво водила ложкой в своей тарелке и смотрела так, словно уже жалела о своём решении привести меня в свой дом. Может, она просто ревновала меня к своей бабушке.
Словно в подтверждение моим мыслям, она вдруг сообщила, хотя сама просила меня не болтать: «У Лоскатухиных опять… Вон, мамку её».
Только что широко улыбавшаяся старушка резко побледнела и отпрянула от меня так же, как до этого её внучка. Быстрый взгляд на Галку ясно дал понять, что теперь она совсем не одобряет внучкино приглашение.
— Тебя кто привёз? — уже без улыбки, серьёзно спросила она меня, словно в чём-то обвиняла.
— На велике она, — снова не дала мне и слова сказать Галка. — На Васильфёдорыча.
— А почему к нам?
Они разговаривали, будто меня здесь не было. Мне оставалось только переводить взгляд с одной на другую, чтобы не упустить, когда черёд наконец дойдёт до меня.
— Я почём знаю, — буркнула Галка и отвернулась. Её бабушка смотрела на внучку с лёгким укором. Видно было, что беспокоится за свою девочку.
Потом она повернулась ко мне, помолчала, оценивающе глядя прищуренными глазами, словно решала, вышвырнуть меня вон или сделать это чуть погодя.
— Колодец смотрела? — спросила наконец бабушка и тут же сжала губы, и совсем уже не выглядела приветливой. Я сначала выдержала паузу, ожидая, что за меня ответит Галка, но та на сей раз молчала и вообще делала вид, что ни при чём, ковыряя сосредоточенно какую крошку на скатерти.
— Мама с папой приоткрыли крышку, — начала было я, но старая женщина невежливо перебила:
— Про тебя спрашиваю.
Меня это немного покоробило, но всё же я лаконично ответила:
— Я нет, мама смотрела.
Тут старушке явно полегчало, она даже как-то расслабилась и выдохнула. Очевидно, опасности я уже не представляла. Но и симпатии не вызывала. Больше всего, как не трудно было догадаться, обитатели этого дома хотели выпроводить меня вон.
— Если вы что-то знаете, скажите мне, пожалуйста. Я сама всё сделаю, — взмолилась я, ненавидя себя за свой просительный жалобный тон. Ведь понимала, что разжалобить никого не удастся. Но просто так сдаваться тоже не собиралась. После еды сил сразу прибавилось, и страх как-то чуть-чуть притупился.
Бабка с внучкой молча переглянулись. Потом обе точно так же одинаково посмотрели на икону в углу. Старушка беззвучно пошевелила губами, будто советуясь со святым, и остро глянула прямо мне в глаза:
— Сама и сделаешь! Сделаешь?
Не очень-то мне это понравилось, но делать нечего. Не прогнали из дома, накормили — и на том спасибо. Хотя бы с голоду не умру и в конце концов хоть что-то узнаю об этом дурацком месте. Я справлюсь. Я смогу.
Так я подумала и без прежней симпатии кивнула бабушке, что готова слушать.
— Вот настырная, — пробормотала едва слышно старушка.
Мне было всё равно, что она обо мне думает. Настырная, невоспитанная, приставучая, руки перед едой не моет… Лишь бы рассказала, объяснила хотя бы немного из того, что навалилось на меня.
Бабушка Галины рассказывала немного путано, перескакивая с одного на другое, сначала о том, что казалось важнее, и как наплывали воспоминания, потом спохватывалась и добавляла что-то к уже сказанному, сообразив, что какие-то события, само собой разумеющиеся для местных и им всем известные, для меня тайна. В то же время она старалась не сболтнуть лишнего, чтобы ненароком не навредить себе и внучке, только вот, похоже, сама не очень понимала, а что именно является лишним.
И вот что я от неё узнала.
Дед Евгений Лоскатухин стерёг место. Он первый заметил, что ближайшие к нему дома обезлюдели. Вдруг выяснилось, что жившие там семьи просто исчезли, оставив всё имущество, скотину, птицу. Сначала один дом, потом другой просто опустели. Хотя точно нельзя было сказать, взяли эти люди какие-то ценности с собой, потому что никто в их домах не лазил. Дед Евгений самолично распределил живность по соседям, а дома закрыл. Никто особо не лез к нему по этому поводу. Может, хозяева просто уехали, а его попросили позаботиться об их имуществе.
Но сразу после пропажи второй семьи старый Лоскатухин вызвал мужиков из Зелёново. Они снесли сруб старого колодца на его участке, а вместо этого положили сверху огромную дубовую крышку, какую одному человеку, особенно такому пожилому, как дед Евгений, было поднять не под силу. Крышку эту везли откуда-то на тракторе, старик её специально заказывал у какого-то одному ему известного мастера, не из местных.
— Погодите-ка. И что же, никто их не искал, тех, кто пропал? — поразилась я.
— Ну-у, — протянула бабка уклончиво. — Родня, может статься, и искала. У кого была родня. Но в Анцыбаловке-то обычно жили те, у кого только они и были на белом свете.
—
— Такова, стало быть, их доля. Ушли — значит, ушли. Что им суждено пережить, то и будет, а нас не касается.
Я поняла, что последнее сказано не только и не столько о несчастных жителях Анцыбаловки. И в груди поднялась душная волна возмущения из-за несправедливости, но усилием воли я подавила её.
А старушка пожевала губами и тихо добавила:
— Вертаешь их, а они уже и не они вовсе.
— В смысле,
— Не те, что ушли. Лучше и не вертать. Для всех лучше.
— Почему? — настойчиво переспросила я. Лицо бабушки сморщилось, будто я брызнула в неё лимоном.
— Точно не скажу, — всё же решилась ответить она. — Сказывают, будто вселялся в них кто.
— Они были как зомби? — уточнила я.
— Какая ещё зомбя? — не поняла старуха. Галка прыснула, но тут же замолкла под суровым бабкиным взглядом. Я подумала, что, когда я уйду от них, Галке достанется по первое число. Но меня это, по правде сказать, мало касалось.
— Ну то есть как одержимые? — чтобы не провоцировать конфликт между родственниками прямо сейчас, снова предположила я.
— Не могу сказать. Что-то не то в них было, не ихнее.
Потом в Анцыбаловке никто уже бесследно не пропадал. Просто уезжали, и в течение двух лет большинство жителей деревни переселились в другие места: кто в соседние сёла и деревни (но не в Зелёново), кто вообще в город подался. Кто-то пытался сдать свои дома дачникам, но те тоже не задерживались. Никто не мог объяснить, почему так произошло. Просто не хотели жить в Анцыбаловке, и всё. К тому же связь здесь всегда была плохая, а кому сейчас интересно без телевидения, мобильной сети и интернета.
Да и с живностью проблемы появились. Люди не пропадали, а птица, мелкие домашние животные вроде кошек и собак постепенно все исчезли. Думали на лис или куниц, ловушки и капканы ничего не дали. Да и собаки молчали. В итоге все оставшиеся жилые дома обнесли крепкими заборами, через которые хищникам из леса точно не пролезть. Понятно, что запоры и замки делали чисто символические. Вряд ли какая-то лиса оказалось бы настолько сообразительной, чтобы, не найдя щель в заборе, войти на участок через калитку, откинув крючок.
— Но сейчас-то у одной из местных старушек есть, кажется, куры, — вставила я со знанием дела.
— Это у какой такой местной старушки, как звать, с какого дома? — удивлённо нахмурилась Галкина бабушка. Непонятно было, что больше её взволновало и удивило: наличие кур или наличие живой старушки в Анцыбаловке.
— Ну… Не знаю точно. Мне мама говорила, — уже не так уверенно добавила я.
Недоверчиво улыбнувшись, бабушка покачала головой.
Нет там никаких кур.
Глава 16
Дед Евгений продолжал следить за опустевшими домами. Хотя следить — это одно слово. Некому было здесь воровать. Ни гостей, ни туристов, ни дачников. Оставшиеся в Анцыбаловке жители все достигли уже пенсионного возраста, и на работу им не было необходимости ездить.
Своих домашних животных у старого Лоскатухина не было. И жил он давно один. Жена рано умерла, все родственники разъехались кто куда. Своих детей у него не было, но иногда приезжал племянник из города, которому всё имущество деда Евгения в итоге и досталось.
Евгений Петрович Лоскатухин человеком был хозяйственным, малоразговорчивым, пустой болтовни не любил и соседские посиделки не жаловал. Никто не знал, чем он живёт, но дед регулярно ездил в любую погоду на велосипеде в Зелёново за продуктами, яйца и молоко покупал в Анцыбаловке, когда тут ещё держали скотину вроде коз. Новшеств особо не любил, и это он сделал всё, чтобы лишний раз не привлекать внимание к деревеньке. Когда всем населённым пунктам ставили обязательные телефоны связи с экстренными службами, он внезапно развил бурную деятельность, благо оставшиеся в Анцыбаловке старики ничем особо не интересовались и привыкли во всех хозяйственных вопросах полагаться на него. Только активность старого Лоскатухина почему-то была направлена на полную изоляцию родной деревни. Он протестовал против телефона так, будто это делалось на его собственные деньги. Правда, тут он битву с властями проиграл: линию провели, телефон поставили, вбив столб прямо рядом с его домом.
Я, услышав об этом, очень удивилась. Никакого столба, а уж тем более телефона ни рядом с нашим домом, ни вообще где-либо в Анцыбаловке я не видела, и хозяин дома о нём не упоминал, и родители тоже.
Но оказалось, что и не могла увидеть. Неделю провисел аппарат, а потом зарядили дожди, и место вокруг столба с телефоном затопило так, что к нему было не пробраться при всём желании, а желания ни у кого не возникало. В какую-то ночь после ливня столб просто рухнул на землю. Конечно, можно было вызвать ремонтную бригаду и всё восстановить, но поскольку этим обычно занимался Лоскатухин, то столб так и остался валяться на земле, в размокшей жиже. А потом его затянуло внутрь. То есть банально засосало образовавшееся от зарядивших дождей болото.
А когда погода наладилась, земля высохла, попёрла трава, то от столба с телефоном не осталось даже воспоминания. Формально, по документам, связь с Анцыбаловкой существовала. Но на самом деле её не было совсем.
Я невольно вздрогнула, представив себе, что там, под землёй, телефон продолжает работать. Я не знаю, имеется ли у таких аппаратов обратная связь, но если существует, то что будет, когда кто-нибудь вздумает позвонить в Анцыбаловку, чтобы, например, предупредить о чём-то? Будет ли слышен телефонный звонок сквозь толщу земли?
— А куда делся сам дед Евгений? — выслушав рассказ бабушки, спросила я. Та махнула рукой:
— Да прямо вот здеся он помер.
— Прямо вот здесь? — переспросила я поражённо, оглядывая уютную комнату.
— В Зелёново, — уточнила Галка, прыснув от смеха. Старушка снова очень неодобрительно посмотрела на внучку, но замечание делать не стала, просто продолжила:
— Так я ж и говорю, прямо здеся. Приехал, как обычно, за провизией, да и прихватило его. Сердце, говорят. И врачи не успели, уж скончался сразу. А Пират-то его плакал, скулил, бегал, бегал. Скучал, значит, по хозяину.
— Пират? — я уже окончательно запуталась. В голове предстал абсурдный образ пиратского капитана Джека Воробья, мечущегося перед зелёновским магазином в полном обмундировании и скулящего. Но почему-то эта сцена меня не рассмешила.
— Да пёс его. Здоровущий, никого к себе не подпускал. Побаивались его, хотя он не трогал, не лаял никогда.
— В Анцыбаловке вообще никто не лает, — буркнула Галка.
— Да, это удивительно! Такая тишина стоит! — подтвердила я.
— Да ничего удивительного, — снова отмахнулась старушка, но объяснять свои слова не стала.
— И что стало с этим Пиратом?
— Кто его знает. Сгинул. Его ж к себе брать побоялись, уж больно суровый зверь. Подкармливали, но он брезговал, не ел. Не приучен. А где питался, не понять. В лесу охотился, должно быть. А потом как-то враз пропал. Может, пошёл хозяина искать. Собаки — они верные. Как раз пропал перед приездом лоскатухинского племянника-то, который наследник.
— Погодите-ка, вы же говорили, что у Евгения Лоскатухина не было домашних животных и жил он один. А теперь, оказывается, не один, а с собакой.
— Так разве ж это скотина или кура? Скажешь тоже! Это ж почти как человек ему был. Он его кутёнком на болоте-то и выловил. С мешка прямо и снял, в котором помёт топили. Остальных-то утянуло, а энтово успел, стало быть.
— А чего Лоскатухин на болоте делал? — удивилась я.
— Смотрел. У них все смотрели, Лоскатухины-то.
— Что смотрели? — не унималась я.
Бабка неохотно рассказывала, будто через сито цедила:
— Да место-то ваше гнилое, поганое. Всегда было, потому и Анцыбаловка.
— Анцыбал — это ж чёрт болотный, — подсказала мне Галка, видя моё недоумение. Старушка сверкнула на неё глазом, быстро, как-то по-птичьи перекрестившись, и девчонка опять замолчала.
— Говорю, всегда нечисто было. На моей памяти пять раз вымирала, да власти-то всегда заново селили. Мол, чем новые дома справлять молодёжи, дешевле старые использовать. Никто понять-то не мог, куда семьями съезжают. И работа была, и хозяйство наладили, и нате вам. Только Лоскатухины там и жили. Как дома Лоскатухин, который самый старший мужик, так в Анцыбаловке житьё налаживается. Как уезжает, в армию там или куда ещё мужиков отправляли, на работы какие, так наперекосяк всё. Дед Евгений последний был. Батя его инвалид был одноногий, когда совсем плох стал, пока сын не вернулся, даже в Зелёново не ездил, только к лесу доковыляет и обратно. А как Евгений-то вернулся с армии, так сразу дядя Петро и преставился. Ослобонился, значит.
Старушка покачала головой, будто осуждая его за это.
— Лоскатухиных уж и язычниками прозывали, и антихристами…
— Атеистами, — подсказала Галка.
— Только не были они ни теми, ни теми.
— А кем были?
— Кто его знает, как это прозывается… Не дозорные, не сторожа… Только дело своё знали. Тута когда помещик был, то вместо наказания в Анцыбаловку ссылал. Добрый был человек. Считай, человека судьбе предоставлял. Места-то у нас знатные, кто работать хочет, тот живёт припеваючи. Да и лодырю перепадёт. А тут уж… Все под Богом ходим. Ну и как с Лоскатухиным договоришься, конечно. Они суровые были, проступков не спущали.
Я ещё раз оглядела видавшую много поколений Галкиной семьи комнату и задала сам собой напросившийся вопрос:
— Если Лоскатухины жили чуть ли не с самого основания деревни, то почему у них такой небольшой дом? И выглядит он гораздо новее вашего!
— А, это тоже история. Как дядя Петро-то помер и Евгений один остался, он сразу, стало быть, старый дом отцовский, родовой, и снёс. Тот ещё крепкий был, широкий, для всей семьи, как раньше строили. И не пожалел родного гнезда, и бревна не оставил. Пригнал каких-то мужичков с других деревень, матерьялы они с тех мест привезли, наш лес не трогали, и срубили новый дом. Все ещё удивлялись, что первым делом подвал-то старый засыпали и новый рыть не стали.
Так что дом-то, считай, на одного Евгения строился, будто он сразу знал, что детей у него не будет и много места-то и не надоть. И что жена рано уйдёт. Он долго не женился, все уж поговаривать начали, что не дело это — молодому мужику одному жить.
Никто из тутошних не больно-то хотел родниться с Лоскатухинами, и те жён всегда брали со стороны, хотя те всегда жили хорошо, даже в самые лихие времена, не голодали, и мор обходил стороной их дом и скотину. Все мужчины их, хоть и не особо видные, отличались крепким здоровьем и выносливостью, не пьянствовали, не курили, баб своих не лупили, а всё же ни одна девушка, даже самая неказистая, не рвалась войти в их семью. Да и что рваться, коли с жёнами у Лоскатухиных не сильно ладилось: рано мёрли, буквально на пустом месте косила их то болезнь, то несчастье какое. Мужики лоскатухинские, получается, все крепкие, а из баб ни одна до преклонного возраста не дожила.
Поделиться книгой: