Болотница

Я опустила тетрадку на колени и задумалась.

Не под интернет-яблоню ли закопан оберег? В запущенном саду она единственная была наименее подвержена вредителям и выглядела более ухоженной. И яблоки на ней были очень вкусные.

Что же за Анцыбаловка такая, деревня без упоминания на карте. Зачем вообще её построили?

Та противная девчонка в магазине сразу сказала, что мы из нечистого места. Галина. Нет, Галка.

Я твёрдо решила найти её и допросить. Почему-то была уверена, что она-то мне всё расскажет. Особенно, если увидит, что я одна.

Наскоро покидав обратно в короб разбросанный по траве хлам, я волоком подтащила его к сараю и почти пинками затолкала внутрь, чтобы в случае внезапного дождя (ну, а вдруг?) или ещё какой сырости не испортить содержимое. Себе я взяла только тетрадку-дневник. Потом, поколебавшись, добавила брошюрки с закладками.

А сама всё это время напряжённо размышляла.

Как далеко могла уйти мама?

Наверняка в кармане маминого сарафана остались ножницы и моток красной ленты. Вдруг она оставила для себя (или меня) метки? Надо обязательно проверить.

А потом я вдруг подумала: что, если это розыгрыш? Что, если родители захотели меня таким образом наказать за что-то? Проучить? Они сговорились, завезли меня в глушь, где не ловится сеть, специально напугали всякими россказнями, зная, что я поведусь. Потому и папа так спокоен. И сидят сейчас где-то в том же Зелёново и смеются надо мной.

Вот было бы здорово, если бы они так зло подшутили надо мной! Правда, я бы совсем не злилась. Даже наоборот, прикинулась бы несчастной овечкой и всю оставшуюся жизнь шантажировала бы их.

Размечтавшись, я почти совсем уже успокоилась, если бы память услужливо не подкинула бы мне мамино лицо с чужими не моргающими глазами и странной улыбкой. Меня будто снова окатили ледяной водой. Даже если бы родители оба одновременно сошли с ума, никогда бы они так не поступили со мной. Зачем я себя обманываю? Такие розыгрыши бывают только в кино.

А разве бывают бродячие утопленницы из болота?

Со мной же никогда ничего не происходит!

Почему же произошло?!

Глава 14

Дневник и паранормальные брошюрки я сложила на столике у своей кровати, поверх моих привезённых фэнтезийных книг.

На всякий случай, если вдруг мама вернётся и опять будет мамой, я написала на обороте какой-то найденной в ящиках кухонного шкафа инструкции, куда и зачем иду, а записку приколола булавкой на самом видном месте.

С ломом я расставалась с большой неохотой, но всё же решила, что лучше его оставить. Я припрятала его в кустах, у забора рядом с калиткой. Тут мне пришла в голову мысль, что лом можно заменить какой-нибудь дубинкой или просто палкой покрепче, но ничего такого мне на глаза не попалось. Оставалось надеяться на то, что в драку мне вступать не придётся.

Чтобы взять мамину сумку, мне пришлось опять зайти в её комнату. Сердце колотилось, как сумасшедшее, когда я, сделав глубокий вдох и задержав дыхание, как перед прыжком в воду, пулей влетела в спальню, схватила сумку и выскочила в коридор, захлопнув за собой дверь.

Мама всегда бросала свою сумку раскрытой в прихожей или, как в этот раз, при входе в комнату и никогда не запрещала что-нибудь брать из неё, разве что с обязательным условием заранее ставить об этом маму в известность. Но раньше у меня никогда не было повода самой рыться в её вещах, потому что мама всегда была рядом и всегда можно было попросить непосредственно её саму.

Я достала мамин кошелёк, посмотрела, сколько там денег, решила, что буду тратить, если понадобится, самый минимум, и поглубже запихнула кошелёк в карман шортов. А сумку, быстро приоткрыв дверь, вернула в мамину спальню. В конце концов, там были мамины документы. Не очень-то хорошо, чтобы они валялись на виду, даже в такой глухой деревне.

На улице, как обычно, стояла давящая тишина. Здесь было очень солнечно и очень чисто. Как бывает чисто только там, где некому мусорить. Ни следов от машин, ни бумажки, ни банки из-под пива.

Всё вокруг больше напоминало декорацию к какому-то фильму про деревенскую жизнь, откуда давным-давно уехала съёмочная бригада вместе с актёрами. Словно в середине съёмок закончились деньги, и никому не нужна стала вся эта бутафория. Выглядит похоже на реальность, а зайди за угол — там простая некрашеная фанерка, подпёртая палками.

Только вот здесь всё по-настоящему, никакой фанеры. И даже люди живут.

Я подошла к участку Василия Фёдоровича и заглянула за забор. Никого не было видно. Если бы я не знала, что здесь живут, сама ни за что не догадалась бы. Придётся стучаться в дом.

Калитка была не заперта. Я вошла с некоторой опаской, но рыжей собаки нигде не было видно, никто не бросился на меня с лаем. Собравшись духом, я почти бегом преодолела расстояние от калитки до дома, взлетела на крыльцо и решительно постучала.

— Одолжите мне велосипед! — выпалила я, едва Василий Фёдорович открыл дверь. Он молча и изумлённо уставился на меня, а я быстро добавила. — Пожалуйста! Я заплачу́.

И решительно раскрыла мамин кошелёк. Я понятия не имела, сколько надо оставлять денег в залог и вернут ли мне их.

Василий Фёдорович выглядел очень неприветливо. Его губы сжались в узкую полоску, серые, будто выцветшие, глаза под седыми бровями колюче пробуравили меня, и старик… захлопнул перед моим носом дверь.

Я была так ошарашена, что пару минут даже не сдвинулась с места, тупо глядя на облупившуюся краску на деревянной двери. Потом медленно развернулась и стала спускаться с крыльца, стараясь не заплакать. Только не при этом гадком старике. Наверняка он сейчас смотрит из-за занавески и смеётся надо мной. А может зря я про деньги сказала…

— Куда пошла? — грубо рявкнул старик, выводя велосипед из-за своего дома. Оказывается, он просто ушёл через заднюю дверь в сарай, где хранил своё транспортное средство.

— Держи. Не сломай. Покатаешься — вернёшь. Если сломаешь, сама чинить будешь.

И, не слушая моего благодарного лепета, снова ушёл в дом, так же хлопнув дверью, мол, разговор окончен.

Псина обнаружилась опять на выезде из деревни. Я ей даже обрадовалась.

— Приветик, собачатина, — поприветствовала я ленивую животину, но та никак не отреагировала на меня. Я с трудом удержалась от желания немного подпихнуть её ногой, чтобы хоть чуть-чуть расшевелить.

Хотя никакой другой дороги из Анцыбаловки в Зелёново не существовало и не было никакой возможности заблудиться, я всё равно очень боялась, что не доеду. Когда мы шли пешком с мамой, мы болтали и смеялись, и никуда не спешили, и путь через лес казался интересным и даже красивым. Сейчас я хотя и ехала на велосипеде, но в полном одиночестве, и дорога совсем не выглядела теперь приветливой и безопасной. Я постоянно оглядывалась, чуть не падая с велосипеда, потому что мне всё время казалось, что сзади раздаётся хруст шагов или даже шуршание шин. И густые кусты таили в себе опасность. Там мне мерещились тёмные неясные фигуры, которые могли выпрыгнуть перед самым моим носом и утащить меня неизвестно куда. И никто бы не спохватился, не стал бы искать. Да и не нашёл бы.

Я пробовала петь во весь голос и даже выкрикивать: «Я не боюсь! Я вооружена! Я владею кун-фу!» Последнее было откровенной ложью, к тому же я не была уверена, что те, кто мог бы выпрыгнуть на меня из леса, вообще знали что-то о восточных единоборствах и тем более — как они называются.

И ещё из-за одиночества и полной тишины в голову постоянно лезли разные дурацкие мысли, которые отнюдь не поддерживали, а даже совсем наоборот. Такое впечатление, что за всю свою предыдущую жизнь я запоминала только обиды, ссоры и неудачи, яркие картины которых наплывали одна на другую, только усиливая моё отчаяние. В другой бы раз я только посмеялась над историей, произошедшей, когда мне было года четыре: папа съел оставленное для меня яблоко, и я жутко на него обиделась и ревела полдня, хотя обескураженный папа немедленно притащил из магазина целую корзинку точно таких же яблок. Сейчас же словно кто-то злой подленько нашёптывал мне на ухо: «Вот он всегда был такой! Сделает, как ему хочется, и о других не думает!»

Потом я вспомнила кучу обид, глупых и незначительных, когда виноватой оказывалась мама.

Удивительно, но весь этот чёрный негатив только придавал мне ярости, которую я вкладывала в кручение педалей, а заливающие голову воспоминания совершенно вытеснили страх, поэтому я даже вздрогнула, когда из-за деревьев показались крыши крайних домов Зелёново.

Тут словно кто-то усилил громкость: сразу защебетали какие-то птицы, зачирикали воробьи (их-то ни с кем не перепутаешь), гавкнула собака.

Я влетела пулей на главную площадь, если можно так назвать этот пыльный пятачок, расположенный в центре деревни, ровно на пересечении двух улиц. Последним моим воспоминанием на тот момент был неприятный случай, испугавший равно и меня, и маму, когда я потерялась в большом торговом центре, где в тот день была какая-то особенная распродажа, привлекшая кучу народу. Я отчётливо помнила ощущение, когда вокруг меня вроде бы много людей, но я будто нахожусь в каком-то вакууме, невероятно одинокая, лишённая поддержки и помощи, не знающая, куда бежать и что делать, потому что спасителем и помощником была мама, навсегда, как мне тогда казалось, сгинувшая в этой незнакомой толпе, которой до меня нет никакого дела.

Сейчас я испытывала ровно те же чувства. Только теперь мои слёзы и отчаянные крики не спасут ни меня, ни маму.

А что спасёт? Кто спасёт?

Галка?

Глава 15

Я не имела никакого представления о том, как буду искать эту девочку. Но настроена я была решительно, и ничто не останавливало меня, чтобы зайти в каждый дом в Зелёново, пока не встречу Галку. Домов было не так уж много, обычных людей я вообще не боялась и не стеснялась. Раньше, возможно, я даже подумать о таком не могла, но не теперь.

Остановив велосипед напротив магазина, я сосредоточилась и постаралась вспомнить в мельчайших подробностях наш с мамой прошлый визит в Зелёново.

Вспоминать о маме было очень больно, и глаза защипало, но я стиснула зубы и не дала себе раскиснуть. Вот противная девчонка выкрикивает нам гадкие слова (как теперь понятно, справедливые), вот продавщица шугает её, и Галка, прижав к груди покупки, бежит со всех ног по улице…

Теперь я вспомнила направление, оседлала велосипед и медленно покатила по пыльной дороге, прислушиваясь к обыкновенным деревенским звукам: где-то гремело радио, лаяла собака, жужжала пила, какой-то малыш требовал маму.

Обычная живая деревня.

Я уже собралась останавливаться и начинать обходить дворы, когда мне необыкновенно повезло: через три дома от меня, вынырнув откуда-то из-за кустов всё в том же застиранном сарафанчике и с тем же растрёпанным сальным хвостиком, та самая девчонка направилась к калитке с видом собственницы. Совершенно ясно было, что это её родной двор.

— Эй! Постой! — крикнула я, нажимая на педали. Голос сорвался, и я попробовала снова. Обращаться по имени сходу в голову не пришло. И как бы я звала её: Галка? Галина? Галя?

Девочка повернула голову, увидела меня, и глаза её широко раскрылись вместе со ртом. Она явно была удивлена и никак не ожидала такой встречи.

Я видела, что сейчас ей больше всего хочется сбежать от меня, но она опоздала: я уже соскочила с велосипеда и торопливо волокла его за собой к калитке.

— Привет! — запыхавшись, по инерции проявила я вежливость.

— Ага, — неопределённо буркнула девчонка, немного приходя в себя и оглядывая меня с ног до головы. — Чё тебе?

— Помнишь, тогда ты говорила, что Анцыбаловка нечистое место?

Галка, не понимая, к чему я клоню, приготовилась к обороне и насупилась ещё больше. Но с вызовом вздёрнула подбородок:

— Все наши знают, что нечистое место!

— Теперь и я знаю…

У меня опять, помимо воли, сдавило горло, и я замолчала, сжав зубы и изо всех сил стараясь не зареветь. Только не при этой девчонке!

Она же внимательно посмотрела на меня и убрала руку от калитки, в которую всё это время стояла вцепившись, чтобы чуть что дать дёру.

— Ты в чьём доме-то живёшь-то? У Лоскатухиных?

Я не знала. Папа, кажется, ни разу не упоминал фамилию владельца дома, у которого его снял. Даже по имени никак не называл, при мне, по крайней мере.

Но потом я вдруг вспомнила, что среди бумаг с чердака встречалась такая фамилия, и кивнула.

— С колодцем? — уточнила Галка. Я снова кивнула.

— Ты… Вы его… открыли?

— Да.

Девчонка изменилась в лице и отступила от меня на шаг, как от заразной. Рука её непроизвольно снова вцепилась в спасительную калитку.

— То есть не совсем открыли, приподняли крышку, — неизвестно почему уточнила я.

— Воду оттуда брали?

— Нет. Только моя мама…

— Забрала её? — перебила Галка, во все глаза глядя на меня.

— Что? В смысле? — не поняла я.

— Мать твою забрала, так? Она забрала твою мать, так ведь? — в девчонке боролись любопытство и страх. Она подалась от меня чуть назад и ждала ответа, вся напряжённая, готовая сорваться с места и немедленно убежать прочь. И этот её страх напугал меня.

Тут тёплым дуновением ветра из Галкиного дома донёсся запах борща. В ответ на него громко откликнулся мой желудок. Я вспомнила, что нормально не ела с тех пор, как пропала мама.

Галка внимательно посмотрела на меня, поколебалась и, наконец, решительно тряхнув головой, предложила: «Иди поешь. Только не болтай при бабке!»

Она распахнула передо мной калитку, проследила, что я аккуратно поставила велосипед, прислонив его к забору и ничего не помяв, и тщательно заперла засов. Потом зашагала к крыльцу.

Ожидая увидеть на участке груду ржавого металла или другого мусора и не увидев в итоге ничего похожего (участок был самый обычный, ухоженный, без особенностей), я всё равно вошла в дом с некоторой опаской. Девчонка была какая-то непромытая, и я боялась, что и живёт она в не слишком чистом месте, и бабушку её представляла неопрятной старухой.

— Галина — это ведь «курица» по-итальянски, а Галка — совсем другая птица, — неизвестно почему подумала я. — От курицы хоть прок есть. А от галки?

Каково же было моё удивление, когда мы через тёмную полупустую прихожую (или как там в деревенских домах называется) прошли в дом и оказались в небольшой и чистой комнате, где невысокая и очень опрятная старушка в белоснежном платочке на белоснежных же волосах хлопотала у стола, накрытого скатертью с кистями. При виде меня она расплылась в широкой беззубой улыбке, потом спохватилась, быстро пошарила на столе, прикрыла рот ладошкой и уже через секунду сверкала зубами.

Тут я вспомнила, как выгляжу сама, в пыльной одежде, с утра не умытая и не причёсанная, и мне стало стыдно за свои мысли.

— Галочка, ты ж подружку привела, умничка!

— Не подружка она мне никакая, — буркнула Галка. — Поесть ей надо.

Не обратив внимание на бурчание внучки (или правнучки?), старушка захлопотала, усадив меня за стол, сунула в руку ложку и с умилением смотрела, как я жадно, изо всех сил стараясь соблюдать приличия, поглощаю вкуснючий борщ, закусывая огромным ломтём чёрного хлеба. От голода мне казалось, что я никогда в жизни не ела такого обалденного супа.

Украдкой я рассматривала комнату. Сразу было видно, что в доме жили многие поколения и не бросали его на зиму. По стенам над обязательным ковриком с плывущими по лесному озеру лебедями висели чёрно-белые фотографии нарядно одетых по случаю визита к фотографу мужчин и женщин. Полноватый парень в военной форме. В рамки фотопортретов были вставлены современные цветные снимки каких-то застолий, чьих-то младенцев. Такие же снимки украшали сервант. Я разглядела и Галкину фотку, где она мелкая с огромным букетом гладиолусов и двумя шарами белых бантов насупленно глядела в камеру, всем своим видом показывая, что не рада идти первый раз в первый класс, вопреки украшавшей снимок надписи. Сервант, конечно, вмещал в себя кучу безделушек и обязательный сервиз с аляповатыми цветами, а между тарелками стояли хрустальные бокалы.

Угол комнаты украшала потемневшая от времени старинная икона, стоявшая на особой полочке в окружении искусственных цветов и сухих веточек вербы, перед ней едва теплилась подвешенная лампадка. И прямо под иконой в красном углу стоял старый телевизор, квадратный, пузатый, с растопырившейся антенной.

Значит, телевидение в Зелёново было.

Никто не собирался уезжать, бросать этот дом, никто не боялся здесь жить.