Болотница

Папа, сам городской житель, обожал такие глухие деревенские места. В детстве его самым ярким, самым, наверное, счастливым воспоминанием была жизнь вместе с дедушкой и бабушкой в отдалённом селении, где не было ни телефонов, ни телевидения, ни электричества, ни водопровода. И людей там тоже особо-то и не было. По старинке дома отапливались печами, а с наступлением сумерек все просто-напросто ложились спать. Маленькому мальчишке всё казалось замечательным приключением: и катание на лошадях, везущих телегу с сеном, и колка дров для печи, и баня, и даже работа в огороде. Поэтому папа был уверен, что нам с мамой в любой глуши будет так же весело, как было ему в детстве. Даже понятия не имею, почему мама никогда его в этом не разубеждала. Иногда взрослые поступали совершенно нелогично, как я уже не раз говорила.

Вспомнив о папе, я оставила чашку, перепрыгнула через побеждённую коробку и побежала на интернет-яблоню звонить ему.

В трубке так дико трещало и шипело, что гудки были едва слышны. Не хватало только, чтобы телефон сломался.

Я начала плакать ещё до того, как услышала родной папин голос.

— Вичка, извини, доченька, я очень сильно занят, — не дав мне и слова сказать, сразу начал озабоченно тараторить папа. Голос его то словно приближался, то удалялся, как бы волнами. Связь была отвратительной. — Что? Что ты говоришь? Очень плохо слышно. Треск один. Мы с мамой разговаривали недавно, всё у неё спроси. Целую. Отдыхай! Пока! — и папа отключился.

Не веря своим ушам, я снова набрала его, но номер уже был недоступен. Как мама могла с ним недавно разговаривать? Недавно — это когда? Вчера? Сегодня?

Я сразу же набрала мамин номер. Вызов шёл, но ни гудков, ни даже потрескиваний слышно не было, только тишина. А потом всё просто прекратилось. Будто я и не звонила никуда. Мне даже пришлось зайти в список недавних вызовов, чтобы убедиться, что мне ничего не привиделось.

Теперь я осталась совсем одна. И решать проблемы я тоже должна одна.

Я было подумала обратиться в полицию, но ясно представила, как деревенские полицейские слушают мой сбивчивый рассказ про ушедшую сегодня ночью в лес и до сих пор не вернувшуюся маму, про то, что в неё кто-то вселился, что папа сказал не беспокоиться и что он с ней разговаривал, что у мамы есть мобильный телефон, но всё равно она в беде. И как они переглядываются и не отпускают меня домой, как начинают задавать вопросы про моё здоровье, как отвозят меня в больницу и обследуют, словно психически больную, как вызывают папу, а ещё раньше какую-нибудь службу опеки… И никто-никто в это время не предпринимает ничего для спасения моей мамы…

Тут я разозлилась, что всё так несправедливо; разозлилась на маму, что она позволила так дурацки собой овладеть; на папу, что он отмахнулся от меня, будто дурацкая его работа важнее дочки; на дурацких соседей, которым наплевать; на дурацкий колодец, из-за которого всё так вышло…

Пулей слетев с дерева, я с ломом наперевес бросилась к проклятому колодцу и принялась с остервенением бить крышку. Я била и била, лупила и кричала, и плакала, пока не выбилась из сил.

Малина с куста немного меня утешила. Нигде я не видела такой сочной, крупной ягоды, пригибающей ветки куста аж к самой земле. И совсем не червивая, и даже обычных для малинника клопов нет.

Наверняка в этом есть какая-то магия, из-за близости проклятого колодца. Даже в местном лесу, мне кажется, такой крупной ягоды не было.

Подумав о магии, я сразу вспомнила про плетёную коробку с чердака. Удивительно, сколько сил я потратила на то, чтобы достать её, и так быстро забыла про неё.

Всякий раз неожиданно начинавший гудеть холодильник нервировал меня, поэтому я решила продолжать осмотр на улице.

Волоком протащив коробку через порог и ступеньки из дома на улицу, поближе к интернет-яблоне, я поднатужилась и перевернула плетёный короб, высыпав содержимое прямо на траву.

Поднялось облачко пыли и трухи, заставившее меня расчихаться.

Вперемешку в траве валялись мотки пеньковой верёвки, завёрнутые в ломкие от времени жёлтые газетные листы швейные принадлежности и какая-то трава, от времени превратившаяся в пыль, отрывной календарь за 1987 год, пустой пузырёк из-под таблеток валерьянки со странным осадком на стенках изнутри, цветастые тряпки, сразу напомнившие мне мамин сарафан, спичечный коробок с аккуратно наломанными веточками какого-то, судя по всему, кустарника вместо спичек внутри, и тонкие брошюрки. Я быстро пролистала их. Качества они были самого дрянного и больше напоминали по виду инструкции к каким-то приборам, которые никто никогда не читает. Однако это были не рекламные брошюры, и их явно читали, судя по пометкам на полях, сделанным простым и красным карандашами, и по вложенным в качестве закладок обрывкам тетрадных листочков в клеточку. Все они были изданы в середине 1990-х и содержали в себе какие-то истории про инопланетян, нечистую силу, приметы и суеверия, перемежающиеся заклинаниями и молитвами, иногда похожими на христианские, а чаще всего — полная галиматья, где святые угодники соседствовали с домовыми и кикиморами. То есть такого же плана книжки, как тот сборник страшилок, напугавший меня рассказом про оборотня. Только тот оборотень совсем уже не ужасал меня.

Я обратила внимание, что все закладки и пометки касались историй, связанных с лесом и водой. Встречи с якобы лешими, наводнения, заблудившиеся в знакомом месте охотники, заклинания против блуждающих огней и прочих кикимор. В глаза бросилась подчёркнутая красным карандашом фраза:

«Сами по себе вещи не обладают магией. Только человек может наделить вещь магией, сделать её талисманом, оберегом или превратить в артефакт, приносящий проклятие».

В самом низу этой груды барахла обнаружилась тетрадка. Я было решила, что именно отсюда отрывали полоски бумаги для закладок, но опять ошиблась.

Книги с описанием магических обрядов называются очень величественно — гримуарами, но на самом деле они совсем не такие красивые и таинственные, какими их описывают в приключенческих книжках и показывают в кино. Вот он, гримуар — обычная школьная тетрадка в восемнадцать листов с обтрёпанной выцветшей зелёной бумажной обложкой, стоила в своё время три копейки, страницы пожелтели и замялись, исписаны мелким неаккуратным почерком заурядной синей шариковой ручкой. Между страниц так, что обложка раздулась и топорщилась, а сама тетрадка распухла, вклеены дополнительные листы с заметками, вырезками, какими-то сметами (похожими на те, что иногда по работе составлял папа, устроившись в кресле перед компьютером) и даже, как мне показалось, списками продуктов, что ли.

Здесь тоже были молитвы и заклинания, но выглядели они не так глупо, как в типографским способом изданных книжонках. И дневниковые записи тоже были не глупыми. Странными — да, но не глупыми.

Не очень понятно, почему сразу не начать было записывать в более толстую тетрадь или в блокнот. Разве что в деревенской лавке не нашлось ничего подходящего.

Убористым, мелким, иногда почти совсем неразборчивым, из-за спешки или из-за расплывшихся от времени чернил, почерком какой-то человек с инициалами Е. Л. писал не для печати, для себя. Так иногда записывают рабочие заметки по ходу дела, чтобы не забыть. У моего папы есть похожий блокнот, исписанный как попало, на первый взгляд, без всякой системы, но понятный и доступный ему одному.

Я тоже пыталась вести дневник, причём неоднократно, но мне всякий раз не хватало терпения. Записи делались мной как попало, иногда раз в несколько месяцев. И хотя я требовала у родителей не читать мой дневник, сама никакой секретности не соблюдала, дома бросала его где попало. Да ещё мы с девчонками в школе постоянно давали друг другу почитать свои секретики и писали в чужие дневники всякую ерунду.

Этот же дневник точно не был предназначен для посторонних глаз, хотя не было на нём никаких замочков, никакого шифра, и вряд ли автор рассчитывал, что какая-то незнакомая девочка будет читать его записи. Интересно, кто же ещё, кроме владельца дневника и меня, вчитывался в эти строчки, написанные то с грамматическими ошибками и каким-то простонародным языком, то совершенно грамотно и почти современно?

Глава 11

Зелёная ученическая тетрадка была посвящена странным событиям, творившимся в Анцыбаловке. Автор записок пытался разобраться в происходящем и по мере сил противостоять ему. Он методично описывал происшествия, а потом способы, как можно последствия этих происшествий устранить или обезвредить. Судя по тому, как много было перечёркнутых и исправленных строк, наклеенных бумажек поверх текста, автору не было известно правильное решение и приходилось всякий раз искать и пробовать новый способ. И явно эта тетрадка была не первой и, возможно, не последней, поскольку заметки в ней начинались без всякого вступления и обрывались так же неожиданно.

Если бы я прочла эти заметки раньше, когда листала дурацкие журнальчики про инопланетян, то решила бы, что это просто какой-то свихнувшийся на лесном болоте старик. Теперь я не стала бы делать таких однозначных выводов.

Заметки то и дело прерывались какими-то математическими расчётами и схемами непонятных сооружений, а также народными рецептами зелий из трав, которые я без зазрения совести пропускала. Во-первых, потому что всё равно математика — не мой конёк, а во-вторых, я и большую часть указанных растений не то, что в глаза не видела, так и вообще таких названий никогда прежде не встречала. И если «семь верхушек и семян полыни, собранной на Иванов день, на Успение, ущербной луны, по вечерней роче» звучало более-менее понятно, особенно если не уточнять даты, то как выглядела одолень-трава, чьи цветки отгоняли нечистую силу, что такое ясенец и почему он неопалимая купина, или дягиль — растение или животное?

Какие-то листы были вклеены, и жёлтые пятна клея пачкали сточки. Каких-то страниц не было вовсе; судя по неровным краям, их неаккуратно вырвали, и вряд ли это сделал автор дневника, судя по всему, человек обстоятельный и аккуратный, который не уничтожал свои исправления, а только снабжал короткими эмоциональными надписями: «Не то!», «Ложь!», «Не работает!». К тому же тот, кто так неряшливо драл из тетради, не позаботился даже о том, чтобы сохранить вырванные страницы: на торчащих обрывках сохранились буквы и часть слов.

Первым делом я почему-то попыталась разобрать, что же могло быть написано на исчезнувших листах, но ничего не смогла понять, поэтому сосредоточилась на имеющемся тексте.

Начальная же запись в тетрадке была перечёркнута крест-накрест и снабжена по краю листа эмоциональным комментарием. Сначала я, разумеется, прочла зачёркнутое:

Мать болотница, жабица старица, пошли болотника, пошли защитника, то пусть меня берегает, остерегает, от меня чертей отгоняет, ведьмовские слова пусть не подпускает, колдуна за версту прогоняет, да ночной покой сторожит, да мое житие в благе лежит, то я помяну, то я примяну, то тебе матушка болотная дань притяну. аминь.

Потом перевернула для удобства тетрадку и прочла приписку:

Какой тут аминь? Тот ночью не испоганится, да бесы на нем скак не сотворят, кто дань нечистой твари принесёт. Чушь!

Невольно усмехнувшись эмоциональности и согласившись с комментарием, я стала листать тетрадку дальше.

В гнилое место селили негодные семьи, из смутьянов, лентяев, пьяниц. Или просто не по душе барину пришлись. Слыл просвещённым, а сам никогда носу не совал в эти края, и до темноты ни один управляющий не задерживался по его приказу. А комиссары вот никого не боялись и никого жалели. Сами, правда, тоже не приезжали.

На болотном мху да воде только порчу наводить. Водой навел, смерть привёл.

Болото началом, гроб концом.

Кто в болото тянут, кто смертну хватку чует, кто водой захлебывается, тако пусть про себя скажет: Яко болотный огонь по верху скачет, тако и ко мне помощь прискачет. Иже от сердца сказано, то придёт человек и поможет от смерти спастись. То знать надобно, иже болото пагубное место.

Все заговоры, приговоры не христьянские, как на капище дань несли в болото, наводили порчу, всё языческое, нечестивое. Малое отдал, немалое получил, да опосля многое отдашь, чего не желал отдавать.

Кто срубит три сосны болотные да из них дрова сотворит, да от креста да Христа отречется, да сии полена заговорит да врагу подложит, тот бесов блудных в хату врагу пустит.

Те избы, что были срублены из брёвен, что привезли из-за болота, на погибель построены. Хозяева болеют и мрут, достаток не задерживается, скотина чахнет.

На болоте никогда не говорить о делах своих, что на будущее намерен творить. Иже то по добру да по нажиточному особо стерегись. То не исполнится. Всё порушится.

Бабы гулящие своих детей душили, да закапывали на краинах болотных. Викентьева девка из крайнего дома. Лизавета Пегая. Тако душа малая, неотпетая, непомянутая. Тако хороводинами сии души блудят по болоту да прилежине. Тако злобой они полны. Тако ведь жития лишены, да радости и услады невозымели. Тако сила окоянная сии души.

Дед Влас одобрял, мол, всё позор, что в подоле несли, так хоть не просто так губили. Батя с дедом спорил до драки. Согласен с ним. Не дело нечисть подкармливать живыми душами.

Дед совсем неправ был. И когда веру потерял, и когда стал исправлять всё. Он настоял, чтобы меня отправили прочь. А только время ухайдокали. Отец-то потерял ногу из-за деда. Не верил дед, слишком хорошо всё шло, их не трогали. Правда, засуха была несколько лет подряд. Попытался отправить семью, сам стал выступать за советскую власть. Партийный стал. В лесу что-то случилось, отца моего нашли полуживого, без ноги, выше колена обгрызла, едва оклемался. Говорил, мать, бабка моя, спасла. То ли медведь напал, то ли вепрь. Не любил вспоминать. Ни про это, ни про свою мать, ни про мою. Обе ушли рано, не помню их. На себя забирали, не жалели.

Встарь после покойников горшки да нательное бельё топили в трясине, палками тыкали, чтобы утопли. Сейчас жалеют добро, перестали приносить. Теперь каждый год кого-то живого утягивает. Стали мусор носить, так обошлось.

Зловредная болотница, кикимора. Заснувших без молитвы баб мутит, скотину утягивает, утварь ворует. Кто ей дань несёт, тех беда не берёт, а коли забыл или не успел принести, на того все напасти разом валятся.

Всяку нечисть водяную полынью гнать.

Это как с тухлыми продуктами: вонь-то все чуют, да кто внимания не обратит и отравится, а кто на авось съест, хотя знает, что тухлятина, но авось минует беда, да только не минует. Вонь болотная — предупреждение. Почуял — берегись. Прикинуться любым может, а запах поганый свой не скроет.

Она была задолго до нас, и будет после нас. Побороть-то можно, но как? Проще договориться. Ты не трогаешь, мы не трогаем. Мы платим, ты берёшь. Мы выполняем условия, ты выполняешь условия. Кто первый придумал такой простой выход? На чьих руках сотни и сотни загубленных душ?

Нет у неё ни добра, ни жалости. Любого возьмёт, но руку кормящую не цапнет, одарит, коли сыта. По-царски одарит, трудно устоять. Тут и совесть дрогнет. Старались лядящих отдавать, да где ж столько взять? Брали с каждого двора, тыкнув пальцем.

Когда поповскую семью раскулачили, ни один не вступился. А ведь он столько «вернувшихся» у себя приютил, не убоялся, а сам же семейный, у самого семеро по лавкам, и дочки молодые. Нечистая языческая не смела тронуть, а люди, недавно христьяне, не пожалели, быстро добро забыли. Придумали оправдание, что если кто «вернувшихся» пригреет, сам навроде того становится. Смолчали. А раз молчали — считай, одобрили.

Та бабка сыпала мне в ноги песок, шептала: «Когда песок взойдёт, тогда смерть к нам придёт!» Набрал у ней песка в карман, у колодца вспахал и ссыпал.

Некоторые соображали, спасались. Грех не предупредить, я всегда говорил — не лесом, не по утру, не в сумерках. Все слушали, не все слышали.

Пронины стучат вчера, воют. Взяли подводу и тайком съехали. А в лесу из тумана мужик лошадь за ноздри схватил, та хрипит, рвётся. Думали на меня, но на деда похож. Лошадь вся в пене, рванула, подводу опрокинула. Всё добро сгинуло, кто свалился — жив. Бабку ихнюю утянуло, она, поди, совсем лежачая была.

Материли меня, кляли. Да потом я их проводил днём. Мать их извернулась в конце и плюнула мне под ноги. Вот и благодарность что зря.

А Снытковы письмо написали, спасибо, мол. Там же, у почты, порвал и выбросил. Ничего не надо мне от них.

Держать надобно себя в чистоте моральной и матерьяльной. Не будет добра, коли от своего положения выгоду искать. Семя лишнее не сей, денег не бери. Что бы кто бы ни сулил — не верь и не бери.

Того, кто не имеет твёрдой веры, гораздо легче убедить в самом невероятном, и зло будет воспринимать со спокойствием, а не стойкостью.

Летом Зинаида, девка Шишоловых, утопла в болоте. Брешут, что порешила себя. Тела не нашли. Потом будто приходит на вечёрку и манит девок, по имени окликает, они опосля этого мутные, снулые. Зовёт, мол, за собой по имени. Валю Петрову поймали, вертали назад. Ксюха ушла. Жалко, красивая девка, работящая.

Колодец зацвёл. Видели, как заглядывала оттеда, рукой манила. Приняли за живую, только не моргала.

Лыбится. Да не от веселья.

Уходят в лес, у болота вещи. По берегу оставлены, сложены, не впопыхах. Не чуяли, что на погибель идут.

Заморочить, обмануть может любого, ежели не готов. А вот утянуть с собой не всякого удаётся. Кого долг держит крепко, кого любовь, кого дети. А вот страхом хорошо питается, тянет к себе с силой страшной. Но и то страх-то разный бывает. Коли за себя — пропадёшь, не выпутаешься.

Ребятня повадилась в лес. Конец спокойствию. Гоняю, кого отыщу. Осерчали на меня, что ягода пропадает. Так лучше ягода, чем они.

Ноги-то у утопленников совсем не держат, считай, хвосты. Мягкие, рыхлые. Коли утоп кто в чистой воде, или в проточной, только оттуда манит. Болото же засасывает, но хорошо хранит, крепко. С ногами-то тоже беда, но они крепко удерживают, форму хранят. В болоте тело найдёшь, так не докумекаешь сразу, сколько времени лежит. Тоже не знаешь, сколько в трясине живым был, покуда совсем вглубь не засосало. Слыхал, бачут, будто не от утопления, а от удушья в болоте гибнут, как заживо погребённые.

Тут я, запнувшись на слове «мягкие», мгновенно вспомнила позапрошлый раз, когда папа нашёл очередной дом в маленькой деревеньке, которая казалась мне тогда неимоверной глушью. Да уж, знала бы, как будет, не стала бы ныть, что больше никогда туда не вернусь… Родителям-то там понравилось…

Та деревня была оживлённая, куча ребят, правда в основном мальчишек. Но было по крайней мере нескучно, хотя все они были местные и выпендривались передо мной до смешного.

Мы частенько собирались компанией по вечерам, болтали, а мальчишки ещё и курили, пока никто не видит из взрослых.

И прямо воочию всплыл в памяти один из таких июльских вечеров…

Глава 12

— Знаешь, почему утопленники во всех историях никогда не выходят на сушу или вообще превращаются в русалок? Вот нет никакой придумки, сплошная физиология. При плавании что мы больше всего используем? Правильно, руки: цепляемся, гребём, хватаем, держимся. На ноги не встанешь, как опора они в воде ни к чему. Когда мертвец лезет из земли, ему нужно всё тело, все конечности. А в воде мышцы ног атрофируются, становятся мягкими, ненужными. Поэтому утопленники, коль им так необходимо выбраться на сушу, ползут, подтягиваясь руками. А ноги у них мягкие.

— А кости? Как же кости?

— Да как будут работать кости без мышц, ты подумай! Не, скелеты страшны только, пока на них есть мясцо…

Мы расхохотались. Очень уж смешное слово «мясцо». А так, конечно, совсем не смешно, если подумать.

Особенно когда сидишь сырым вечером на старой, занозистой подгнивающей лавочке, кое-как сохранившейся на кривом берегу местами илистой речки со смешным названием Колбасонка. Лавочка точно такая же кривая, как берег: заваливается на один бок и чуть назад, так что надо ещё приноровиться, чтобы устроиться поудобнее, не извозившись в трухе и не заполучив занозу в мягкое место.

Когда-то очень давно она была вполне себе удобной и прямой, на ней любили посидеть, посмолить махорочкой местные рыбаки, или деревенские парочки обжимались по вечерам, а днём, бывало, толклись тётки с бельём, чесали языками, лузгали семечки, пока постирушка мокла. Но с тех пор долгие дожди и весенние паводки расшатали лавочку, как трухлявый зуб, а суеверные слухи лишили её всякой привлекательности.

Только не для подростков, конечно. Как раз недобрая история делала эти два пенька и обрубок широкой доски сильно притягательными. А острые щепки, коварно впивающиеся в наши беззащитно торчащие из шортов голые ноги, и злые комары лишь добавляли необходимый настрой.

Уже смеркалось. Трава подёрнулась сеткой вечерней росы, с реки несло сыростью и неприятным запашком гниющих водорослей, перемешанных с рыбьими потрохами. По берегам начал наползать туман, постепенно набирая сизо-белую густоту.

Вечернюю тишину изредка прерывал неожиданный всплеск рыбы, охотящейся за насекомыми. Или тоненький, назойливый до зубной боли писк комара у самого уха.

Или вот этот непонятный шорох в мокрой траве. Когда оборачиваешься, вглядываешься напряжённо, пока глаза не заболят, ожидая, что с вороватым видом прошмыгнёт ободранный кот, деланно не замечая тебя, или приветственно помашет хвостом в репьях пёс, отфыркивающийся, обязательно всех и всё обнюхавший и мчащийся дальше по своим делишкам. Но никого не увидишь, только трава колыхнётся. Или даже нет. А кинешь камень, так его сумрак проглотит совсем беззвучно.

Так что мы, конечно, хохотали, но как-то натужно вышло, притворно, и мы быстро замолкли, застыдившись, сделали вид, что так и надо. А то сразу понятно становилось, что не весело, а страшновато. Кто ж в здравом уме признается в этом.

— Бояться надо живых, а не мёртвых, — с напускным презрением к опасности вставил Лёшка, повторяя слова своего отчима. Даже когда того не было рядом, Лёха старался заслужить его уважение, доказать, что не трус и не тряпка. Только плоховато у него это получалось, но мы всегда старались тему замять, чтобы не бесить его. Потому что когда Лёшка начинал беситься, то непременно в итоге плакал, и всем было неловко.

— Да кто б спорил, — миролюбиво откликнулся из темноты Тоха, а потом, после небольшой паузы, тем же тоном продолжил. — От живых только и жди какой пакости. Но ты всегда можешь подготовиться, знаешь, чего ждать-то. В конце концов, живого ты можешь убить. А с мертвяком что делать?

— Дык если мертвяк тебя пришьёт, то вы оба будете мёртвые, ну, на равных.

— Откуда знаешь, что на равных? Ты проверял, что ли?

— А ты проверял?

— Я и проверять не хочу.

Вот и автор дневника пишет про мягкие ноги. А тогда Антон, красуясь передо мной и двумя другими девчонками, деревенскими, специально выбрал место и время, чтобы рассказать страшилку, которую уже лет тридцать, если не больше, передавали здешние жители из уст в уста. И я, хотя и немного пугаясь, всё равно твёрдо верила, что он заливает.

Теперь-то я знаю, что любая, даже кажущаяся детской побасенкой, местная история о необъяснимом явлении вполне себе может оказаться самой настоящей правдой.

Тоха рассказывал, а остальные, уже знакомые с «байкой из склепа», согласно кивали, не забывая посматривать на меня: как я, поверила, правильно ли среагировала?

Ну, я-то стойко держалась, будто всё нипочём. Знаем ваши детские сказочки, не больно-то и страшно.

Наташкой её звали. Младшая дочка тогдашнего печника. Пьяница он был, поколачивал детей без разбору. А потом как-то по пьяной лавочке зимой в канаву упал и вмёрз по уши. Его потом прохожий вытащил, да поздно было. Ну, не суть. Короче, папашка её уже помер к тому времени, когда всё случилось. Рыжая такая была эта Наташка, как клоун. Симпотная, да уж сильно привязчивая. Не гордая совсем.

И вот был первый парень на деревне, Сергеем звали. Вообще бабник, то с одной, то с другой. Но красивый. И когда до Натальи очередь дошла, та аж сбрендила от радости. Втюрилась, как кошка.

Серёга походил-походил с ней, а потом надоела она ему со своей любовью. Всё ж сразу получил, что хотел.

Короче, к другой прилепился, Наташку забыл. Она уж страдала, клянчила, да толку-то. Потом всё же выпросила себе свидание. На вот этой вот лавочке однажды вечерком.

Пошли-то вдвоём, а домой пришёл только Серёга.

Серый, когда один с реки воротился, то всё глаза прятал. Говорил, что на берегу Наташку оставил. Мамаша-то её до последнего его честила, да доказать ничего не могла. Девку-то так и не нашли. Нет тела — нет дела.

Незнамо, что там у них приключилось, только Сергей до зимы на посиделки у Колбасонки не ходил. Деловой заделался, сразу какие-то комсомольские обязательства на себя взял, типа ударник труда, некогда ему. А потом, как улеглось всё, подзабылось, повеселел, уже и не таким передовиком стал, опять за девками бегать начал.

Да и тихо всё было, пока лёд совсем на речке не вскрылся и не сошёл да не зазеленело по берегам. На майские вечерком потащил Серёга очередную зазнобу, да что-то быстренько вернулись они обратно. Девка в три ручья ревёт, трясётся. Вроде Наташка пропавшая к ним пристала.

Казалось бы, ну радуйтесь, что нашлась. Мамаше ёйной сообщите (она к тому времени к родне переехала в посёлок). Чего реветь-то.

А Серый, тот молчал, пока его братовья девкины не поколотили. Там вызнали наконец, что только любезная парочка на траве разложилась у лавочки-то, так слышат: шшшшвык, шшшвык, шшшвык… Крупный кто-то по траве шарится. И прям к лавочке.

А это Наташка. Волосы мокрые лицо облепили, платье влажное, будто только из воды. И сама ползёт, руками подтягивается. А ноги вслед волочатся: шшшшвык, шшшвык, шшшвык…

— Серёженька, — шепчет так жалостно, губами синими шлёпает. — Можно я с вами немножечко посижу? Мне так одиноко, так одиноко…

А сама подтягивается к ним, шшшшвык, шшшвык, шшшвык…

Подгнившая, мёртвенькая. Зазноба Серёгина сразу это просекла. А чего не просечь: нос рыбы отъели, глаза белые.

Наташка тогда, год назад, его у лавочки умоляла вернуться, попрекала, в любви вечной клялась. Серёга-то её в раздражении кулаком и пнул, достала его. Силы только не рассчитал. Наталья-то и упала, а головой приложилась об землю и будто не дышит. Так ему показалось. Запаниковал, оттащил тело подальше да поглубже, да в Колбасонку и кинул. Видать, Наташка всё же не мёртвая тогда была, только обморочная. Получается, так-таки сердечный дружок и убил её, утопил.

Сергей-то потом из деревни уехал, неизвестно куда. Больше не слышали ничего про него особенного. Хотя вроде через год-два дружки его трепались, что прирезали Серёгу, какая-то гопота напала, обчистила и бросила в закоулке помирать. Получил-таки своё. А то даже дела тогда не завели. Так оно было или нет, но Наташкино же тело так до сих пор и не нашли.

А сама она, как вода с речки сойдёт, приползает к парочкам, что на лавочке припозднились, или если ребятня вечерком рыбачит. Грустно ей, поди, одной болтаться на дне. Только вот ходить не может, ноги в воде размякли. Так она руками гребёт. Кого схватит, так непременно за ногу. И за собой тянет, сильно так. Если не вырвался — сгинул. А если вырвался, то всё равно потом ближе к зиме заболеет и помрёт.

Мы примолкли, обдумывая скорее печальную, чем страшную историю про Наташку с мягкими ногами. Было очень тихо и уже очень темно. Где-то далеко плеснула рыба.

Удивительно, как незаметно опустилась мгла. Только Колбасонка чуть поблёскивала перед нами.

Шшшшвык, шшшвык, шшшвык… Неприятный всё же звук издаёт раздвигаемая трава.

Как хорошо разносится даже самое тихое шуршание в наступившей тишине.

Антон как раз повернул ко мне выглядящее сейчас белёсой маской лицо, губы расплылись в ухмылочке (мол, съешь, городская), и он уже начал говорить: «Вот так вот она…»

— Можно я с вами немножечко посижу? Мне так одиноко…

Этого было достаточно, чтобы мы завизжали и ломанули с берега к деревне, как подорванные. Громче всех верещал, как ни удивительно, Лёшка. Такой басовитый визг, не подделаешь.

Я тоже кричала и бежала, и мне немного стыдно об этом сейчас вспоминать. И тогда было стыдно, когда я остановилась только у нашей калитки, бешено хватая воздух ртом, потому что пару минут не могла отдышаться. Тем более что знала же, что ничего необыкновенного не произошло. Ну, воспользовался кто-то остроумный подходящим моментом, ещё так голос искусно подделал. А что до шелеста травы, то тот, кто полз (или пробирался), испугался не меньше нашего и зашелестел в противоположную сторону, лишь бы его не затоптали.

На самом деле, забавно вышло.

А кто тогда подал голос, так никто и не сознался…

Глава 13

Я поковыряла ногтем хвоинки, прилипшие к кривовато сделанному на полях дневника рисунку птичьих ног. Рисовать этот таинственный Е. Л. совсем не умел. И причём здесь птицы?

Кто болотное зловоние учует, тот настороже будь. Бывает, так заморочит, что сразу и не прочухаешь. Но первый знак, что в силу вступает. Вершать надо строго.

Всякое лето делить надобно. Засуха — беда для полей, благо для нас. Силу теряет, ссыхается, сядит в топи, если только сам не сунешься. Тут уж вцепится. Одному не справиться. В дождливое — каждую калюжинку берегись.

Как-то оборачиваться научилась похоже. Ежели не готов, голову потеряешь. Поверил — пропал. Пакостное дело творит. Для девок подружкой оборачивается, мужиков же на блуд ловит, наготой.

Ребята из Зелёново собирали ягоду, и видали, будто Зинаида сидит на чарусе. Совсем уже плоха, вся опухлая, утопленница. А потом повернулась и будто опять хороша. Манила их, плакала, ласково звала. Всё бросили, убёгли.

Максимовну увела. Бабка уже старая была, еле шкандыбала. Только тапки нашли на бережку, рядком стоят, как у своей постели ставила. За полчаса всего управилась, пока сноха к соседям ходила. Плакали сильно, а дальше искать запретил. У них ребятёнок в шестой класс ходит, заставил съехать к родне в область. Жалеют сильно бабку, славная была. Всех бы утащила.

Нечисть болотная, нечисть подколодная, от синего тумана, от чёрного дурмана, где гнилой колос, где седой волос, где красная тряпица, порчёнка-трясовица, не той тропой пойду, пойду в церковные ворота, зажгу свечу не венчальную, свечу поминальную, помяну нечистую силу за упокой. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Шарится под окнами в темени, каменюки ворочает. Если кто сунется проверить или окликнет, отзывается знакомо, за руки тянет. Становишься как обморочный, идёшь куда ведёт. Только не дать дотрагиваться.

В войну так обожралась, что вонью болотной из каждой лужи несло. Всех без разбору, и своих, и чужих хавала. Сказывали, будто аж на дорогу выбиралась, за лесом, с техники народ тянула за собой. Фашистских балдохов без числа, да и наших без счёту.

Всасывает да впитывает людское зло, как губка. Разбухает, жиреет.

Ежели ты не еда ей, ежели есть в человеке что-то эдакое, необъяснимое, занепременно нечисть захочет тебя сделать себе подобным. Застроптивился — сразу враг ей, будет всеми силами стараться тебя изничтожить. Выбор всегда есть. Смириться да не бороться легче. Вступить в борьбу, ответственным быть и страшно, и тяжко. А в опасной беде в любом случае будешь. Да только шанс победить есть всего в одном случае — бороться.

Как же это больно! Физическая боль, когда сознательно жертвую ими. Часто духом падаю… Думают, бездушный я. А я-то каждого помню, имена, лица, привычки. Не по своей воле. А отказаться не могу. Пожертвовать сотней, чтобы спасти десятки тысяч.

Коли кто в болоте заблудится, кто выхода не видает, то пусть молитовку эту читает. Тогда унимутся духи болотные, да отпустят в хату.

…болотники, пагубники, я вас говором сим унимаю. Я вас молитовкой поминаю. Тако от меня отойдите, мя отпустите, то меня не блудите, в болото не ведите…

После этой записи были вклеены две пожелтевшие вырезки, неизвестно откуда. Может быть, заметки из какой-то газеты, или из так любимого бывшими хозяевами дачи чтива про паранормальщину. Обе отчерчены красным карандашом и помечены восклицательными знаками:

«пошёл от лагеря с вёдрами до озерца. Идти было сравнительно недалеко, но за деревьями уже палатки не просматривались. Началось, когда уже почти добрался до озерца. Берег видел, вода поблескивала. Сначала обратил внимание, что стихли звуки. Ощущение неприятное. Знал, что такое происходит при приближении большого зверя. Не понял, почему не слышно ребят. Ускорил шаг, чтобы быстрее добраться до воды. Старался вёдрами не греметь. Потом уже почти бегом бежал. А озеро, как назло, только дальше становилось. Под ногами почва вязкая началась. Услышал, как сзади кто-то идёт следом. Думал, из наших кто-то на подмогу пришёл. Но за спиной никого не было. Нигде никого не было. Очень испугался. Потому что тишина, иду, а как на месте стою. И опасность чувствую, а не вижу. Во сне так бывает. Не понял, в чём дело. Кто-то же точно тяжёлый ходил и чавкал. Ощущение, что рядом неизвестный спрятался и выжидает, чтобы напасть. Нарочно стал вёдрами греметь и орать. Надеялся, меня свои услышат. И вот как отпустило. Звуки появились. Обычные лесные звуки. И страх ушёл. Развернулся и к лагерю чесанул. Хотелось быстрее оттуда уйти.

Ребята сказали, что собирались уже меня искать. Ушёл на десять минут, а пропал на час. Как орал и вёдрами пустыми гремел, никто из них не слышал. Соврал, что от медведя прятался, а вода тухлая в озере. Убедил, чтобы лагерь свернули. Через пару километров вышли к ручью. Там остановились. Больше ничего необычного не происходило.»

«Места сии плодородны, богаты природной обильностью, растениями, пушным зверьём. Однако аборигены, язычники по большей части, местность признают негодной для человеческого пребывания, охоты в сих местах избегают. Грамоте обучены мало, и суеверия здесь весьма живучи. Начальника артели уговаривали к озёрам остерегаться ходить, дабы избежать встречи с нечистым духом. Описывать точнее сие явление боятся, утверждая, что это, мол, призовёт болотного чёрта. Алексей Юрьевич пользуется уважением диких охотников, многих обратил в Истинную Веру. Он и сумел вызнать подробности. Якобы одинокий человек в тех заповедных местах хлебнёт лиха. Обязательно навалится морок, являющийся в виде ложных чувств чужого взгляда в спину, внезапной слабости, обманного представления о времени. Кто морок распознать не сумеет, того ждёт погибель лютая или плачевная судьба вечного скитальца в топях, не видимого другим и не видящего других. По поверьям местных язычников, нечистый может посулить омороченному страдальцу избавление взамен на новую душу человеческую. Но в сём предложении кроется обман, ибо тот, кто крадёт чужую душу, сам становится болотным демоном. Среди местных язычников бытует стойкое убеждение, что, чуть распознав морок, надо немедля громким голосом ритмично читать определённую молельную песню, которой шаманы учат здешних охотников с малолетства. Алексей Юрьевич попытался запомнить её, а поскольку, из известных опасений, делал это на слух, посему вышла полная катавасия!»

Далее снова шли записи уже знакомой рукой автора дневника:

Морок — ложное чувство, искажение. Долго не бывает, если его ничто не питает. Надо уйти от источника, порвать паутину. Найти ключ, лишить силы.

Сойти с меня мороку да наваждениям всяким, что извне пришли, что во мне народились, что по крови подарились, что с порчею появились, что мне вредили, что покой мой бередили. Зарись, зарись, зарись, морок огнём спались. Яко ключом сие дело закрывается, всяк морок инда изгоняется!

К чему ей куры да кошки? Была б душа, погубила б. А тут чего? Неужто ест?

Сам видал её. Стоит у колодца, космы распустила. Ласково звала, дядь, мол, дядь, подь сюды. Жалостливо так, будто больно ей. А с самой вода текёт. Издали как Ксюха, а сама уже гниёт, поганым духом несёт. Приглядываться не стал. Когда заплакала, чуть не повернул в обратку. Никому не рассказал.

Ездил в Никоноровку к бабке-ведухе, за ладанкой. Закопал под яблоней на июльскую луну. В деревне только про совсем нехороших, опасных для других людей говорят «ведунья» или «колдун». Кто вреда соседям не делает, законы соблюдает, того кличут «знающим». Так вот знающих нет у нас, не нашёл.

Колодезь забором обнёс, будто моя земля. Кусты насадил. Сразу прижились, земля, видать, годная. Иногда приходят, стоят с той стороны и смотрят. Посмеиваются. Или плачут, что совсем тяжко.