Помоги проекту - поделись книгой:
Вспомнив, что давно не ела, пощипала смородину с куста, растущего тут же, у забора, но меня от волнения даже подташнивало, и голода я совсем не чувствовала.
Даже когда я в открытую обдирала чужие кусты, никто так и не вышел ко мне, не спросил, что я здесь делаю.
Тогда я пошла к нашему дому, тихонько открыла калитку и прислушалась. Мне показалось, что где-то очень далеко квакали лягушки, но в ушах так шумело и стучало, что мне пришлось несколько минут стоять, обхватив голову руками, чтобы успокоиться. Я хотела позвать маму, но в горле внезапно пересохло, язык стал как бумага. Никогда ещё я так не трусила.
Окно кухни было черным-черно. От мысли, что мама продолжает сидеть там в полной темноте, на том же месте, в той же позе, и не моргая смотреть в угол и улыбаться, мне снова захотелось плакать.
Стараясь не шуметь, я быстро юркнула на мою яблоню. Несмотря на тёплый вечер, меня трясло мелкой дрожью, так что чуть телефон из рук не выпал. От такой жуткой возможности меня бросило в холодный пот, и я закрыла глаза и сделала пару глубоких вдохов, чтобы унять панику. Наконец я посмотрела на экран. Он слабо светился, но я постаралась максимально прикрыть его футболкой, чтобы не было заметно.
Блин! Батарея была уже наполовину разряжена, зарядка в доме, да и какой толк в том, что я смогу её достать, если негде подзаряжаться?
Но это было ещё полбеды. Сеть то появлялась, то пропадала, как нарочно. Стоило мне только начать набирать папин номер, как телефон становился бесполезной игрушкой, которая к тому же скоро разрядится. Наконец максимально тихо мне удалось изогнуться и поймать слабый, но всё же устойчивый сигнал.
— Папочка, папочка, ну давай же, давай, — лихорадочно бормотала я про себя, тыкая экран, и тут опять замерла и в который раз покрылась холодным липким потом.
Тихо-тихо скрипнула входная дверь, едва слышно зашуршали мелкие камушки, которыми была посыпана дорожка вокруг дома, и из-за угла показалась знакомая фигура. В темноте выделялся светлым пятном крестьянский сарафан в мелкий цветочек. Только двигалась она совсем незнакомо. Плечи чуть сгорблены, руки опущены вдоль тела, будто плети, ноги словно и не сгибаются в коленях, но движения все очень осторожные и тихие. Фигура подняла голову и медленно огляделась, будто прислушиваясь. Мне показалась, что её лицо растянуто в той же страшной улыбке.
Почему я решила, что та сущность, что прикинулась моей мамой, будет сидеть дома? Наверняка в темноте и на улице она чувствует себя свободнее, чем в помещении. Я вдруг подумала, что в том углу кухни, куда сидела, уставившись, мама, на стене висела маленькая иконка. Я даже не обращала внимания, кто там изображён. Что, если при свете дня, пока было видно изображённое на иконе, ничто злое не могло сдвинуться с места и навредить мне? Мне и маме…
Я не могла назвать её мамой, но и зомби её называть у меня язык не поворачивался. Зомби могли быть кем-то другим, и плевать на них, а это моя мамулечка…
Вдруг я чётко поняла, что если сейчас начну звонить папе, то эта сущность безусловно услышит меня. Если она подойдёт к яблоне, то я точно не смогу спуститься. Сколько она будет здесь стоять? А вдруг она лазает по деревьям? У мамы это всегда неплохо получалось…
Я чуть не заорала, когда рядом со мной послышался шелест. Но это только ветер пошевелил листьями старой яблони. И донёс до меня болотный запах, хотя и совсем слабый, но внезапно вызвавший рвотный рефлекс. Я с трудом сдержалась.
Тёмная фигура у дома продолжала стоять на том же самом месте, на углу дома, будто принюхиваясь. Мне показалось, что она смотрит прямо на меня.
Вот медленно-медленно пошла вдоль дома, мимо окон, будто что-то потеряла. Мне даже на мгновение представилось, что сейчас мама заберётся обратно к себе в комнату через окно, но она прошла мимо до угла, где снова остановилась и стала смотреть на участок, медленно поворачивая голову туда-сюда. Действительно принюхивается. Самое ужасное, что лунный свет отражался от её глаз, так что они блестели, как у кошки, но одновременно с этим отблеск был тусклым и каким-то неживым. Это было настолько жутко и неестественно, и невозможно, что мне пришлось до боли сжать зубы, чтобы не заорать.
У меня начали затекать ноги, но я боялась пошевелиться. Случайно бросив взгляд на экран телефона и увидев маленькие столбики, означающие уровень сигнала, я непроизвольно нажала на кнопку вызова и тут же прижала телефон к самому уху, снизив звук почти до еле слышимого минимума.
Только то, что сущность, принявшая мамин облик, была достаточно близко, заставило меня сдержать стон досады. «Абонент временно недоступен, попробуйте перезвонить позднее». Как же я могла забыть, что спящий папа обладает завидной способностью не реагировать ни на какие посторонние звуки, кроме будильника, подключённого к стереосистеме! А мама, моя нормальная мама, наоборот, просыпается от любого шороха и будит, если надо, нас, поэтому папа взял за привычку на ночь свой телефон отключать, а то ему вечно приходят какие-то эсэмэски и оповещения в любое время суток. Наверное, это тоже одна из причин, по которой место для отдыха папа всегда выбирает совсем уж дремучее и далёкое от цивилизации.
Теперь до утра ему никак не дозвонишься.
Только я об этом подумала, как мамина фигура покачнулась и медленно двинулась, едва слышно шелестя травой, вглубь участка.
Молниеносно подобрав под себя ноги, стиснув зубы и стараясь не обращать внимания на покалывание в онемевших ступнях, я, дрожа всем телом и только чудом сохраняя равновесие, принялась следить за мамой.
Если она подойдёт к моей интернет-яблоне, я заору. Никогда ещё мне не было так страшно.
Белеющая в темноте фигура с глазами-фонариками, будто у хэллоуинской тыквы, прошлась по периметру участка медленно, как во сне. Несколько раз мне казалось, что сейчас она подойдёт к моей яблоне, но это место словно окружала невидимая стена, которую фигура, не замечая, обходила.
Иногда она останавливалась, и опять мне казалось, что только для того, чтобы принюхаться. И всякий раз это было жутко, так жутко, что я с трудом удерживала рыдания.
Немного поколебавшись, фигура тихо прошла в сторону заброшенного колодца. Я ждала, что сейчас она споткнётся о крышку и упадёт, но этого не произошло. Существо в мамином обличье прошло прямо поверх колодца, не оступившись, постояло секунду на крышке, будто раздумывая, и вдоль кустов продолжило идти дальше, к задней калитке, выходящей в лес.
Если мама сейчас уйдёт в лес, ночью, в темноте, в этом смешном сарафане, её искусают комары, клещи, она поранится, пропадёт!
Мне очень хотелось позвать её, остановить. И было очень страшно, если она услышит меня, откликнется, повернёт обратно.
Вот она подошла к калитке. Я подумала, что она не сможет откинуть заедающий крючок, но потом вспомнила, что мы же сами оставили калитку незапертой. Как нарочно!
Она толкнула неожиданно громко скрипнувшую калитку и уверенно двинулась по тропинке в лес. С верхушки яблони я ещё несколько минут могла видеть, как светлый сарафан мелькает среди деревьев и кустов, пока тьма окончательно не поглотила его.
— Мама! Мама! — не выдержав, что есть мочи закричала я и, наконец, громко заплакала и не могла остановиться.
Ветер зашелестел листьями деревьев, где-то очень далеко вскрикнула сова. Никто не откликнулся. Даже собаки не залаяли. Как могут не залаять деревенские собаки? Вернее,
Время тянулось невыносимо медленно.
Мама не вернулась.
Глава 9
Я просидела на дереве всю ночь. Иногда дремала, но любой шорох, любое жужжание мелкой мошки тут же приводило меня в себя, и всякий раз меня будто окатывало ледяной водой, и несколько секунд я не могла сделать вдох, как парализованная ужасом.
Едва рассвело, я с опаской спустилась вниз и, оглядываясь на каждом шагу, прокралась к калитке. Она была распахнута настежь, трава уже покрылась росой и выглядела совершенно нетронутой. Невозможно было определить, куда пошёл и ходил ли здесь кто-то вообще. С усилием потянув на себя, я захлопнула калитку и кулаком била, не обращая внимание на боль, по ржавому крючку, пока не удалось его опустить в пазуху.
Потом что есть духу побежала к дому.
Входная дверь была распахнута, и это тоже меня напугало.
Тогда меня озарило, я сбегала в сарайчик и вернулась оттуда с ломом наперевес. Было тяжело, но зато теперь у меня было оружие, и я могла защитить себя, по крайней мере от кого-то материального.
Комнаты были пусты. Все вещи на своих местах. Я поискала мамин мобильник, но нашла только подключённую к розетке зарядку. Наверное, телефон так и остался в кармане маминого крестьянского сарафана.
Первым делом я проверила, закрыты ли окна. Только в маминой спальне сквозняк по-прежнему шевелил тюль. Надёжно заперев окно, я подошла к родительской кровати. Подушка ещё хранила очертания маминой головы, простыни были характерно смяты. Глаза снова заволокли слёзы, и я ничком бухнулась на кровать, чтобы хоть как-то, хоть запахом вернуть частичку мамы.
И тут же подскочила как ужаленная. На меня внезапно явственно пахнуло плесенью и тиной, а не маминым кремом или кондиционером для белья. Как в погреб сунулась.
Я хотела немедленно бежать обратно на яблоню, но в животе вдруг громко заурчало и стало как-то невыносимо голодно. Быстро открыв холодильник и прислонив лом к дверце, я принялась запихивать в рот колбасу и сыр, наспех запила холодным вчерашним чаем и помчалась (хотя и не так быстро, потому что лом мешал) в «Филиал Apple». При мысли о том, что это название придумала мама, у меня снова покатились слёзы.
Пока я шла к интернет-яблоне, на меня опять потянуло плесневелой водой. Резко обернувшись в сторону запаха, готовая бежать прочь, я ничего не увидела. Но там был колодец. Неужели крышку сдвинули? Это невозможно! Даже папе пришлось прилагать усилия, чтобы чуть-чуть приоткрыть колодец.
Приподняв лом, я крадучись подошла к заброшенному колодцу. Крышка прочно лежала на своём месте. Ничто не указывало на то, что кто-то был здесь ночью. Трава, которую приминал папа, уже давным-давно расправилась, и колодец снова был надёжно скрыт от непосвящённого глаза.
Всё же я подошла ещё ближе и осторожно ногой постучала по деревянному кругу. Удивительно, что на вид такая трухлявая, крышка на деле была очень-очень прочной, будто не из дерева сделана, а из железа. И точно такая же холодная была: стоявшая уже столько дней жара никак не нагрела дерево, и даже сквозь подошву резинового тапочка я чувствовала ледяное дуновение, будто в холодильник наступила. Я постучала по крышке теперь и ломом. Раздался глухой звук, и больше ничего. Непонятно только, откуда шла вонь. Чтобы выяснить это, нужно было бы опуститься перед колодцем на колени и нагнуться к самой крышке носом. Наверное, мама так и делала. Поэтому я не стала повторять за ней.
Затаскивать лом на дерево оказалось ужасно неудобно, но я всё равно побоялась расставаться с ним. Приладив лом между веток и поймав сеть, я набрала мамин номер. Пара гудков — и обрыв связи, тишина. Я попробовала ещё раз, но теперь абонент был недоступен.
Папе звонить было ещё рано, и я решила ещё раз исследовать дом.
Но сначала я нарезала себе бутербродов и разогрела чай. Ела, не чувствуя вкуса, просматривала фотографии на телефоне, где были папа и мама, смотрела на мамин стул и опять плакала. Я чувствовала себя очень одиноко и хотела, чтобы вернулась мама. И боялась, что она вернётся, а это не
Что-то изменилось в доме. Сначала я думала, что стало просто слишком тихо, но потом посмотрела на стул, на котором вчера сидела странная мама, и вдруг поняла. Запах! Больше не пахло ни плесенью, ни болотом.
На кухне заработал холодильник. Но его привычный гул был каким-то успокаивающим в своей обыденности.
В окна лилось солнце, что меня немного приободрило. Поколебавшись, я оставила дома лом, а из сарайчика притащила стремянку. Папа уже использовал её, когда устраивал мне домик на яблоне.
Сарайчик, хотя и был старым, из источенных временем и непогодой досок, весь в щелях, но не выглядел пугающим. Наверное, из-за своих маленьких размеров: в него едва помещались кое-какие инструменты, пара ящиков, какая-то тачка, и, собственно, стремянка. В этой сараюшке даже спрятаться было негде. И спрятать что-то крупное тоже.
Я очень надеялась найти что-то полезное на чердаке. Какую-то подсказку, может быть. Мысль об этом позволяла мне отвлечься от других, кошмарных воспоминаний.
Лезть наверх было страшно. Во-первых, высоко, а стремянка как-то подозрительно шаталась. Во-вторых, я не могла отогнать назойливую мыль, что если вдруг какой-то недоброжелатель (я боялась думать, что это будет даже не человек вовсе) утащит стремянку, пока я буду на чердаке, то назад я уже никак не спущусь.
Раньше я всегда придерживалась принципа, что бояться надо не мёртвых, а живых. Мёртвых я и не боялась. То, что по-настоящему пугало, не было мертво. Но и не было живо. Или было?
Что это вообще такое?
Как объяснить логически? Как вообще объяснить?
И всё же я решилась исследовать чердак.
Но тут возникла новая проблема: дверца в потолке, закрывающая вход на чердак, была довольно тяжёлой. Я сначала думала открыть её одной рукой, потому что второй намертво вцепилась в стремянку, но так у меня ничего не выходило. Опасно балансируя, я упёрлась обеими руками, но проклятая дверца только чуть-чуть поддалась. Пришлось залезать на самый верх лестницы и давить не только руками, но и головой.
Когда дверца с неприятным скрипом откинулась, а я внезапно оказалась наполовину на чердаке, то чуть от неожиданности не сверзилась вниз. С колотящимся сердцем и мигом вспотевшими руками я осторожно забралась наверх, стараясь не отталкиваться ногами от стремянки, чтобы не уронить её. Приходилось постоянно напоминать себе, что помочь мне будет некому, и криков моих, скорее всего, никто не услышит.
Чердак был очень пыльным и нестрашным, хотя я уже вообразила себе обратное. Судя по всему, сюда не залезали много лет — с тех пор, как свалили всё ненужное из дома, что было жалко выбрасывать, но что никак не подходило для сдаваемого в аренду жилья.
Пахло нежилым помещением, пылью, нафталином, плесенью и старым деревом. С потолочных балок свисали серые от пыли пучки какой-то засушенной, кажется, ещё в прошлом веке травы.
Чердачное окошко давало достаточно света, чтобы разглядеть все эти коробки, сундуки, ящики, свёрнутый в рулон ковёр, обёрнутый какими-то грязными тряпками и для верности обвязанный пеньковой верёвкой.
Мне не хотелось далеко уходить от лаза, чтобы контролировать стремянку, но чердак необходимо было исследовать. В горле першило от поднятой мною пыли. Я пару раз крепко чихнула, как ни сдерживалась, до звона в ушах, и это сильно напугало меня. Наверное, с минуту после каждого чиха я замирала и прислушивалась. В доме было тихо.
Я принялась осторожно обходить чердак по часовой стрелке, открывая всё, что можно было открыть, и искала сама не знаю чего. Какую-то зацепку. Знак.
Осторожность и по возможности тишину я соблюдала не потому, что чердак казался каким-то страшным местом, а потому, что меня не покидало ощущение опасности, боязнь, что, пока я роюсь тут в хламе на чердаке, внизу кто-то прокрадётся в дом, и я даже этого не услышу и не успею среагировать.
А так чердак не представлял из себя ничего особенного.
Тут была какая-то старая пожелтевшая посуда, переложенная обрывками старых газет, совсем не интересных, в которых рассказывалось только о трудовых подвигах колхозников и бесконечных съездах коммунистической партии. Потёртый, видавший виды чемодан с побитой молью военной шинелью внутри. Хрупкие от времени ёлочные игрушки в рассыпающейся под пальцами в труху вате. Керосиновая лампа, покрытая копотью и ржавчиной. Стопка старых чёрных виниловых пластинок с русскими народными песнями. Мужская верхняя одежда: телогрейка, пальто и тулуп, всё затхлое и невзрачного серого цвета. Катушки суровых ниток, вперемешку пустые и почти не использованные, но только двух цветов: чёрного и белого. Чугунный утюг. Сломанный радиоприёмник, на который, похоже, наступил кто-то очень тяжёлый. Треснувшая губная гармошка. Пустые бутылки из-под пива. Пустые банки с покоробленными пластиковыми крышками. Зачем вообще это хранить? Всё было распределено совершенно бессистемно, сломанное рядом с целым, грязное рядом с чистым, мусор рядом с годным.
Никаких книг, никаких бумаг, никаких журналов и газет, которые можно было бы читать. Я испытала глубокое разочарование. Столько надежд возлагала я на этот чердак, столько опасностей меня подстерегало, пока я забиралась сюда и пока была здесь. И всё напрасно…
Некоторые ящики и коробки были вообще пустыми. Другие набиты бесполезным тряпьём, которому место только в мусорке.
Не сумев побороть брезгливость, двумя пальцами я вытащила длинное гобеленовое покрывало, и тут мне под ноги с глухим стуком, опять сильно напугавшим меня, вывалился бумажный свёрток. Судя по бумажной наклейке, он содержал в себе пятьдесят штук хозяйственных свечей. И действительно, это были толстенные белые свечи, припасённые, очевидно, на случай отключения электричества. Очень полезная находка. Хотя при нас ещё ни разу такого казуса не происходило, это вовсе не означало, что так дальше и будет продолжаться. К тому же сейчас вообще ни в чём нельзя было быть уверенным.
И тут я увидела ещё кое-что.
Эта коробка отличалась от остальных, обычных — картонных или фанерных, потому что была сплетена из бересты, как корзина. И, судя по краям, немного тронутым плесенью, коробке этой было немало лет, и до сухого чердака она хранилась в каком-то другом, менее приспособленном для этого дела месте. Пахла она сухой травой и немного тем запахом, который встречается в комнатах ужасов или палатках, гордо именуемых музеем восковых фигур, этих обычных аттракционов летних луна-парков, что открываются в каждом уважающем себя городке. Крест-накрест коробку обвивала толстенная просмоленная верёвка, почти шпагат, завязанная на два узла.
Я попыталась их развязать тут же, на месте, но ничего не вышло. По весу коробка была довольно тяжёлой, поэтому я, ухватившись за верёвку, волоком подтащила её к краю лаза и, стараясь не сбить стремянку, которую удерживала одной ногой, просто-напросто скинула коробку вниз.
С громким стуком она упала на пол, подняв облачко пыли и трухи, но не развалилась, как я в тайне надеялась, и верёвки продолжали крепко сжимать её бока.
Я подождала немного. В доме по-прежнему было тихо, и никто не бросился к упавшему коробу.
Больше ничего путного на чердаке не нашлось, и я решила спускаться вниз, запихав за пояс свёрток со свечами.
Только чудом не покалечившись, я сумела слезть со стремянки без происшествий, но обратно в сарай на всякий случай утаскивать её не стала.
Свечи аккуратно сложила на тумбу в прихожей.
Потом доволокла коробку до кухни и стала шарить по полкам и шкафчикам в поисках подходящего ножа, чтобы перерезать шпагат.
Сначала я безрезультатно попыталась поддеть крышку ломом. Найденные ножницы оказались ужасно тупыми. А нож, который отлично резал колбасу и хлеб, еле-еле справлялся с промасленным шпагатом, так что мне пришлось изрядно попотеть, чтобы если не перерезать, то хотя бы перепилить верёвки на коробке.
Это настолько выбило меня из сил, что я всё бросила, как есть, едва последняя преграда к содержимому коробки была преодолена, даже не стала сразу поднимать крышку, а налила себе чаю и обессилено села на табуретку, бессмысленно глядя в окно и прихлёбывая из чашки.
Я очень устала. Казалось, во мне образовалась какая-то пустота: ни мыслей, ни эмоций, ничего. Только горечь. На меня напало какое-то отупение.
Может быть, я даже задремала с открытыми глазами.
Глава 10
Какая же эта Анцыбаловка ужасная глушь. Не к кому обратиться за помощью. За всё время из местных жителей я видела только угрюмого старика и нелюдимую старушку. Хотя родители упоминали ещё трёх-четырёх старушек, якобы тоже проживающих в деревне. Но, хотя некоторые дома казались более-менее обитаемыми, их хозяек я ни разу не встречала. И мне было даже страшно представить,
Поделиться книгой: