Болотница

Но отступала ровно настолько, чтобы дать мне возможность подойти поближе, начать преследовать её.

Я продолжала стоять, где была. Когда я начала молиться, мне даже показалось, что мои ноги больше не погружаются в топь, будто снизу перестали тянуть, будто сама я стала легче. Но даже если бы было иначе, я всё равно осталась бы на месте. Не требовалось особой сообразительности, чтобы понять расчёт твари: она-то легко передвигалась по трясине, в самой топи, где человека или животное покрупнее птицы немедленно засосало бы.

Отступив ещё немного и видя, что я не трогаюсь с места, болотница прошипела, пытаясь без особого успеха (или уже без особого старания) воссоздать жалобный девичий голос, но всё же уже гораздо отчётливее, чтобы я разобрала её речь:

— Что же ты остановилась? Разве ты не видишь, что сильнее меня? Разве ты не хочешь подойти и прекратить мои мучения? Свои мучения? Разве не хочешь уничтожить меня?

Я только ещё громче молилась, стараясь не сильно вслушиваться в то, что шипела болотная тварь. Я боялась, что, если я хоть на секунду запнусь, она рванётся ко мне и с голодной звериной жестокостью растерзает на месте. Эта картина настолько ясно и страшно представилась моему воображению, что живот будто скрутило ледяными лапами, а дыхание перехватило. Но даже беззвучно, громко глотая воздух, я продолжала читать.

— Разве ты не хочешь спасти свою мамочку? Забрать её от меня? — продолжала искушать тварь, тоже остановившись, но не решаясь сделать ни шага вперёд, прикидываясь испуганной и слабой. Ей даже удалось немного вернуть себе девичье лицо, будто каким-то образом она подкрутила настройки. Даже гусиное шипение, мерзко искажавшее её голос, будто поубавилось. Мой страх придал ей силы, она питалась им, питалась моими эмоциями, сосала энергию, как болотная пиявка.

— Иди же, я теперь не смогу причинить тебе вреда… Ты такая сильная! Не такая, как другие…

— Вичка, не ходи!

Мамин голос, такой знакомый, такой родной, раздался прямо у меня за спиной. Я на секунду запнулась и чуть не обернулась. Меня начало трясти, как в лихорадке. Мне было физически больно не оборачиваться, но я поборола искушение, хотя всё моё существо рвалось на мамин голос. Немедленно из глаз брызнули слёзы, жгучие, от которых защипало глаза и на которые я даже разозлилась. Не время реветь! Так я совсем не могу разобрать, что написано в спасительном дневнике. Мысли путались. В голове стучало: «Мама! Мамочка!»

Я сморгнула, и мир вновь приобрёл чёткость. Я не обернулась, оставаясь там, где стояла. Я не опустила руку с крестом.

Болотница, не отрываясь, следила за мной, но тоже не двигалась с места. Однако казалось, что она мерцает, то приближаясь, то снова отдаляясь обратно.

— Повторяй, девочка, — вдруг услышала я ещё один голос, но теперь совершенно незнакомый. Краем глаза я заметила мужскую фигуру, почти сливающуюся с кустами, у которых она стояла. Это был тот самый человек, которого мы встретили с мамой на прогулке по лесу. Кажется, это было сто лет назад, в прошлой жизни.

Если верить Василию Фёдоровичу, а я теперь была готова поверить всему, это был сам Евгений Лоскатухин. Старавшийся защитить Анцыбаловку от болотной нечисти. Давно умерший и похороненный.

Точно таким же, как раньше, глухим, но отчётливо слышимым голосом Лоскатухин повторил: «Говори за мной, девочка. Мёртвое мёртвым, живое живым!»

— Мёртвое мёртвым, живое живым! — громко и чётко проговорила я, опуская дневник, но продолжая держать крест перед лицом на вытянутой руке.

Всё во мне воспрянуло, поднялось. Тугой узел в животе развязался.

Первый раз за всё время мне кто-то помог. И не просто сочувствием, а по-настоящему, в нужное время в нужном месте. Просто так помог, без просьб.

Я чувствовала, как по щекам бегут слёзы, но это были не жгучие слёзы страха и горя, они были тёплые и не щипали, а словно очищали глаза.

Оказалось, что мне нужно совсем немного, чтобы немедленно поверить и в свои силы, и в счастливый исход.

Всё бурлило во мне: «Я не одна! Я не одна! Всё будет хорошо!» Я пыталась подавить в себе эту эйфорию, не торопиться, не расслабляться, но не могла.

— Мёртвое мёртвым, живое живым! Мёртвое мёртвым, живое живым! — без остановки начала кричать я, одновременно плача и истерично смеясь. Смех этот родился у меня не от радости, а от перенапряжения.

Тварь, которая питалась моим страхом и расцветала от негативных разрушающих эмоций, теперь согнулась, будто её ударили в живот, и принялась, жутко, как-то ломано, нечеловечески извиваясь, затравленно озираться.

— Кто? Кто тебе помогает? — завизжала она, но это был не птичий крик. Это был зверь, яростный, злой, мстительный, у которого вырвали добычу прямо из пасти. И этот зверь рычал от разочарования и внезапной боли одновременно девичьим голосом и как бы наложенным на него грубым мужским. Я никогда не думала, что можно одновременно кричать двумя голосами. Это было жутко. От этого звука мороз продирал по коже.

Если бы я не была так воодушевлена неожиданной и такой своевременной поддержкой, пусть и поддержкой призрака, духа, не человека, то для меня точно всё было бы кончено.

Глава 31

Дед Евгений Лоскатухин вышел вперёд.

Болотница всё ещё не могла видеть его, но для меня фигура старого Лоскатухина начала приобретать чёткость и объём, будто кто-то протёр наконец отделявшее нас друг от друга запотевшее стекло.

Это был пожилой мужчина в старой, но опрятной одежде: тренировочные штаны, старомодный пиджак, из-под которого виднелась мятая клетчатая рубашка. На седой голове его сидела потёртая коричневая кепка. Стоптанные ботинки в пятнах засохшей грязи легко преодолевали топь, вроде бы приминая траву, но всё же не оставляя следов.

Лицо у Лоскатухина было простое, какое-то среднестатистическое и совсем не героическое, не такое уж старое, но одновременно с тем усталое, серьёзное и напряжённое. Седая щетина покрывала впалые щёки, придавая чуть измождённый вид. Карие глаза под чуть сдвинутыми лохматыми бровями казались печальными.

Волосы у Лоскатухина были совершенно седые, и никакой особенной пряди я, конечно, не увидела.

У ног его, навострив уши, стоял тот самый рыжий пёс, которого я сначала считала собакой Василия Фёдоровича, а потом и вовсе оборотнем. Теперь это был вовсе не дохлый мохнатый мешок, а крупный крепкий зверь, с умными живыми глазами, напряжённый. Шерсть на холке стояла дыбом. Пёс казался настолько настоящим, таким материальным, что никак невозможно было заподозрить, что это всего лишь призрак собаки. И сейчас он совсем не пах тухлятиной. Да он вообще ничем не пах. Может быть потому, что вокруг висел всё перебивающий гнилостный смрад болотной твари.

Пират (а это наверняка был он) то настороженно глядел на извивающееся болотное отродье, то выжидательно поднимал голову и смотрел прямо в лицо своему хозяину.

Лоскатухин, не отрывая взгляда от брыкающейся на одном месте нечисти, которая шипела, ломалась, плевалась, рычала утробно в тщетной попытке разглядеть противника, выждал одному ему известный момент и сделал едва заметное движение рукой, на которое Пират отреагировал мгновенно.

Лоскатухинский пёс бросился вперёд со сверхъестественной (что не удивительно) скоростью и в два прыжка вцепился болотнице прямо в её мертвенно-бледную гусинолапую ногу. С внезапной силой и быстротой тварь, ещё ломающаяся и извивающаяся, словно пиявка, нагнулась под невероятным углом, схватила животное за голову и принялась обеими руками сжимать.

От неожиданности я перестала кричать и только, открыв рот, тяжело дышала, чувствуя саднящее сорванное горло.

— Читай молитвы без остановки, по кругу! — прикрикнул на меня Лоскатухин своим хрипловатым голосом. — Не опускай крест!

Мне показалось, что пальцы болотницы с синими ногтями мертвеца, впившиеся в собачью голову, удлиняются, как щупальца, и словно пробираются под шерсть, под кожу, превращаясь в кривые, острые, цвета болотной жижи когти.

На меня снова стал наползать липкий страх.

Не давая себе поддаться этому разрушительному ужасу, громкой скороговоркой, уже наизусть, я принялась выкрикивать молитвы, вкладывая всю силу, какую только могла найти в себе. Боясь смотреть на схватку нечисти и призрачного животного, я в то же время не могла оторвать от неё глаз и только представляла, как слова молитвы, будто плети, бьют нечисть по рукам, по мерзкому лицу, бьют её, бьют…

Тварь завизжала оглушающе пронзительно и тонко. Я даже невольно втянула голову в плечи, не имея возможности заткнуть уши и тоже непроизвольно ещё сильнее повышая голос. Удивительно, но в этом визге опять было что-то птичье. Так кричат какие-то болотные птицы. Может быть, выпь. И всё же к этому птичьему воплю примешивался звериный рык.

Освободив голову одним резким рывком, не обращая внимания на раздирающие шкуру до самого мяса когти гнусной твари, Пират внезапно дёрнулся вверх и вцепился в горло болотной нечисти. Во все стороны из прокушенной шеи болотницы брызнула какая-то гнусная густая бурая жижа. Шматки её попадали на траву и кочки, разъедая их, словно кислота, заставляя траву чернеть и скукоживаться. Те капли жижи, что шлёпнулись на шкуру собаки, проедали её насквозь, оставляя кровавые язвы.

В этот же самый миг пустые мутные глаза болотницы расширились, став похожими на плошки: она увидела Лоскатухина, разглядела его.

— Ты! Ты! — завизжала потусторонняя тварь, вкладывая в этот вопль всю ненависть, всю мощь своего разочарования. Мне даже показалось, что своим визгом болотница подняла вонючий липкий ветер, отбросивший назад мои волосы и приподнявший полы пиджака старого Лоскатухина.

Но старик даже не пошевелился.

И сейчас же, буквально в одно мгновение, и животное, и тварь провалились в трясину целиком, будто под ними раскрылся какой-то люк, поглотивший их, или, скорее, разверзлась земля.

И наступила тишина, полная тишина.

— Бульк! — это затянулось ряской и тиной окно в трясине, в которое провалилась болотница. Будто и не было ничего.

Я стояла неподвижно, боясь пошевелиться, ещё минуту. И только потом изо всех сил зажмурилась и медленно-медленно обернулась.

Сглотнув неизвестно откуда образовавшийся в горле комок, я, вся трясясь от напряжения и волнения, осторожно открыла глаза.

Глава 32

Позади меня стояла моя мама.

Ноги грязные, в ссадинах. Тапочки она потеряла. Лак на ногтях облупился. Это первое, что я увидела.

И только потом посмотрела ей в глаза. Знакомые мамины глаза, разве что какие-то ошалевшие, будто от недосыпа. Часто моргающие. В уголке правого глаза набухла и скатилась по испачканной щеке слеза, оставляя светлую дорожку.

Она стояла растерянная, как не до конца проснувшаяся. Такая живая в своём дурацком грязном сарафане с оторванными карманами, сжимая и разжимая бессильно повисшие вдоль боков руки.

— Мамочка, — прошептала я.

— Вичка…

Я бросилась к ней и обхватила обеими руками, не выпуская, однако, крест и тетрадь. Прижалась крепко-крепко, ощущая живое тепло. Она так же крепко и одновременно ласково обняла меня в ответ и, поцеловав, зарылась носом в мою макушку. И было слышно, что она плачет, но не хочет мне этого показывать.

И запах у мамы был такой знакомый, родной, любимый мамин запах.

Никакой тины, никакого болота, никакой плесени, никакой тухлятины, которая пропитала, казалось, всё вокруг в этой отвратительной местности.

И тут сердце моё снова упало, а затылок сильно сдавило от страха, как бывает, когда слишком туго стянешь резинкой волосы. Противного тошнотворного страха.

Вырвавшись из маминых объятий, я резко развернулась и вскинула крест, который всё ещё не выпускала из руки.

Но тихие, едва слышно хлюпающие по болотной жиже шаги принадлежали не болотной нечисти.

С облегчением я выдохнула, меня словно отпустило, даже затылок перестало стягивать, и я начала опускать руку с крестом.

— Это вы! — обрадованно воскликнула я.

И всё же странно, что призрак настолько напоминает реального, из плоти и крови человека, что звуки при его передвижении по болоту слышны, как будто наступает настоящая нога, и трава приминается под ней, как под настоящей. И удивительно, что я сейчас об этом думаю.

— Не опускай крест! — предостерёг меня Лоскатухин, остановившись в отдалении и не делая попыток приблизиться к нам с мамой. Наоборот, когда я сделала шаг к нему, он будто отступил, сохраняя между нами одну и ту же дистанцию.

Мама молча подошла ко мне сзади и обняла за плечи, грея и охраняя. Я подняла голову и посмотрела на неё. Мамино лицо было печально. Она смотрела на Лоскатухина без удивления, но с какой-то горечью.

— Спасибо, спасибо вам! — горячо принялась благодарить я деда Евгения. Мне хотелось обнять его или хотя бы пожать руку. Во мне опять поднималась эйфория.

Но наш спаситель оборвал меня не терпящим возражений тоном:

— Ступайте в деревню, немедленно. Она за вами не пойдёт, да и Пират пока не пускает. Но коли останетесь дотемна, я уже не смогу её сдержать. И сразу уезжайте! Чем дальше будете, тем слабее её сила. Свезло ещё, что дождей нет.

Он поднял голову к небу, к серому маревому небу, и повторил глухо: «Пока дождей нет…»

— Вы так нам помогли! — снова горячо начала я.

— Нечего болтать попусту, — с почти грубой резкостью опять перебил Лоскатухин. Таким тоном он, наверное, при жизни гонял ребятишек с болота. — Ступайте!

И как-то неожиданно он оказался совсем далеко, у кустов — тех самых, откуда сначала появился. Повернулся к нам спиной, обернулся коротко через плечо и внезапно пропал, будто никогда его и не было. Растворился в переплетении ветвей и листьев. Мгновенно потерял чёткость и объёмность, будто кто-то взял и выключил его.

Только сейчас я заметила, что моя сумка валяется в луже, а содержимое наполовину вывалилось в жижу. Ласково высвободившись из маминых объятий, но на всякий случай схватившись за край её сарафана и потянув за собой, я шагнула к сумке и, не особо заботясь, отряхнула кое-как пожитки и сгребла в основное отделение, а дневник с самодельным крестом пристроила в наружный кармашек, чтобы легче было достать.

Закинула сумку на плечо. Мама ещё раз крепко обняла меня, а я её, и мы, взявшись за руки, пошли по моим следам прочь с болота.

Глава 33

Вот мы миновали первый куст на границе леса и болота, где чуть подрагивала на ветру моя ленточка, повязанная рядом с обрывком маминого сарафана, и пошли уже быстрее, не боясь наступить в топкое место.

Вот показался куст, на котором закончилась мамина лента. Пёстрый, словно усыпанный цветами, он выглядел очень нарядным. И был очень сильно похож на те обрядовые деревья желаний, которые до сих пор по языческой традиции украшают в наше время такими вот ленточками и лоскутками ткани, загадывая желание. Я вспомнила, что читала про такие деревья. Они росли в строго определённых шаманских, почитаемых и опасных местах, у источников, горных перевалов. И ленточки на них повязывали не абы какие, а специальным образом подготовленные.

Если задуматься, то этот куст обладает всеми признаками особого, и ленточки, получается, не случайно мы повязывали. И даже болотница не смогла справится с силой желания, загаданного в нужном месте в нужное время.

От воспоминания о только что пережитом нами мне снова стало жутковато и хотелось не просто прибавить шагу, а бегом бежать из леса.

Но едва мы дошли до украшенного куста, мама вдруг споткнулась, чуть не упала, если бы я не подхватила её, и так сильно вздрогнула, всем телом, что я испугалась.

— Вичка, я вижу! Я снова всё вижу!

Она словно бы только что очнулась.

Мама схватила меня в объятия, крепко прижала и заплакала, громко всхлипывая.

— И телефон я посеяла, — смеясь и плача, сообщила она мне в макушку.

— Мамочка, да фиг с ним, с телефоном. Нам нельзя здесь оставаться, побежали домой! — как ребёнка начала я уговаривать маму, тоже плача.

Мама послушно кивнула, и мы, всё так же обнявшись, поспешили по моим ленточкам из леса прочь.