Болотница

Обнявшись, мы стояли у распахнутой калитки и смотрели на дом.

Ничто никак не указывало на то, что там вообще кто-то жил. Если бы до этого я не смотрела время на почти полностью разряженном телефоне, который на этом самом моменте обиженно пискнул и сдох, то решила бы, что мы отсутствовали несколько недель, а никак не сутки.

Что вообще за странная идея отправлять свою семью в такое глухое место? Да, папе нравились такие медвежьи углы, но, однако, он не остался с нами, а сразу уехал. Уехал, зная, что сможет с нами связаться, только если мы сами этого захотим. И при этом не изменил своей привычке отключать на ночь телефон.

Почему он это сделал? Или зачем?

И как мама могла согласиться с таким положением вещей?

Я взглянула на неё, словно могла увидеть ответ.

Мама прижала меня к себе, ободряюще улыбнулась и чмокнула в макушку.

И мы шагнули на участок через приветливо распахнутую калитку.

Мне помнится, что калитку я за собой закрыла, когда уходила. Но теперь не была в этом уверена.

Дверь дома тоже была распахнута настежь. Могла она открыться сама? Слышно было, как где-то в комнатах бьётся одинокая муха. Хотя нас не было совсем недолго, дом уже выглядел и пах, будто нежилой, давно заброшенный.

Ничего, естественно, не пропало.

Только оставленные мной на столе корочки хлеба успели заплесневеть. Но это могло объясняться совсем прозаическими причинами вроде плохого качества теста.

Невозможно было поверить, что за сегодня столько всего произошло: только утром я ушла на мамины поиски, мы вырвались из лап болотницы, и вот теперь мы вместе, живые и практически невредимые, а день даже не клонится к вечеру, словно прошло не больше пары часов.

Мы молча стояли на пороге и смотрели на это всё.

Заработавший холодильник заставил нас вздрогнуть и словно очнуться.

Глава 34

— Собирай свои вещи, только самое необходимое и что сможешь на себе унести. Постельное бельё сверни, — сразу стала распоряжаться мама, словно ничего особенного не произошло. Это было так обыденно, что я вгляделась в её лицо. Да, это было родное мамино выражение, появляющееся у неё всегда при генеральной уборке или каком-то ещё подобном важном событии, требующем быстроты и сборов, а не рассуждений и колебаний.

Сама она, переодевшись после душа в майку и джинсы, уже вытащила большую спортивную сумку, почти не раздумывая побросала в неё какие-то свои и папины вещи, примерила на плечо и осталась удовлетворена весом. Когда я вернула её кошелёк, она восприняла это как должное и, не интересуясь, каким образом он попал ко мне, просто запихнула его в отделение с документами.

Меня немного поразила быстрота, с которой мама всё делала. Будто заранее была готова к такому повороту событий. Не к одержимости болотницей, конечно, а к экстренному отъезду.

Я тоже не особо возилась, потому что ничего особенного с собой и не брала. Свои любимые привезённые из дома книги я отложила в стопку вещей не первой необходимости. Сейчас мистические приключения, описанные в них, казались мне надуманными и наивными. Если только там тоже не описывалась правда…

В любом случае читать мистику и фэнтези мне в ближайшее время абсолютно не хотелось. Это не та реальность, в которую мне надо было окунуться с головой, чтобы отвлечься от настоящего.

Принимая душ после мамы, в ванную дверь не закрывала, хотя и испытывала некоторый стыд за своё недоверие. Хотя и оправданное.

Конечно, моя сумка совсем пришла в негодность, выглядела и пахла отвратительно. Пришлось просить у мамы что-нибудь, во что можно было бы сложить мои пожитки. Я была готова к обычным упрёкам в неряшливости и неумении ценить свои вещи, но мама, не интересуясь причиной, быстро освободила для меня подходящий рюкзак, в котором обычно возила всякую косметику и лекарства.

Вещей в итоге набралось всего ничего, раз уж книги я решила оставить. Кроссовки, которые занимали раньше так много места, тоже годились только для помойки, как и сумка. И всё равно по скорости сборов я сильно уступила маме. Она уже сгребла все наши оставшиеся вещи из шкафов и распределила их на своей кровати, а на кухне собрала на столе посуду, отодвинув в сторону, но не убрав термос и дневник Лоскатухина с вложенным в него самодельным крестом, которые я по приходу достала из своей сумки и сложила здесь.

Я как раз застала её, когда мама стояла напротив иконки и внимательно смотрела на неё.

Как тогда…

Меня опять словно что-то кольнуло. Как часто теперь я буду присматриваться к родной матери, своей любимой мамулечке, которую знаю лучше всех или не знаю теперь совсем? Как часто теперь буду искать подтверждения того, что она — это она настоящая?

И будто бабка из Зелёново мне сказала прямо в ухо: «Они уже и не они. Не те, что ушли». Волна отчаяния окатила меня.

Но тут мама, обернувшись, заметила меня и улыбнулась знакомой, такой привычной и тёплой улыбкой, что я бросилась к ней, уткнулась носом в плечо и немножко поплакала. Мама только молча гладила меня по спине и тихонько целовала в макушку.

От сердца отлегло.

— Ой, да у тебя совсем волосы на солнце выгорели! — вдруг воскликнула мама. — Смотри-ка, эта вот прядь даже стала совсем как у папы.

Видимо, на моём лице отразилась вся буря эмоций, разразившаяся после маминых слов, поэтому она поспешила утешить меня: «Да не волнуйся ты так, отрастут новые».

— Мам, ты помнишь, что сказал Лоскатухин? — спросила я и, сообразив, что мама вообще не в курсе, уточнила. — Ну, тот старик на болоте.

— Какой ещё старик на болоте? — всё равно не поняла мама. — Сосед наш?

— Да нет! Евгений Лоскатухин! На болоте! Который спас нас…

Я осеклась, потому что вдруг сообразила, что мама тоже могла его не видеть.

Словно в подтверждение моих догадок, мамино лицо исказилось, будто воспоминания причинили ей боль, и она прошептала, словно сквозь силу: «Вичка, я совсем ничего не помню. А то, что помню, очень странное… Странное и страшное. Не рассказывай пока мне ничего, ладно? Просто давай скорее собираться и уезжать. Это, кажется, единственное, что я помню и знаю».

И мама крепко-крепко обняла меня. Я прижалась к ней в ответ, а сама подумала, что и она мне ничего не расскажет. Даже если вспомнит.

И ещё подумала о том, что сказал Лоскатухин: чем дальше мы от болота, от Анцыбаловки, тем слабее сила и власть над нами болотной твари. И что нам очень повезло, если можно вообще к этой ситуации применять такое слово, приехать в такое жаркое, засушливое время, когда нечисть из болота слаба, не может в достаточной мере подпитываться влагой, в которой нуждается не меньше, чем в человеческих душах. Возможно, если бы мои родители не тронули колодец, нам бы вообще удалось бы избежать всей этой истории, о которой даже не расскажешь, чтобы тебя не сочли за сумасшедшего.

Да что теперь говорить в сослагательном наклонении, когда всё уже произошло. И закончится, только если мы поторопимся.

Словно в ответ на мои мысли, мама решительно выпрямилась, осмотрела наши вещи и почти бодрым, хотя ещё и не таким, как обычно, тоном воскликнула:

— Всё, Вичка, идём в Зелёново! Там на попутке до автобуса, и домой.

В голосе её слышалось облегчение. Всё закончилось.

— А остальные вещи? — уточнила я.

Наш отъезд больше напоминал бегство. Откровенно говоря, я и сама хотела убраться отсюда как можно скорее. Но так, чтобы не осталось ничего нашего здесь, что заставило бы возвращаться.

— Папа потом заберёт, — беспечно отмахнулась мама.

Папа… Я бы ни за что не стала бы его одного посылать сюда после всего, что произошло с нами.

— А мы его предупреждать о своём приезде будем? — снова осторожно поинтересовалась я.

Мама на секунду помедлила с ответом. Потом снова посмотрела на иконку, и губы её тронула странная улыбка.

Только на мгновение, чтобы тут же пропасть.

— Нет, папу ни о чём предупреждать не будем, — сказала она.

— Мам, точно не скажем? — переспросила я недоверчиво.

Мама тут же повернула ко мне совершенно беззаботное лицо с выражением, которое бывало у неё всегда, когда вещи собраны и дело завершено благополучно, и надо ехать, и билеты с документами лежат в ближнем отделении сумки.

— Ты о чём? Кому чего скажем и не скажем?

— Мам… Обо всём, что с нами было, — подсказала я.

— Что ты загадками говоришь, Вичка?

Тут мамин взгляд упал на мой телефон, который мне пришлось отсоединить от зарядки, хотя успело набраться всего тридцать семь процентов.

— А-а-а, ты о моём телефоне! Да ну, не драматизируй. Новый купим! — и она бодро подмигнула мне, переступая порог.

Недоумевая, я последовала за ней.

Нога ткнулась во что-то мягкое, и, опустив глаза, я увидела валявшийся у порога прямо на полу скомканный, напоминающий половую тряпку мамин сарафан. Он и был по сути половой тряпкой. И всё же что-то остановило меня от того, чтобы наступать на него. Аккуратно отодвинув ногой грязный ком ткани в сторону, я поспешила покинуть лоскатухинский дом.

Глава 35

Мама ничего не помнила, абсолютно ничего. Обнулилась, как сказал бы папа.

Она торопилась сама и торопила меня, чтобы мы быстрее уехали из Анцыбаловки, но я видела по всем признакам, что мама совершенно не помнит причину, по которой мы спешим. Просто делает то, что нужно, не задумываясь, как дело давным-давно решённое. И я боялась, что если сейчас спрошу у неё о причине нашего панического отъезда, то мама задумается и, конечно, никуда не поедет. Потому что у мамы нет никаких воспоминаний, а мои рассказы о произошедшем даже самой мне кажутся невероятными и бредовыми.

Испуганная внезапной догадкой, я схватила свой телефон и быстро начала листать.

Календарь. 1 января 2000 года. Время тоже какое-то идиотское, точно не текущее. Что за бред, у меня настройки сбросились!

Эсэмэски последние — только старые, которые я ещё по дороге сюда слала подружкам, когда была устойчивая связь.

Список входящих и исходящих вызовов. Нет, не пусто. Вот мне звонила Дашка, в мае. И я ей в мае звонила. И папе два раза, это когда мне надо было, чтобы он из школы меня на машине довёз. И больше ничего после этого.

— Вичка, ну что ты там застряла? У тебя, похоже, тоже надо телефон потерять, — нетерпеливо прикрикнула мама, которая уже бодро шагала в сторону Зелёново. Ни дать ни взять заправской турист. Калитку захлопнула и на дом даже не оглянулась, будто напрочь забыла о нём, едва очутилась за забором участка. А может, и правда забыла.

Я поспешила за ней, сжимая в руке телефон и боясь посмотреть самое главное.

Никто не вышел провожать нас. Анцыбаловка словно окончательно вымерла. Даже никакие тряпки не сохли за забором жилых домов. Жилых ли?

Я поискала взглядом знакомую рыжую лохматую тушку. Долго оглядывалась, прищуривалась, чтобы получше разглядеть.

— Да ты, похоже, уезжать не хочешь, — пошутила мама. И я, вздрогнув от её слов, будто меня ледяной водой облили, немедленно прекратила искать любые признаки жизни в оставляемой нами деревне.

Нам ужасно повезло: когда мы вышли к магазину, как раз подъехал хлебный фургон. Пышная продавщица, вышедшая принимать хлеб, обрадовалась маме, будто сто лет её не видела. В общем, на самом деле так оно и было, конечно, не сто лет, но я немного боялась узнать точное время нашего отсутствия.

— А мы уж думали, вы давно уехали! Девочка-то ваша пришла раз, и всё. Когда ж это было-то? Недели две тому назад, верно, — болтала тётенька. — Самостоятельная! — похвалила она меня, решив сделать приятное маме.

— Да вот только сейчас собираемся уезжать, — вежливо улыбалась мама, скрывая недоумение. Очевидно, она решила, что местная продавщица с приветом.

Я тоже сначала нахмурилась, но не от удивления, а из-за забрезжившей догадки. Что-то такое было в словах словоохотливой продавщицы, и совсем недавно я об этом слышала. Или читала.

Испортившаяся еда, застоявшийся нежилой запах в доме. Две недели вместо одного дня.

И тут словно лампочку у меня в голове включили, как в мультфильмах показывают. Всё встало на свои места, но не значит, что стало понятно и не страшно. Историю с геологом на болоте — вот что всё это напомнило мне. Вот что отмечал тремя восклицательными знаками Лоскатухин — временную петлю, когда для человека время протекает в несколько раз медленнее, чем для обычного мира. То, что противоречит всем законам физики. Законам здравого смысла тоже, к сожалению.

— Для деревенских если один день не увидел, так сразу пропал человек. Каждый день, что ли, нужно было ходить и отмечаться, — шепнула мама мне насмешливо. Я открыла было рот, чтобы сказать правду, но мама уже договаривалась с продавщицей, чтобы шофёр хлебного фургона подбросил нас к автобусной остановке на трассе.

Я порывалась поговорить со словоохотливой тётенькой, надеясь, что она объяснит маме свои слова и всё расскажет, но взрослые вообще не обращали на меня внимания, обсуждая свои дела, так что мама так и осталась при своём убеждении относительно местных нравов.

Поневоле подумалось, что всё против того, чтобы я заставляла маму вспомнить о причине нашего отъезда.

Мы забрались в кабину фургона, и оттуда я долго махала цветастой продавщице, испытывая к ней самые добрые чувства. Хотя совсем недавно дико злилась на неё. Я бы и с Галкой попрощалась, показала бы ей, что у нас всё в порядке. Мне казалось, что это нужно было сделать, только вот обстоятельства складывались так быстро и удачно, словно нас что-то гнало отсюда, не давая и минуты лишней задержаться. На самом деле я была очень-очень рада этому и даже удивлялась странному желанию прощаться с местными знакомыми, желанию, которое раньше у меня вовсе не возникало.

Толстушка-продавщица, стоя на пороге своего магазина, долго махала нам вслед, пока мы окончательно не скрылись из виду.

А вот шофёр отчего-то очень стеснялся нас, всю дорогу молчал и слушал на автомагнитоле какие-то слезливые песни, популярные на радио «Шансон». Зато довёз очень быстро и даже денег не взял. И умчался прочь так стремительно, взвизгнув покрышками, словно мы могли передумать и ему пришлось бы везти нас обратно.

— Псих, — констатировала мама, процитировав Ёжика в тумане из одноимённого мультика.

Она хотела ещё что-то сказать по этому поводу, уже повернувшись ко мне с хулиганистым выражением лица, но тут неожиданно, подняв облако пыли и выхлопных газов, подъехал междугородний автобус, и мы одновременно страшно удивились этому. Это была настоящая удача (опять!) или совпадение, потому что всем абсолютно было известно, насколько нерегулярно ходит рейсовый транспорт в этом районе, не говоря уж об обычных машинах.

Глава 36

Мы забрались в автобус.

Мама задержалась у водителя, чтобы оплатить проезд, а я осмотрела салон.

Все места были забиты, но две толстенькие бабушки, замотанные в какое-то невероятное количество платков и шалей, и это несмотря на стоявшую жару, переглянувшись, с недовольными причитаниями и вздохами сняли с сидений свои многочисленные корзины да авоськи. Честно говоря, сначала я приняла их скарб за спящего бомжа. Тем более что все эти бабулькины вещички покоились бок о бок с недовольной тётенькой, водрузившей на колени авоську, полную непонятной травы. Будто она выдернула охапку из стога сена.

В любом случае места хватило как раз нам с мамой.

Было душно, автобус пропитался удушающей смесью бензинной вони, пота и пива, которое прямо из пластиковой бутылки хлебали неопределённого возраста работяги на заднем сидении. Но эти запахи были привычными, человеческими, и я им даже была рада. Это не болотная вонь.