Полесский шаман

Сергей втянул воздух сквозь зубы, выражая великие муки:

— Дикая, изнуряющая боль. Несколько недель под капельницей. Температура, отказ почек. Но самое интересное начинается, когда врачи решают, что пора тянуть такой…

Сергей замолчал. Поморщил лоб, сдул с носа прилетевшую невесть откуда пылинку, продолжил:

— А всего-то и надо, это найти грамотного колдуна. Пол минуты работы, и вуаля. Камень превращается в песок. Пациент спокойно писает, и всю хворь, как рукой снимает. Пропадает боль и температура. В общем, в таком городе как Гомель можно было бы жить очень небедно.

Сергей набрал Гену.

— Ну что, когда вы чалите?.. Добро, будем ждать на том же месте.

В сенях нашли чан с водой, умылись. Здесь нас нашла Тихоновна. Она протянула Сергею пачку крупных купюр. Слегка помятых, наверняка достала гробовые.

— Сережа, я и не знаю чем благодарить вас. Вот, возьмите, сколько есть.

Сергей мягко положил свою руку поверх ее, и отвел назад.

— Спасибо, Тихоновна, но я не беру деньги за исцеление. Не волнуйтесь, Господь позаботится обо мне.

— Так и есть, — прошептала женщина, не скрывая слезы, — и я буду всегда молиться за вас.

Мы прибыли на перекресток как раз вовремя — через несколько минут нарисовался наш грузовик.

Назад все ехали в отличном настроении. Каждый получил от поездки гораздо больше, чем рассчитывал. Серега отдыхал в кузове, Леник насвистывал веселый мотивчик. И даже вечно угрюмый Гена не мог сдержать улыбки.

— Юпитер, мать твою, — заявил Леник. — Ты куда так вчера испарился, а? Я баб привел, а тебя нет. Пришлось Ушатому твою зажать. Можешь дать ему за это в ребро.

Гена протянул руку. Я подумал, что Леника ждет отличная затрещина. Но водитель, продолжая улыбаться, лишь потрепал его по голове. Да, Гентос действительно был в отличном расположении духа.

Глава 7

Данная глава может ранить вас, если вы считаете себя религиозным человеком. Если так, смело пропускайте ее и переходите к следующей. За сим умолкаю, дабы не будить праздное любопытство.

М. Мамст.

Вторая половина июля выдалась на редкость горячей. Солнце печет немилосердно, вытапливая остатки воды и жира из нашей кожи. Я заметно похудел, да и Серега теперь больше похож на щепку, чем во время нашего знакомства. Река обмелела и превратилась в вяло текущий ручей. От жары страдают и животные и люди.

Сегодня душно. Жарко и душно. Наши то и дело поглядывают на небо — не надвигается ли туча, но оно остается безупречно чистым. Ни облачка на горизонте.

Эти несколько недель мы усердно заготавливали дрова. Чистили делянки — валили деревья, на месте разделывая их на дрова. Люди звонят, стремясь заготовить дрова заранее — осенью будет дороже. Так что нередко мы, едва накидав полный кузов, отправляемся к заказчику прямо из леса, доставляя, что называется, с корней.

Миновал обед, а мы только первый раз за сегодня въехали на мол. Слава богу, работали на «Урале». Самосвал хоть и жрет много, зато экономит Гардею время, а нам — мозоли. Мы оставили Гену сгружать, сами спрыгнули и пошли перекусить. И у меня, и у Сергея в последнее время жутко разыгрался аппетит. Мы сметали все не хуже Леника, искали, чем догнаться, но тем не менее, ни капли не прибавляли в весе. Серега сказал, что начали прочищаться чакры. Раньше энергия через них шла медленно, и потому еды нам хватало. Сейчас же энергия вырвалась на свободу — струится, кипит — каналы очистились, но зато и хавать нам теперь нужно не в пример больше.

— Это, мой друг, — сказал мне тогда Сергей, — еще одна ступенька на пути шамана. Еще немного в копилку свободной энергии. Отлично, мы с тобой молодцы!

Все эти недели мы с Серегой не теряли времени даром. Меня тянули природа, лес, поля, простор. Я начал чувствовать все это, дышать этим, впитывать через кожу. Теперь я понимал, что имел в виду Сергей, во время нашей первой совместной работы на лесопилке. Частенько после работы, кое-как освежившись в обмелевшей реке, мы ходили по лесу и окраинам в поисках красивого пейзажа. Чего-нибудь, что цепляет глаз. Яркие живописные закаты. Деревья, одиноко стоящие среди выжженной степной травы. Заброшенная ржавая железнодорожная колея, заросшая травой, уходящая в никуда. Мы могли часами медитировать в таких местах. Было так здорово, что не хотелось уходить. Это тоже часть нашего пути — созерцание прекрасного добавляет немного свободной энергии. Неважно, что это — Мона Лиза в музее или маленькая сосенка в косых лучах заходящего солнца. Человек, которого это цепляет, который получает наслаждение красотой, может почувствовать прилив сил. Вибрации настолько сильны, что их вижу даже я. Еще один шаг на пути обретения энергии — обнимать деревья. Не там, где идет вырубка, там лес наполнен страхом. Мы обнимаем деревья недалеко от села. Где деревья знакомы с людьми и чувствуют себя в безопасности. Прижимаешься щекой к теплой, прогретой солнцем коре, обнимаешь, и чувствуешь, как уходят усталость, заботы и тревоги. Так можно сидеть довольно долго, я иногда даже отрубался, незаметно для себя. Главное, место выбрать подальше от муравьиной дорожки.

Несколько раз к нам в гости на выходные приезжали Ася и Лена. Ася сразу же принимается наводить порядок в нашем холостятском гнезде. Ленка наоборот, пытается всячески увильнуть — демонстрирует всем свои длинные наманикюренные ногтики. Я думаю, что Лена даже не посмотрела бы в нашу сторону. Это Ася агитирует подругу приезжать к нам. Серега, конечно, хорош. Но не настолько для нее. Я даже удивился, когда она приехала во второй раз. После того, как Ася привезла красивую скатерть на кухню, нам пришлось прикупить кое-какую новую посуду. Чтобы не было стыдно перед девчатами. Они, конечно, отвлекали нас от наших занятий. Но когда уезжали, я чувствовал проседание в энергии — мир становился тусклым, исчезало ощущение праздника. Все-таки, Ася — как наркотик для меня. Сначала много кайфа, затем ломка и расплата. Интересно, приедут ли на этих выходных?

Обед заканчивался. Выходить не хочется. Решили еще чуток поваляться в прохладе. Никто не мешал. В вагончике были только мы вдвоем.

Нашу сиесту прервал поток отборнейшего мата. Рев доносился со стороны лесопилки. Пила не звенела. Серега направился туда, я за ним. Слава богу, все живы, целы, здоровы. Сивый, Леник и Валет стояли вокруг пилы и, стараясь перекричать друг друга, соревновались — кто завернет по-заковырестее.

— Екарный бабай, ты что творишь, рожа! — надрываясь, кричал Валет, — сколько можно!

— Твою мать, третий ремень за утро! — вторил ему Леник. — Ты что за паленное фуфло притащил? Да я сейчас тебя самого на ремни порежу!

— Привали хлебало, лишенец, — отвечал Сивый. — Рассохлись ремни, к бабке не ходи! По такой жаре-то!

Мы пришли как раз вовремя. Леник, набычившись, заходил к Сивому сбоку. Наш приход немного разрядил ситуацию. Леник чуток повозникал, но драться все же не полез. Неприятно, конечно, когда ремень рвется. Но ссориться из-за такой мелочи не стоит. Во всем виновата проклятая жара. От нее мозги закипают.

— Дай-ка я попробую поставить, — вмешался я, — может, действительно перетянут.

— Или у кого-то руки из жопы растут, — не успокаивался Леник. — Последний ремень сгорел, понимаешь? Последний!

Он закурил, присаживаясь на недопиленное бревно.

— Леник, притуши сигарету, — приказал Сергей. — Правила для кого писаны? Сгореть захотел? Такая сушь стоит, а ты смалишь среди опилок.

Леник сделал неопределенный жест, и как ни в чем не бывало, продолжил. Единственный, кто мог на него повлиять — это Гена. Гентоса он боялся и уважал.

— Да ладно, бог с ним, — миролюбиво придержал Сергея Сивый, — пусть курит. Скоро дождь, я это хребтом чувствую.

Словно в подтверждение его слов потянуло прохладным ветерком. Над деревьями показался темный край тучи. Ветер гнал ее низко над землей. Одновременно послышалось тихое шуршание. Ропот увеличивался, и через несколько секунд крупные тяжелые капли начали покрывать пересушенную землю темными пятнами. По навесу забарабанило, и мы оказались окружены падающей с неба водой.

— Скоро пройдет, — протянул Сивый. Он смотрел на выскакивающие пузыри в образовавшихся лужах. — Жаль. Природа хочет пить.

Делать нечего, надо ждать. Я присел, вслушиваясь в шум дождя. Крупные капли уже прошли, осталась лишь небольшая мелочь. Все небо затянуто серой пеленой.

— Слышали, нового председателя поставили? Уже тянуть просто так не получится, — сказал Леник.

— Сколько их было на моем веку, — ответил ему Сивый. — Все они правильные поначалу, пока рыльце не в пушку. Не ссы, потом полегчает.

— Вот ржака вчера была, — продолжил Леник. — Таньку и Маринку помните?

— Это, те уродины, местные алкашки?

— Ну, Танька еще вроде ничего, а Маринка — та действительно, на любителя. Ходили вчера ночью на колхозный схрон морковку тырить. А там проверка, да еще и с комиссией. Чуть не запалились, успели в выгребную яму прыгнуть. С жидким коровьим дерьмом.

Леника распирал ржач. Задыхаясь, он продолжал:

— Это еще ничего. Но те черти, из комиссии стали шнырять туда-сюда, так этим дурам еще и нырять пришлось. И не один раз!

Тут Леник не выдержал и взорвался оглушающим гоготом. Отдышавшись, он добавил:

— Домой вернулись, что кикиморы. И без единой морковки. Ничего, кроме коровяка!

Его смех перекинулся на нас. По-человечески, девах, конечно, жалко. Но после изнуряющей жары, чувствуя освежающий кожу холодный влажный ветерок, на нас накатило. Мы смотрели на Леника и смеялись вместе с ним до слез.

Дождик, увы, тем временем стих. Мы оставили оболтусов бездельничать на лесопилке, и потопали в вагончик, стараясь обходить высыхающие на глазах лужи. Гена был уже там. Работа остановилась. Гентос это прекрасно понимал. Ехать в лес нет смысла, там сейчас парилка — мама не горюй. Разве что, кто позвонит. Тогда накидаем машину прямо из кучи во дворе.

Вечером, когда шли домой, от обеденного дождя не осталось ни следа. Все также нещадно палило солнце. Но лес, утолив жажду, немного повеселел. Могучие корни вытягивали влагу из-под земли и гнали ее вверх, к зеленым листьям. Вялые, скукоженные листочки распрямлялись и снова становились упругими. Тропинка высохла, лишь темные пятна напоминали о недавно стоявших лужах. Мы молчали. Сергей считал, что полезнее тратить время на внутреннее созерцание или наблюдение за реальностью, чем убивать его пустыми разговорами. Ушло время, когда я воспринимал шаманство только с его слов. Я обладал уже достаточным количеством энергии, чтобы самому чувствовать грубые вибрации. После работы мы общались только, как ученик со своим наставником, обсуждая и изучая искусство сверхъестественного. Облаченное в молчание, наше общение становилось от этого лишь более емким. Когда Серега неожиданно нарушил тишину — я уже знал об этом. Почувствовал изменения в вибрации. Он повернулся ко мне и сказал:

— Я ждал одного вопроса, но ты так и не задал его. Возможно это и к лучшему. Иногда плоду нужно дозреть. Теперь пришло время мне самому коснуться этой темы.

— О чем именно? — спросил я.

— Давай присядем где-нибудь поудобнее. Тут нужно много чего рассказать. Потянет на целую лекцию. Довольно обширную.

Серега свернул к колхозному полю. Деревья раздвинулись, и нашему взору открылся простор яркого голубого неба над бескрайним морем светлого, уже пожелтевшего жнива. В лицо ударил сухой жаркий воздух. Словно вообще не было ливня. С краю, под тенью деревьев лежит небольшая цистерна, когда-то предназначенная для водопоя. Старая, поржавевшая от времени, но тем не менее, годится для нашей цели. Серега взобрался на нее, сел, облокотился на поручень. Я присоединился к нему. Перед нами раскинулась золотистая гладь поля. Ветер слегка покачивал тяжелые колосья, вызывая небольшую, колыхающуюся рябь. Вдали один за другим идут два трактора с молотилками. Словно играют в салочки. Вечером, когда они уедут, на лысом поле останутся лежать круглые тюки сена, разбросанные то там, то сям.

— Помнишь, ты спросил, есть ли жизнь кроме как на нашей планете, — начал он, когда я кое-как устроился рядом. Мы оба находились в тени и смотрели вдаль. — Я ответил, что Земля — всего лишь грядка, а Всевышнему нужен целый огород. Разумная жизнь может быть разной, но мы — дети бога, и цели у нас одни.

— Конечно, помню. Я еще хотел спросить, что за цели, но не хотел перебивать. А потом, как-то забылось.

— Вот, — улыбнулся Сергей. — Это есть правильный вопрос.

Он помолчал, собираясь с мыслями, как обычно делал перед масштабной лекцией. Затем приступил:

— Наш мир. Наша вселенная. Все ее слои, включая Сверкающий и Угольный. Энергия и вибрации. Большинство из того, что изучает шаманство — это все физика. Метафизика, конечно, но все-таки относится к физическому грубому миру. Но кроме физического мира, или можно сказать — грубого, есть еще один — тонкий, божественный мир. Мир богов. Проявлений тонкого мира исчезающе мало. Их можно по пальцам перечесть. Первое, это разумеется, душа. Второе — колдунство. Оно как ты уже знаешь, тоже происходит из тонкого мира. Путь туда закрыт. Величайшие мистики истории не смогли даже одним глазком заглянуть. Опять же, если представить нашу вселенную, как программу, запущенную на компьютере, то тонкий мир — это все остальное, что этот компьютер окружает. Можно сказать, настоящая жизнь.

— Но зачем все это?

— Никто точно не знает. Об этом может поведать только душа, а она не особо-то разговорчивая. Ну и еще колдунство. Иногда, когда душа тяготит к земному, как у святых, а тело и разум настолько дисциплинированы, что готовы внимать ей, душа посылает образы. Знание, без всяких доказательств, просто появляется из ниоткуда. Как, ты думаешь, была написана библия? В основу ее легли знания, полученные из тонкого мира. По крайней мере, в своих суждениях и ощущениях, я отталкиваюсь именно от этого.

То, что я тебе расскажу, тоже не имеет никаких доказательств. Просто знания в моей голове. Иногда я провожу параллели с библией, иногда нет. Но я никогда не опираюсь на нее. Просто отмечаю совпадения.

Я слушал его, не перебивая. Я уже изрядно привык к расшифровкам древних записей, процессу увеличения и свободной энергии, и в принципе думал, что уже знаю границы шаманского учения. Но то, что говорил Сергей, это совершенно новое. Раньше мы говорили о науке, а сейчас, получается, о вере. Но я доверял Сереге, полностью и безоговорочно. Если он говорит, значит, так оно и есть. Тем временем, Сергей продолжил:

— Представь, в том мире живут существа, по-нашему — боги. Там нет физических тел, нет длин и других мер. Они словно бесплотные духи, каждая точка их тела обладает вниманием и осознанием. Но, тем не менее, в какой-то мере они похожи на нас. Или мы на них. Как там, в библии, сказано — созданы по образу и подобию? Скажем так — у них тоже есть общество, мы тут похожи. И вот однажды там происходит важное событие — рождается новый бог. Сначала ребенок, как и у нас, полностью доверяет суждениям взрослых. Конечно, он может капризничать, даже безобразничать. Но, что такое хорошо и что такое плохо он не понимает. Взрослые говорят, и ему приходится доверять их авторитету. Со временем ребенок подрастает, и начинается кризис взросления. Совсем как у наших подростков. Взрослые уже не авторитет, а собственных понятий добра и зла еще нет. Наши дети проходят через жернова общества, порою набивая жесткие шишки, но, в конце концов, в результате имеем молодого человека, вежливого, уважающего других, зрелого в своих суждениях. В меру адекватного, и имеющего понятия, что хорошо и что плохо, как у других людей.

Но как воспитать бесконечное, всеобъемлющее существо, каждая частица которого имеет собственные представления добра и зла?

— Ну и как же?

— Когда бог-подросток достигает кризиса взросления, он засыпает. Впадает в спячку. Создается вселенная, подобно нашей. С планетами, пригодными для обитания. Физические законы, как правило, одинаковые. Создаются сосуды — вместилища для души. На нашей планете — это люди. Поскольку время имеет вид магнитофонной ленты только для нас, людей, но не для богов, все миллиарды лет эволюции проматываются экстерном, в течение доли секунды. Фактически мы, люди, появились в том момент, когда бог заснул. И еще, что важно, задаются грани греха. Хорошо и плохо. Добро и зло. Своеобразное сито. После того как бог засыпает, от его тела начинают отрываться частички, обладающей собственной волей и осознанием, погружаются в сосуды и начинают жить собственной жизнью. Это и есть души. А заключенные в сосуды — это и есть мы, люди. Мы и есть дети бога. Мы — его самые маленькие частички.

Серега замолчал, собираясь с мыслями. При таком обширном материале легко сбиться с пути и уйти в сторону. Воздух еще хранит накопленное тепло, но тени уже начали удлиняться.

— Каждая душа, каждый человек, — прервал молчание Сергей, — должны пройти испытание. Граней греха много и нельзя сорваться ни в одну из них. Кое-что, конечно, прощается, кое-что нет. Все зависит от глубины греха и обстоятельств. Например, голодный ребенок украл корочку хлеба — это плохо?

— А кто решает, судит — бог?

— Об этом чуть позже.

— А как быть с другими религиями? Там нормы и законы другие.

— Так же как и с другими планетами. Рамки греха условные. Они маяки хорошего и плохого. Могут различаться от культуры к культуре. От планеты к планете.

— А кто задает эти рамки?

— О, это процесс постоянный. Имеется эффект обратной связи. Каждые несколько сотен земных лет из душ, прошедших испытание, выбирается самая чистая. Она снова отправляется на землю. Но цели у нее другие — донести людям эти самые рамки. Такая душа не молчит, активно сотрудничает со своим сосудом. Законы, которые она несет, смешиваются с культурой этноса человека, где она рождается, и, собственно, дальнейшим воспитанием носителя. Все вместе это рождает новую религию. Такого человека называют пророком. Так что, как видишь, все мировые религии, и изрядная толика малых, даны нам Всевышним. Неважно, кто ты — христианин, мусульманин или буддист. Следуй своим законам и заповедям, чтобы хранить чистоту.

Ницше был не прав. Бог не умер. Он просто взрослеет. А это, — он обвел рукой, — его сон. Весь наш мир. Вся наша история. Все государства, войны, изобретения. Самолеты, пароходы. Атомные станции. Моря, океаны, горы. Все это было, есть и будет альфа и омега, начало и конец библейской истории познания добра и зла. Проведя параллели, можно сказать что бог, ребенок — это Адам. Подростком, он почувствовал стыд. А значит, готов повзрослеть. И, наконец, момент изгнания, описанный в библии, знаменует собой его сон, и наше появление на земле.

Когда пройдет испытание последняя душа, молодой взрослый бог проснется. А наш мир растает, словно утренняя дымка в лучах июльского солнца.

Сергей снова замолчал, порылся в котомке, спросил:

— Черт, мы с тобой лоханулись. Воды не взяли. Глотка пересохла…

Я пошуршал в своем сидоре, нащупал термос.

— Держи… Только смотри, холодная. У Гардея в холодильнике держал.

— О… Отлично, благодарю, — сказал он, утолив жажду. — Так… На чем я остановился?

— Следовать своим заповедям.

— А ну да. После положенного срока душа покидает этот мир, а человек, ее сосуд, соответственно, умирает. Чистые души нередко проходят испытания досрочно. Вот и получается, что частенько хорошие люди уходят рано, а плохие — живут до глубокой старости. Но нужно понимать, что первые сразу попадают в рай. А со вторыми до последнего решается вопрос. С одной стороны, за это время их грех может проявиться еще больше. С другой стороны у них остается шанс искупить свою вину. Или хотя бы снизить ее тяжесть.

— А что, действительно Рай существует?

— Увы, я лишь провел библейскую параллель. Нет рая в христианском понятии. Все чистые души возвращаются в тело Господа бога. А вот Ад есть. Но опять же, об этом тоже расскажу чуточку позже.

Сергей сделал еще глоток.

— Ты должен понимать, что по-настоящему живое существо — это душа. Тело, это просто рубашка, повторяющая движения вслед за ней. Посмотри на свою майку. Ты шевелишься, и она шевелится вместе с тобой. Ты ведешь рукой, и она ведет рукавом. Со стороны можно подумать, что майка тоже живая. Но нет. Стоит ее только снять, она упадет к ногам неподвижной кучкой тряпья. И тело так же. Как только душа его покидает, тело, еще теплое, иногда даже невредимое, останавливается и становится таким же мертвым, неподвижным, как твоя майка.

Жизнь — это испытание. Есть люди чистые, светлые. Есть темные, дурные. Все потому, что грех размешан в теле бога неравномерно. Есть частички практически совсем без греха, а есть вобравшие его выше крыши. Но не их это вина. Поэтому не следует осуждать человека наглого, хамоватого, вороватого. Просто, такова их природа. Его могут судить бог или закон, но не другие частички, которым повезло не заляпаться.

Хорошо, если человек прошел по жизни с гордо поднятой головой. И остался верен себе, даже среди многочисленных соблазнов. Смог удержать грех в себе. Такой сразу возвращается в тело господня, как капля прибоя возвращается в океан. Зато если грех вылез наружу, то такая душа прямиком попадает в ад.

— Ад, как по-христиански? С котлами и вилами?

— Типа того. Ад — это такая большая банька, в которой душу моют, скребут, всячески оттирая от греха. Душа обладает крайне низким болевым порогом. Фактически, ничто в нашем мире не может сделать ей больно. Поэтому, чтобы оторвать грех от души, применяют очень сильные меры воздействия. Попади туда человек, мгновенно умер бы от болевого шока. А для души, это как растирание мочалкой и массаж березовыми вениками в парилке. Ну, на худой конец — маленький укольчик в жопу. Нередко после этого очищенную душу снова отправляют на землю, на доиспытание. Образы, которые показывает душа, навеянные воспоминаниями об этом заведении и процедурах, вызывают такой ужас, от которого стынет кровь и поджилки трясутся. Но это у людей. А для души что? Для нее-то, как раз, все нормально.

Заведует этим делом, как ты уже догадываешься, сам Сатана. Он же Люцифер, светлейший ангел, правая рука Господа. Вот еще одно отличие от библии. Не было никакого падения. Просто работа. Наиважнейшая работа по очистке тела Господня от греха. Он и его самые верные ангелы, которых мы называем чертями или демонами. Церковь их называет падшими, что есть самое большое недоразумение. Ведь никто не старается для нашего бога больше, чем они. Ну, сам представь, церковь говорит — Сатана казнит грешников. Он их Казнит, а не ублажает. Ни вина, ни косяка, ни девок. Только котел и огонь. Чтобы, значит, понесли наказание. Говоря нашим языком, церковь указывает, что Сатана — это начальник исправительной колонии. Крутая шишка по линии МВД. Но в тонком мире, он еще круче — первый зам Самого! Первые святые отцы увидели все правильно. Но тут возник парадокс, когнитивный диссонанс. Вроде как падшие, и в то же время, вроде как за правду. Где полюс зла? Змий, враг рода человеческого, остался в Эдеме. Что делать? Одной не шибко умной голове пришла мысль — подменить понятия. Злом объявить Люцифера. Сатана теперь, вроде как, казнит грешников, чтобы потешить свое ущемленное самолюбие. Радуется чьему-то падению. Причем так радуется, что собрату по несчастью вина не наливает, а сразу на вилы и в котел.

Больной, который выдумал этот бред, сам походу страдал ущемленным самолюбием. Сатана — светлый, мудрый, достойный ангел, который олицетворяет закон. И мне очень жаль придурков, сатанистов, которые приносят жертвы в его честь, надеясь отхватить в аду побольше пряников. Боюсь, что их ждет только щетка пожестче.

Вдали, за полем, показался длинный товарный поезд. До нас слегка доносилось его громыхание. Мы молча смотрели, как он уходит. Сергей еще раз промочил горло. Мой учитель редко говорил так много за раз, но мне не хотелось, чтобы он прерывался.

— Ангелы — третье проявление тонкого мира, — словно угадав мое настроение, продолжил Сергей. — Фактически, мы сталкиваемся только с двумя их видами. Это наш Ангел-хранитель, и испытатели — демоны и черти.

Демоны испытывают каждую душу на грех. Их стихия — это козни, подставы, провокации. Делают они это не по злобе или по причине извращенного коварства. Просто такова их работа. Очень ответственная, так как от ее результатов зависит осознание повзрослевшего бога.

Справа от нас раздался тихий протяжный стон, от которого я вздрогнул, находясь под впечатлением от откровения. Стон, однако, сменился чередой ахов и охов. Какой-то мужик топтал молодую, судя по голосу, дуреху. Наверное, пришли той же тропинкой, что и мы. Жниво скрывало их от наших глаз, делая, тем не менее, нас отличными слушателями. Но, в отличие от радио, звук не выключить, ни уменьшить.

— Немного раздражает, да? — спросил Сергей.