Бог пива

– А ну, сядьте оба! – гаркнул свирепо бас. – Не хватало еще, чтобы мы перебили друг друга! Поверьте, палач это сделает лучше!

– Типун тебе на язык, – сказал скрипучий, – впрочем, ты прав.

– Может быть, вы, Дик, и правы, – произнес поставленный, – но позвольте напомнить, что я не терплю, когда со мной разговаривают в приказном тоне.

– Я тоже! Лучше за своим тоном последите!

Пока длилась эта перебранка, я успел несколько оклематься. Попривыкнув к вони, справился с приступами рвоты, снова разлепил глаза и даже нашел в себе силы сесть, прислонившись к каменной стене. Огляделся.

На этот раз судьба забросила меня в крохотную конуру, которую освещал пыльный свет, льющийся через небольшую амбразуру под потолком. На полу валялось немного гнилой соломы, в одном углу виднелась дыра, которую я идентифицировал как отхожее место. Пахло в основном из нее. Рядом с кованой железной дверью стояло помятое ведро.

Кроме соломы, дыры в полу и ведра, в конуре имелись три весьма странных типа. От них тоже пахло. Двое из них сидели, как и я, прислонившись к стене; третий стоял перед нами, гордо подбоченившись. Все трое показались мне весьма колоритными личностями.

Один из сидевших был здоровенный детина с косматой огненно-рыжей бородищей, с волосами-дредами, торчащими во все стороны, в драной тельняшке и клешах с ветхой бахромой снизу. На ногах его красовались растоптанные флотские говнодавы. Рядом с ним примостился обладатель уже оцененного мной огромного носа. Невелик ростом, в простой городской одежде… синяя курточка, серенькие портки, желтые башмаки. Носатый был альбиносом, бедолага, – прилизанные редкие белоснежные волосенки, белые бровки над припухшими недобрыми глазками, белые усики и белая клочковатая бородка…

Тот, что стоял, ростом был примерно с меня, а лицо носил породистое, как у чистокровного пуделя. Главным его украшением были лихо закрученные черные усы, впечатление от которых смазывалось двухнедельной щетиной. Одет он был в роскошный, весь в золотой вышивке, камзол, облегающие узкие панталоны и туфли с серебряными пряжками. Правда, у камзола был оторван один рукав, а лоб породистого наискосок пересекал подживший шрам – от правого виска до левой брови.

– Эге, да он, похоже, очухался, – пробасил детина, имея в виду меня, и поинтересовался: – Что, сильно били?

– Не помню, – сказал я, пытаясь вспомнить, кто и за что мог меня бить и как я здесь, собственно, оказался…

– Мы тут, пока ты валялся, – обвиняюще сообщил плюгавый усач, обладатель скрипучего голоса и постоянно хлюпающего огромного носа, – в ходе оживленной дружественной дискуссии выяснили, что ты не Голубой Скальпель.

– Толстый Бьорн, – представился я, приводя себя в порядок. Я, конечно, не Гарик, но в лечебной магии тоже кое-что понимаю, а похмелье врачую даже получше прославленного бога плодородия. С вечера это надо делать, с вечера, сколько раз себе говорил…

– Ясно, что не худой, – тем временем отреагировал плюгавый, хлюпая носом, – ну, и чем ты так отличился, что к нам угодил?

– Я? Я ничем… – пробормотал я, с помощью простеньких озонирующих желаний пытаясь изгнать вонь, – я тут недавно.

– Подождите, подождите, – заинтересовался гордый. – Бьорн Толстый? Бьорн Толстый Нидкурляндский? Художник?

Я кивнул.

– Тогда все ясно! – восторженно вскричал гордый. – Его величество все же заказал вам портрет!

– Пожалуйста, тише, – морщась, попросил я. Голова еще побаливала. – Башка раскалывается… Чей портрет? Какое еще величество?

– О, имеется в виду наш просвещенный монарх, – сбавляя тон, объяснил гордый. – Когда я еще был в фаворе, он делился со мной планами заказать вам свой портрет. Являясь давним поклонником вашего таланта, я, конечно, как мог, отговаривал его… Я чувствовал, что в итоге вы окажетесь здесь!

– Да? А как я сюда попал?

– Это тебя надо спросить, – хмыкнул детина. – Ты что, ничего не помнишь?

– Почему – не помню! – возразил я. – Я все помню. Помню, пели… дракона помню…

– Хорошо, что не рогатого брея, – засмеялся плюгавый.

– Господа, господа, – вмешался гордый. – Разве вы не видите, что беднягу сильно ударили по голове? Ясно, что он ничего не помнит, удивительно еще, что имя свое не забыл. Позвольте, дорогой друг, я вкратце объясню вам ваше теперешнее положение.

– Валяйте, – сказал я. Мне теперешнее положение не нравилось и без объяснений, уж слишком смахивала эта конура на знаменитые застенки. Уконтропупилитаки. Добились своего… – Хотя могу попробовать сам угадать. Черные Ямы?

Все трое вздрогнули и переоднились.

– Мистики меньше читать надо, – прорычал детина. – Ямы!

– Спятил на религиозной почве? – угрожающе поинтересовался плюгавый. – Учти, начнешь проповедать или кусаться – придушу!

– Нет, – сказал гордый, – до Ям, к счастью, еще не дошло, друг мой! Вы по-прежнему в Чеширии, не волнуйтесь.

– В Южной или Окраинной? – спросил я.

– Брось придуриваться! – потребовал детина.

– Республика Окраинная Чеширия, – сказал плюгавый, отодвигаясь от меня. – Столица.

Что же, могло и хуже быть… Хотя дыра, конечно, жуткая – край света, родная Нидкурляндия в другом полушарии… Голову совсем отпустило. Я похлопал себя по бедру. А, да, я же подарил флягу давешнему новичку.

– Какая-то фиговая у вас столица, – сказал я, демонстративно оглядывая помещение. – По крайней мере, на первый взгляд.

– Какая есть, – пожал плечами плюгавый. – Кутузки везде похожи.

– Вы в башне Фи, если быть точным, – сказал гордый. – В камере для особо опасных государственных преступников. Собственно, в Фи только одна камера и есть.

– Камера смертников, – прогундосил плюгавый и смачно высморкался с помощью двух пальцев.

– Можете собой гордиться, дорогой друг, – сказал гордый. – Очень немногие удостаиваются чести попасть сюда, хотя в нашей славной республике казни не редкость, как вы, полагаю, догадываетесь. Но это скучные, рядовые казни, вроде повешения или отрезания головы тем, кто поважнее. Здесь же собираются люди неординарные, избранные, признанные достойными колесования.

– В гробу я такое признание видал! – заявил детина.

– Все веселее, чем болтаться на рее, – возразил плюгавый. – Не ной.

– Да, симпатичная казнь, – сказал гордый. – Она устраивается лишь раз в году, в день годовщины выборов нынешнего венценосца. Будет большое скопление ликующего народа, дорогой друг, и я вам обещаю – все пройдет без применения технических средств совершеннее колеса и топора.

– О-о, – мечтательно закатил глаза плюгавый, хлюпая, – это мой любимый праздник. Весна, май, первая, еще не запыленная зелень, нарядно одетые люди на огромной светлой площади…

– Перестаньте, – жалобно потребовал детина, – не перегибайте палку, изверги! Сговорились, что ли? Раньше не думали, что станете главными на представлении?

– Были такие подозрения, – признался плюгавый. – Меня это даже как-то возбуждало, понимаете? Сначала приговоренного привязывали к колесу сподручные палача… О-о-о, наш замечательный городской палач, наш виртуоз, не побоюсь этого слова – наша гордость! Никогда не торопится! Сначала он берет в свои красивые сильные руки…

– Заткнись! – заорал детина. – Заткнись, пока я не размозжил тебе голову!

– Правильно, – улыбаясь, сказал гордый, – незачем так подробно рассказывать Дику, а то ему станет скучно на представлении. Скоро сам все увидит.

– Погодите, – сказал я, пытаясь нащупать священный корень. Ну Один, ну папаша! Это он специально врата так настроил. Надо полагать, Верховный попросил, специально для таких, как я, – Верховный Чеширию курирует… Чтобы, ежели кто с Небес их поганых удрать наладится, далеко не ушел… – Погодите! Значит, через какое-то время…

– Через двенадцать дней, – любезно уточнил гордый.

– …нас всех, здесь присутствующих, привяжут к колесу…

– К разным колесам, – вставил плюгавый.

– …после чего палач возьмет что-то в свои красивые сильные руки…

Корня у меня на груди не оказалось. Покрываясь холодным потом, я принялся разгребать гниющее сено под собой.

– Усекновитель он возьмет, – сказал плюгавый, хлюпая. – Потерял чего?

Подарок Гарика пропал бесследно. Дороги назад не было. Да и нельзя мне назад – там Росомаха…

– Не расстраивайтесь, дорогой друг, – сказал гордый. – Утешайтесь тем, что после вас останутся картины… Так как последние несколько дней вам предстоит провести в нашем обществе, позвольте представить присутствующих. Знакомьтесь. Этого усатого малыша зовут Крыс. Имя, конечно, не совсем обычное, но другого он нам не назвал из боязни скомпрометировать родственников.

– Я сын благородных родителей, – подтвердил плюгавый Крыс, кивая мне и хлюпая.

– Странная кличка, – рассеянно кивнул я, думая, как быть дальше.

– Это имя, – любезно поправил меня гордый. – Кличка у него…

– Граф! Я же вас просил!

– Но кличка ему не нравится. Крыс – личность незаурядная. Свой кусок хлеба он добывал нелегким трудом простого наемного убийцы.

– Мухи в своей жизни не обидел! Грешно вам наговаривать на человека!

– Неделю назад эту невинную жертву клеветы сдал один из нанимателей. Так что здесь он совсем недавно… Старейшим же обитателем камеры является Дик.

– Маленький Дик, – сказал бородатый детина, пожимая мне руку. – Моряк. Гнию здесь пятый месяц.

Как думаешь, Бьорн, перед казнью нам позволят помыться?

– Понятия не имею, – пожал плечами я.

Нет, Верховный меня вытаскивать не станет, о богах вообще лучше пока забыть. Еще делегацию соберут – посмотреть, как меня разделывают. В назидание…

– Ну откуда же ему знать, Дик, – сказал словоохотливый гордый и снова обратился ко мне: – Дорогой друг! Я прошу вас обратить особое внимание на этого добродушного флегматика. Одиннадцатилетним пацаном, юнгой, он ушел в море. Дюжину лет он проплавал на одной и той же, небезызвестной в наших морях пятимачтовой шхуне, носящей милое название «Дельфин», и за эти годы сумел сделать поистине блестящую карьеру!

– Я уже замещал второго помощника, – застенчиво улыбаясь в бороду, сообщил Маленький Дик. – Эх, кабы не проклятая волна…

– Дик имеет в виду печально знаменитое цунами, приключившееся в конце января. Оно довольно невежливо бросило «Дельфин» на рифы. Непривычной к такому обращению шхуне на рифах не понравилось, и она пошла ко дну. Верная команда последовала за кораблем, а чистоплотный Дик решил немного поплавать напоследок. Его подобрал таможенный бот, на котором Дика узнали и хотели было немедленно повесить, но потом решили, что кто-кто, а уж он колесование заслужил.

– В вашей республике принято вешать вторых помощников? – проворчал я, прикидывая, как поступят местные власти, обнаружив в камере лишнего, с этим самым лишним… – Какой интересный обычай!

– Не совсем так, – засмеялся гордый. – Вы действительно никогда не слышали о «Дельфине»? Торговые суда, повстречавшись с ним, имели обыкновение тонуть. Справедливости ради надо отметить, что Дику и его товарищам, как правило, удавалось спасти товары… В обязанности же второго помощника на пятимачтовых шхунах входит командование абордажной командой.

– Понятно, – сказал я. Компания подбиралась еще та… – Ну, а вы сами?

– Граф Константанцинный, – церемонно поклонился гордый. – Как я уже имел удовольствие сообщить, являюсь преданным ценителем вашего таланта. В моем замке было несколько работ вашей кисти. Я отдал за них целое состояние, но они того стоят. Совсем недавно мне посчастливилось добыть еще одну. Поздравляю, друг мой, от всей души поздравляю вас! «Епископ Уимборгский и кающаяся грешница» – просто чудо!

– Так! – сказал я, вскакивая на ноги. «Грешница» была написана уже на Небе. Глава гильдии искусств снисходительно меня похвалил и забрал картину «на обсуждение». Мерзавец торговал моими работами! – Так. Эта картина была украдена у меня!

– Я знаю. Ваша монограмма оказалась замазана, а поверх нее расписался некий Галп. Но помилуйте, разве можно не узнать гениальную руку! Только вы способны в такой блестящей манере изобразить прелесть обнаженной натуры! И не огорчайтесь, дорогой друг, нет худа без добра. Ведь в итоге от церкви Одного хотят отлучить не вас, а проходимца Галпа.

– Ладно, – сказал я, пытаясь перестать думать о том, что я сделаю с главой гильдии при следующей нашей встрече. – Скажите, уважаемый Констампам… пам… тампарам… – блин, кто его так назвал? – а за что вы попали сюда?

– Вы не поверите, дорогой друг, но для меня самого это явилось полной неожиданностью. Загадочная немилость короля…

– Ничего загадочного, – вмешался плюгавый Крыс. – Вы напрасно зарезали его племянника.

– Я? Зарезал?!

– Насадил на меч, как цыпленка на вертел! – подтвердил Маленький Дик.

– Господа, не надо драматизировать! Неужели вы действительно думаете, что принц умер в результате нашей злополучной дуэли? Господа, если бы вы только видели, какие подозрительные грибы подавали его высочеству на ужин…

– А что явилось причиной дуэли? – спросил я.

– Его высочество изволили заметить, – мрачнея, сообщил гордый, – что я слишком много болтаю. Кроме того, негодяй постоянно коверкал мое имя!

– Странно, – сказал я. – А мне вы показались довольно молчаливым человеком. Если не возражаете, я буду звать вас просто графом.

– Все так и делают, – расхохотался граф. – Я пошутил, дорогой друг. Мы с принцем поссорились из-за женщины. Я пытался избежать драки, но когда тебя, грязно ругаясь, начинают рубить в капусту – волей-неволей приходится защищаться… Но расскажите же нам о себе! Вы действительно рисовали короля? Каким вы его увидели?

– Нечего мне рассказывать, – проворчал я, подходя к двери. – И никаких королей я не рисовал. Я вообще на заказ больше не рисую.

Я пнул дверь и зашиб ногу. Дверь на удар никак не отреагировала, даже не загудела. Мощная дверь… Я заглянул в стоящее рядом с дверью ржавое ведро. Оно было наполовину заполнено мутной водой. Я вернулся на свое место, захватив с собой ведро.

– Как вы только пьете эту гадость, – проворчал я, превращая воду в красное нидкурляндское. – Угощайтесь. – И я протянул ведро графу.

Граф с сомнением заглянул в ведро, сделал осторожный глоток. Потом жадно припал к нему.

– Замечательно! – сказал он, вытираясь грязным рваным рукавом и передавая ведро Дику. – Оказывается, вы не только талантливейший художник, но и выдающийся гипнотизер! Этот шарлатан, наш придворный лекарь, вам в подметки не годится!

Напившись, Маленький Дик размашисто переоднился большим пальцем правой руки и отдал ведро Крысу. Плюгавый Крыс, прикрывшись ведром, украдкой переоднил меня.

– Я не гипнотизер, – сказал я.

Интересно, на что похож усекновитель? Впрочем, если я буду сидеть на одном месте, колесование мне не грозит. Росомаха отыщет меня раньше. А, хрен редьки не слаще…

– Мужики, мне что-то не хочется здесь оставаться. Давайте удерем, что ли…

– Какая свежая, оригинальная идея, – похвалил граф. – И как только она раньше не приходила нам в голову!

– Отсюда не удерешь, – сказал Дик. – Каменный мешок… А проклятую дверь не выбить и тараном! Да к тому же кто знает, что там, за дверью… Ты знаешь, Крыс?

– Понятия не имею.

– Я знаю, – сказал граф. – Подадмирал Буд однажды праздновал свои именины на смотровой площадке этой башни, в узком кругу. Я был в числе приглашенных. Должен заметить, что с башни открывается потрясающий вид. Вся столица – как на ладони. Вечер прошел превосходно, но, как и все прочие начинания нашего экстравагантного подадмирала, закончился печальным, хотя и забавным инцидентом. На смотровую площадку ведет довольно крутая винтовая лестница. Прикончив вторую дюжину шипучего, мы решили остаться на башне до утра – спускаться в темноте было рискованно…

– Граф, нельзя ли покороче! – не выдержал Крыс.