Чемпион флота

Морская бригада ходатайствует о присвоении звания Героя Советского Союза краснофлотцу, который совершил героический подвиг, — продолжал Кулаков и, раскрыв папку, прочел:

«Отражая атаку гитлеровцев, проявил мужество, лично уничтожил восемь гитлеровцев и, будучи раненным, не покинул поле боя, а лично сам гранатами подбил два тяжелых немецких танка, которые прорвались к передовому рубежу, и своим подвигом способствовал удержанию занимаемой позиции».

— Фамилия моряка? — спросил Петров и добавил: — Это действительно подвиг! Моряк подбил два танка!

— Громов.

— Громов фамилия в Севастополе известная, — сказал Борисов, — а как звать? Не Алексей?

— Да, Алексей. Алексей Громов.

— Так это наша гордость! Первая перчатка, мастер спорта, чемпион Черноморского флота и всех Военно-морских сил Советского Союза! Неужели он?

— О спортивных достижениях в наградном листе ничего не сказано.

— Одну минутку! — Капитан Оркин встал и, уточняя, раскрыл свою папку. — Как его фамилия, товарищ дивизионный комиссар? Вы сказали Громов?

— Алексей Громов, — повторил Кулаков и, скрывая раздражение, спросил: — У особого отдела имеется иное мнение?

— Да, имеется, — уверенно, без тени смущение перед высоким начальством, сказал Оркин и, сделав паузу, произнес страшные слова обвинения: — Он дезертир!

— Кто дезертир? Громов? — раздались удивленные голоса.

Где-то недалеко глухо ухнул очередной разрыв. Немцы постоянно бомбили город. Штаб размещался в глубокой штольне. Пол чуть дрогнул, люстра на потолке слегка закачалась. Но к бомбежке уже привыкли. А тяжелые слова, которые уверенно произнес ровным голосом начальник Особого отдела, действительно потрясли.

— Не может быть!!

— Может! Если только они не двойники, если у них не совпадают имена и фамилии, что в жизни бывает, но встречается весьма редко.

— Интересно, — сурово сказал Петров и кивнул начальнику Особого отдела: — Продолжайте, капитан.

— У меня подтверждающие документы. — Оркин поднял красную папку. — Здесь рапорты и показания свидетелей.

— Короче можете? Доложите по сути дела.

— Можно и короче, товарищ генерал-майор. Факты таковы. Алексей Громов по увольнительной сошел на берег с крейсера «Червона Украина» и в положенное время не вернулся на корабль. Пропал! Самовольно оставил боевой пост! Где находится, а точнее, скрывается, никому неизвестно. По законам военного времени это тягчайшее преступление. — И Оркин снова произнес свое обвинение: — Дезертирство!

— Законы пишутся для людей, а не люди для галочки закона, — глухим тоном сказал дивизионный комиссар. — Тут надо разобраться.

— Вот вы и займитесь этим, Николай Михайлович, — сухо произнес, как бы ставя точку, Петров и добавил: — А за геройство наказывать — это преступление.

— И поощрять дезертиров — тоже преступление, — самоуверенно сказал негромким голосом Оркин и сел на свое место.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Вице-адмирал Октябрьский, командующий Черноморским флотом, устало прошелся по своему кабинету. Плотного телосложения, коренастый, осанистый, основательный, внешне чем-то напоминающий хорошо тренированного тяжелоатлета или борца-средневеса. Именно за счет этой спортивности и черной морской формы, сидевшей на нем добротно, даже несколько элегантно, он выглядел значительно моложе своих нелегко прожитых четырех десятков лет, добрую половину из которых вице-адмирал прожил с командирскими нашивками и знаками воинского отличия.

Последнюю неделю Филипп Сергеевич спал урывками, дел было непомерно много, они накатывались и накатывались, как волны, которым, казалось, не будет конца. В считаные дни Севастополь — надежда и опора, главная база Черноморского флота — оказался полностью блокированным неприятельскими войсками. Перед войной, да и в первые месяцы боевых действий, никому в голову не могла прийти сумасшедшая мысль, граничащая с черной фантастикой, что немецкие войска окажутся в Крыму и тяжелой подковой окружат, и придавят Севастополь к морю… Но к великому сожалению, эта черная фантастика стала суровой действительностью. Хорошо еще то, что наперекор волевым указаниям из центра, самостоятельно и по своей инициативе, общими усилиями моряков и горожан, мобилизованных Городским комитетом обороны, хоть с опозданием, но все же успели соорудить рубежи обороны. Пусть не полного профиля, недостаточно оснащенные вооружением, но все же рубежи, на которых дивизии Приморской армии, пробившиеся к городу, подразделения пограничников, бригады моряков и полки народного ополчения смогли задержать наступательный порыв гитлеровцев.

Севастополь в одночасье стал фронтовым городом. Оставалась узкая полоска моря, соединяющая его с Большой землей. Но и эта полоска постоянно кипела от взрывов авиабомб и мин врага.

Командованию флота стало известно, что немцы, захватив удобные аэродромы в Крыму, по указанию генерала Манштейна спешно перебазируют на эти аэродромы ударные подразделения бомбардировочной авиации. Первого ноября враг планировал совершить мощный массированный налет на Севастополь, нанести бомбовый удар по стоящим в бухте боевым кораблям, чтобы полностью вывести их из строя.

Данные разведки оказались точными.

На исходе осенней хмурой ночи, уже перед самым туманным рассветом, сотня «юнкерсов» черной стаей появилась над городом. Бомбардировщики устремились к бухтам, к стоянкам кораблей, которые накануне сфотографировал самолет-разведчик. Сверху, с большой высоты, они были видны пилоту, как семечки на ладони, и он их запечатлел на фотопленке: линейный корабль «Парижская коммуна», крейсеры «Ворошилов», «Молотов», «Червона Украина», «Красный Кавказ», «Красный Крым», стоящий у стенки Морского завода, бригады эсминцев, миноносцы, тральщики, отряды торпедных катеров…

Но там, где накануне находились боевые корабли, было пусто. Вроде они и не стояли в бухтах. Исчезли. Остались лишь маскировочные сети, которые еще вчера прикрывали линкор и другие боевые корабли. Обозленные неудачей летчики под огнем зенитных батарей стали торопливо сбрасывать свой смертоносный груз на маскировочные сети, на пустые бухты, на прибрежные кварталы города и, потеряв несколько сбитых бомбардировщиков, удалились ни с чем.

Флот был спасен. В последнюю ночь октября, буквально под носом у неприятеля, главные боевые корабли Черноморского военно-морского флота ушли из Севастополя на новые базы Кавказского побережья — Новороссийск, Туапсе, Геленджик. Прикрывать город с моря огнем своих батарей остались лишь два крейсера — «Червона Украина» и «Красный Крым».

Эта победа, тактическая победа, радовала и вселяла уверенность. Она наглядно подтверждала правильность и своевременность мер, принимаемых командованием Черноморского флота.

Как бы в отместку за свой промах, за эту неудачу, за то, что прозевали уход целого флота, немецкие генералы в последующие дни вновь и вновь посылали на Севастополь десятки бомбардировщиков, превращая красивейший приморский город в руины.

Судьбой Севастополя были обеспокоены и в Москве, хотя и там приходилось нелегко. По специальной секретной связи пришла телеграмма от Сталина:

«Севастополь ни в коем случае не сдавать!»

В тот же день Ставка Верховного Главнокомандования своим приказом создала Севастопольский Оборонительный Район. А в следующем пункте этого приказа записано:

«Командующим Севастопольским Оборонительным Районом назначается командующий Черноморским Военно-морским флотом вице-адмирал Ф. С. Октябрьский, заместителем по сухопутной обороне — командующий Приморской Армией генерал-майор И. Е. Петров, членом Военного Совета назначен дивизионный комиссар Н. М. Кулаков».

Ознакомившись с приказом Ставки, адмирал внутренне улыбнулся: нового начальства не прислали, а с Петровым он уже сработался.

Как и в прошлом веке, так и сейчас всю тяжесть ответственности по защите Севастополя с суши взвалили на себя моряки. Восемьдесят лет назад, в тяжелые дни Крымской войны, когда в сентябре 1854 года главную базу русского флота осадили значительно превосходящие по силам англо-французские войска, оборону Севастополя возглавили русские флотоводцы — начальник штаба Черноморского флота вице-адмирал Владимир Алексеевич Корнилов и командующий эскадрой адмирал Павел Степанович Нахимов. И спустя почти век в суровые дни осени 1941 года по приказу Ставки руководство обороной возглавил адмирал Филипп Сергеевич Октябрьский. И он спас Черноморский флот, увел от нависшей над ним смертельной опасности.

Да, флот спасти удалось, и он еще проявит себя в ближайшее же время, в этом даже враги не сомневались.

А удастся ли удержать Севастополь?

Приказом Сталина на плечи адмирала была возложена государственная ответственность за судьбу Севастополя. К привычным морским, флотским обязанностям приплюсовывались новые, малознакомые, непривычные, но еще более весомые, важные и значимые… Октябрьский понимал и с грустью чувствовал сердцем моряка, что в сложившейся обстановке, как это было уже в прошлом веке, судьба Севастополя решится не в морских баталиях (хотя и они будут!), а главным образом здесь — на берегу.

2

Алексей быстро шел на поправку.

Молодой организм властно заявлял о неистребимой жажде к жизни и уверенно проявлял тайное свойство восстанавливаться, уходить от смерти. Томительная слабость в теле, от которой Громов терял власть над собой и боялся умереть, ослабевала и отступала, уступая место радостному осознанию победы над самим собой, над своей беспомощностью.

Сначала он лежал пластом, и это лежание было вынуждено приятным. Алексей с замиранием сердца боялся даже чуть шевельнуться, поскольку тут же его насквозь пронизывала боль. Она врывалась и доставала до самых печенок, и Алексей только открытыми глазами видел мир вокруг себя, находя в том успокоение и утешение. Да сквозь боль он слышал звуки и голоса и по этим голосам понимал, что в больничной палате военного госпиталя пребывает не один, что рядом находятся и другие, тоже пораненные в боях, что каждый из них пробивается к жизни через боль заживающих ран. Каждый в одиночку боролся со своей болью, стараясь одолеть ее и выгнать из своего израненного тела, кто стоном, кто скрипом зубов, а кто и бесстыдно матерными словами грубого ругательства.

Большую часть времени Громов пребывал во сне или дремал, а его тренированное молодое тело работало беспрерывно, рьяно, круглые сутки и самостоятельно, своими силами совершало капитальный восстановительный ремонт, замещая раненые детали организма новыми, возрождая утраченное, сращивая поврежденное. А в голове его, заглушая боль тела, непрерывно шел поток мыслей о будущей жизни. Алексей сердцем воспринял обнадеживающие слова Арнольда Борисовича, лечащего врача, появление которого чувствовал по шедшему от него запаху табака:

— Главное то, что кость у тебя быстро срастается! — сказал врач моряку, словно сообщал важную новость, которая была известна только ему одному. — А мясо нарастет.

Как наращивается мясо на костях, Алексей знал по многолетнему опыту боксерской жизни. Мясо — это мышцы. Они служат живой пружиной для костей тела. Мышцы дают им силу и сами растут благодаря тренировкам. Тренировки — это движения. Простые движения и сложные, да еще с нагрузками. Основа основ физической культуры. Тут и ежику ясно.

Про ежика, которому все ясно, любил упоминать тренер, его первый тренер, показывая простейший боксерский прием атаки или защиты. Простейшие приемы — это азбука боксерской науки. Азбука — это буквы, из которых складывают слова и целые предложения. Так и в боксерской науке простейшие приемы атаки и защиты являются основой многоходовых комбинаций, которые свидетельствуют о классе мастерства. Ежику, конечно, была понятна вся эта простая премудрость, состоящая из ударов и защиты от них, но, чтобы освоить ее, требовалось и усердие, и терпение, и настойчивость, пропитанные потом тренировочных занятий.

Алексей мысленно улыбнулся, вспомнив своего тренера Кирилла Бертольдовича, которого за глаза именовали кратко Кир-Бором, и его любимую поговорку про ежика, которому все ясно. Теперь ему самому было ясно, что надо все начинать сначала. Именно с самого начала, с самого простого в его теперешнем лежачем положении. Нужно восстанавливать себя для дальнейшего пути по земной жизни. Как и тогда, в те теперь уже далекие мальчишеские годы, когда в Феодосии в небольшом спортивном зале Клуба моряков торгового порта он вместе другими городскими пацанами под присмотром тренера, набивая шишки и синяки, старательно осваивал простейшие приемы — азбуку боксерской науки.

Все повторяется, и жизнь пошла по новому кругу. Только нет рядом Кирилла Бертольдовича с морской фамилией Шлюпкин, придирчивого и дотошного Кир-Бора, заставлявшего повторять специальные гимнастические упражнение, особенно каждую защиту от удара, бесконечное множество раз, пока не научишься выполнять этот прием автоматически, не думая, реагируя на удар быстро и четко.

— В боксе, что основное, что главнее всего? — спрашивал Кир-Бор и сам же отвечал: — Это уметь не получать удары, тут и ежику понятно!

А Алексей получил и очутился в нокдауне. Пришел в себя и, как говорят в такой ситуации боксеры, быстро «очухался». Теперь надо подниматься и выкарабкиваться, набираться сил. Все придется делать самому. Без подсказки тренера. Начинать с самого начала. С простейших движений. Не боксерских гимнастических упражнений, а именно движений. Движений в положении, говоря спортивным языком, лежа на кровати.

Громов с закрытыми глазами, мысленным взором и не спеша, сантиметр за сантиметром обследовал, как бы ощупывая всего себя, все свое тело от макушки до кончиков пальцев на ногах и с радостным чувством удостоверился в главном: все на месте! А в здоровых частях тела мышцы слушаются, выполняют посланные приказания, они привычно напрягаются и расслабляются. Конечно, за исключением тех мест, где имелись ранения. В этих местах от попытки самого легкого напряжения мышц мгновенно яркой вспышкой возникала острая жгучая боль, пронизывающая с ног до головы, заставляющая стискивать зубы, стирающая из сознания всякие помыслы о повторном вторжении в область ранения. Но Алексей был не из тех, кто теряется перед трудностями.

Отлежавшись, отдышавшись, он мысленно, исходя из своих возможностей — где мог только напрягать мышцы, где может уже пошевелиться, а где и двигаться, — составил план и последовательность исполнения гимнастических упражнений на первичный период постельных тренировок. Он так в своих мыслях и зафиксировал: «первичный период постельных тренировок». А что иное можно было придумать в его положении? Алексей понимал, что одного желания, даже очень сильного желания, мало. Чтобы поскорее подняться, выздороветь, вернуться к активному участию в жизни, необходимо еще и приложить усилия.

А тренировки его не страшили. Дело для боксера привычное. Надо так надо и никаких вопросов, как принято у матросов. Эту обнадеживающую присказку, от которой веяло молодецкой силой, удалью и уверенностью, Алексей услышал от старого боцмана, она запала в его душу. В трудные минуты, перед лицом опасности, когда надо рисковать, Громов повторял ее, подбадривая сам себя. Он верил в себя, в свои силы, в свой будущий успех. Молодость живет будущим, переполненная жизненной силой и радостью сердца.

Каждый новый день, даже каждый час обрели определенную значимость и наполнили смыслом существование. Простейшие движения стали ступеньками бесконечно долгой лестницы, по которой Алексей карабкался к намеченной цели. Молча. Упорно. Стиснув зубы.

Одно гимнастическое упражнение следовало за другим. Как привык на тренировках. Он последовательно включал в работу группы мышц с ног до головы, или наоборот — от головы к ногам. Легко давались упражнения со здоровой рукой и ногой.

Работал грудными мышцами, по очереди то левой, то правой. Как и положено на тренировках, двигался со счетом: раз-два! Раз-два! Раз-два! Левой — правой! Левой — правой! С радостным сознанием, что тело послушно.

А потом, без остановки, напрягался одновременно сразу двумя, и левой и правой, мышцами груди: раз! Раз! Раз! Еще совсем недавно, — а теперь давно, в той мирной жизни! — после обычных тренировок боксеры вертелись около зеркал и красовались своими накачанными и послушными, легко управляемыми мышцами груди. Те навыки нынче ох как пригодились! Алексей вертел головой, укрепляя мышцы шеи. Там, где заживлялись раны, малейшее движение вызывало нестерпимую боль, словно его ошпаривали кипятком с ног до головы. Даже шевеление плечами — не корпусом тела! — порождало болевую накатную волну, которая мгновенно накрывала с головой, перехватывала горло, забивала комом дыхание, заставляя замереть сердцем и, стиснув зубы, а порой и закусив губу, на время затаиться, и пережидать. Чтобы потом все снова начинать сначала, повторять одно упражнение за другим. До усталости, до испарины на лбу. В такие минуты память приносила из прошлого наставления тренера:

— В зале не попотеешь, на ринге противника не одолеешь — такое и ежику понятно!

Алексей мысленно переносился в то счастливое время и опять слышал требовательный голос Кир-Бора:

— Встать по парам! Повторяем упражнение! Один атакует, а второй защищается. На прямой левой делаем нырок под удар с шагом вперед. Без команды! Два раунда. Самостоятельно. Начали!

Упражнения чередовались, их повторяли без конца, раунд за раундом. Руки деревенели, кожаные перчатки, набитые конским волосом, становились тяжелыми, казалось, что в них заложили свинец, ноги еле двигались…

Алексей и сейчас, закрыв глаза, с радостью переживал ту счастливую усталость тела от боксерских тренировок. Ему казалось, что он находится не в госпитале, а в спортивном зале, что лежит не на койке, на спортивном мате, устал до чертиков, пот струится по лицу, но он через силу, лежа на спине, старательно выполняет одно за другим, заданные тренером, гимнастические упражнения.

— Громов, что с вами?

Алексей от неожиданного вопроса, который прозвучал резко и властно, вздрогнул, открыл глаза и сразу не смог сообразить, где он находится и что происходит вокруг. Мысленно он еще был там, в спортивном зале на тренировке.

— Я спрашиваю, что с вами?

У койки стоял лечащий врач. От него шел запах табака, смешанный с лекарствами.

— На лбу испарина, нижняя рубаха в поту, — озабоченно констатировал Арнольд Борисович. — Дайте-ка руку?

Громов послушно протянул здоровую руку. Врач приложил прохладные пальцы к разгоряченному тренировкой запястью.

— Пульс-то какой! Бешеный! Даже считать не надо, — на озабоченном лице доктора появилась тревога. — Какую заразу подхватил?.. Этого как раз нам еще не хватало! Для полного комплекта, так сказать.

— Он какой-то ненормальный, — мрачно раздался голос соседа, занимавшего койку справа. — С самого утра дергается. То рукой машет, то ногой дрыгает.

— Еще головой трясет, — добавил сочувственно сосед с левой койки, весь забинтованный.

— Контузило братишку, не понимаете, что ли? — сказал раненый, лежавший у самой стены, загипсованная нога его торчала без ступни, и добавил со вздохом: — Еще долго будет эта проклятая контузия следы показывать.

Но врач их не слушал. Он нахмурился:

— Сестра?

— Я здесь, Арнольд Борисович, — дежурная медсестра, женщина в годах, полнолицая, в отглаженном белом халате, подчеркивавшем ее приятную фигуру, с нескрываемым удивлением посматривала то на Громова, то на доктора, и ничего не понимала.

— Утром температуру мерили?

— Так точно! — ответила по-военному и раскрыла толстый журнал, — Вот запись «Громов» и в графе записано «нормально».

— А точнее?

— Тридцать шесть и семь, Арнольд Борисович.

— Смерить сейчас!

— Слушаюсь!

Она вынула градусник из нагрудного кармана халата и наклонилась над Громовым, ласково произнесла:

— Открой-ка подмышку, дружок.

— Да не надо мерить, — попытался было возразить Алексей, — здоров я!

— Разговорчики, раненый! — в голосе врача, устало привыкшего к возражениям больных, проскользнула властная нотка.

— Да здоров я! — повторил уже более уверенно Громов. — Никакой заразы не подцеплял, кроме ранения.

— Вот как! — Арнольд Борисович посмотрел на моряка с мягким удивлением. — Может быть, вы врач и сами себе установили диагноз?

— Нет, не врач, — улыбнулся Алексей и пояснил: — После тренировки это у меня. Сейчас все пройдет и будет полная норма.

— Какая еще тренировка? — повысила голос медицинская сестра.

— Самая обыкновенная, — ответил Алексей. — Спортивная. Работа над отдельными группами мышц.

— Лежа на кровати? — в голосе у медсестры были нескрываемое удивление и насмешка.

— Ага, — подтвердил спокойно Алексей и пояснил: — Выполнял лежа на спине гимнастические упражнения.

— Похвально, похвально, — сказал врач, снова взялся за кисть раненого, спросил, словно он этого не знал из истории болезни: — Какой вид спорта?

— Бокс, — сказал Громов и добавил: — Выполнил норматив мастера спорта.

— Похвально, — повторил врач и уже более строго произнес, не выпуская из своих пальцев кисти Алексея: — Давайте договоримся, товарищ боксер. У нас тут госпиталь, а не спортивный зал. В настоящий момент любая самодеятельная тренировка может повредить процессу заживления ваших ран.