Помоги проекту - поделись книгой:
— Так я же для пользы дела… Скорейшего своего выздоровления.
— Потерпите еще немного. Не только разрешим, но заставим заниматься гимнастикой обязательно, — и закончил с похвалой: — А пульс у вас действительно приходит в норму. И так быстро!
— Значит, еще нахожусь в форме. В спортивной форме то есть, хотя давно не тренировался. — Алексей не скрывал удовлетворения.
— Тренированный организм обладает значительным преимуществом в восстановительной функции…
— Арнольд Борисович! Арнольд Борисович! Скорее! Вас ждут! — в дверях палаты, на ходу поправляя полы белого халатика, появилась молоденькая медсестра. — Прибыла новая партия. Из Керчи! Много тяжелораненых.
— Так мы с вами договорились, товарищ боксер? Вот так. Больше никакой самодеятельности, никакой! — сказал врач и повернулся к дверям: — Иду уже, иду!
А через пару дней Громова перевели, вернее перенесли, на второй этаж, в палату выздоравливающих. Поместили на койку, стоящую в углу, рядом с окном. Место удобное. Разрешили двигаться, подниматься. Старый моряк, хозяйственник, принес со склада и поставил около койки новенькие костыли, светлые, пахнущие деревом.
— Учись, братишка, двигать ногами, как пехота! Алексей поблагодарил завхоза и, когда тот ушел, взял костыль здоровой рукой.
«Пригодится и для тренировок, какая-никакая, а все же тяжесть», — решил он.
— Привет, Леха! — в палату вошел Дмитрий Слухов в командирском флотском кителе, поверх которого был накинут белый халат, и с пакетами в руках. — Привет всем из Севастополя!
От его крупной фигуры, от голубых сияющих глаз, широкой доброй улыбки веяло здоровьем, крепкой мужской силой и родным запахом моря.
Дим? Ты? — Алексей привстал на койке, радостно протянул здоровую руку для приветствия. — Не ждал не гадал… Вот так встреча! Здорово, полутяж!
— Салют чемпиону! — Слухов широко улыбался.
— Как ты меня разыскал? Я ж тут в полной изоляции.
— Ребята с моего экипажа рассказали, что видели, как тебя на «Ташкент» грузили.
— Так это ж глубокой ночью было! — не скрыл удивления Алексей.
— У меня морячки глазастые! Несли, говорят, Громова, как важную персону на носилках.
— Ни хрена себе, персона! Еле живой был.
— А я, как прибыли сюда, в Новороссийск, сразу поплыл к главному нашему флотскому госпиталю. Догадывался, что тебя тут упрятали. А в госпитале навел справки, где да в какой палате ты пришвартовался. — Дмитрий поставил свои увесистые пакеты на тумбочку. — Тут кое-что есть. Обмывать будем, братишки, мою награду!
Слухов распахнул белый халат. На груди красовался новенький орден Красной Звезды.
— Вот. Вручили сегодня. — На широкоскулом лице Дмитрия вспыхнула смущенная улыбка, точно он в чем-то провинился и чувствует себя здесь, среди раненых, не в своей тарелке, словно его не наградили, а наказали. — И еще звание повысили.
— Теперь старший лейтенант? — Громов пожал крепкую мускулистую, как у заправского боцмана, руку. — Это здорово, Дим!
— Так точно, Леха! Теперь старлей.
Поздравления посыпались со всех сторон. В палате стало шумно и по-праздничному весело. Слухов извлек из пакетов бутылки с вином и водкой, круги копченой колбасы, консервы, хлеб, мандарины, яблоки. Раненые, кто мог передвигаться, усаживались на койки возле Громова, одобрительно поговаривая:
— Это по-нашему!
— По-флотски!
— Давайте по-быстрому, пока не застукали.
— Братва, ресторанных бокалов нету, — сказал Дмитрий, кромсая ножом колбасу. — Подставляй каждый свою посудину. Но сначала наполню тем, кто пришвартован к койкам.
Он обошел лежачих, наливая в протянутые кружки, вручая по куску колбасы и хлеба.
— Разрешите представиться для общего знакомства, — Дмитрий встал рядом с койкой Алексея и поднял наполненный стакан. — Старший лейтенант флота Слухов!
— Боксер первого разряда, чемпион Севастополя в полутяжелом весе! — добавил Алексей с нескрываемым удовольствием и гордостью за своего друга по сборной команде Черноморского флота. — Командир самого быстроходного торпедного катера.
— За знакомство! — предложил Слухов. — По русскому обычаю.
— За награду!
— Не, братцы, за орден отдельно.
Чокнулись стаканами, кружками. Дружно выпили. Потянулись руки к крупно нарезанным кускам колбасы, хлебу, фруктам.
— Ты говоришь, что твоя фамилия Сухов? — спросил сосед Алексея, опираясь на костыль.
— Не Сухов, а Слухов, — уточнил Алексей, закусывая колбасой.
— Вот-вот, я и говорю Слухов. Так это не о тебе ли неделю назад по московскому радио на всю Россию в последних новостях сообщали?
— Что-то про Слухова ничего не слышали, — отозвались сразу несколько голосов.
— Да как это вы не слышали? — в голосе раненого моряка послышалось возмущение. — Забыли, что ли, про сообщение из Советского информбюро?
Сам главный диктор товарищ Левитан передавал на всю страну нашу.
И он, подражая диктору московского радио, произнес длинную фразу:
— В боях за Севастополь совершил подвиг младший лейтенант Слухов, который обезвредил тяжелые магнитные мины, заброшенные с немецких самолетов, и тем самым открыл боевым кораблям Черноморского флота выход в море, — и, восхищенно глядя на Дмитрия, закончил: — По сути, братцы, он спас весь боевой наш флот! Немцы забросали мины и тем самым ими закупорили створ, как пробкой бутылку. Все корабли оказались в мышеловке. Оставалось только их разбомбить — флоту каюк! А не вышло по ихнему!
В палате сразу наступила тишина. Раненые примолкли и не сводили глаз с Дмитрия, у которого на загорелых и продубленных солеными ветрами щеках от смущения заметно проступили пунцовые пятна.
— Дим, не темни. Признавайся, твоя работа? — спросил Громов, выражая общий интерес.
— Было такое, Леха.
— Так то ж не хилая работенка для водолазов, насколько понимаю! Мины всякие обезвреживать по ихней подводной части, — сказал со знанием дела Алексей и спросил товарища: — Ты что, Дим, переквалифицировался на водолаза?
— И не думал! — ответил Дмитрий, раскупоривая бутылку и наполняя стакан. — На охотнике вертелись и глушили глубинными бомбами. Сам вызвался и сам отдувался. Не знаю, как в живых остались, не подорвались… Ну да ладно, что теперь-то балаболить! Давайте за орден и за всю команду. Каждого наградили медалью «За отвагу».
— Что за безобразие? — раскрыла дверь в палату медицинская сестра. — Это же форменное нарушение режима! Да еще при посторонних!
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
В нашей стране издано немало книг, в том числе историко-научной и мемуарной литературы, написанных самими полководцами или рассказывающих об их боевой деятельности. Но, честно говоря, очень мало издано и написано о военачальниках нашего противника, а если они и появлялись на страницах книг или журналов, то, к сожалению, изображались обычно пренебрежительно или вообще в карикатурном свете. Мне кажется, что это неправильно и необъективно, ибо война была тяжелая и кровопролитная, причем с очень сильным и умным врагом. Серьезный рассказ о событиях тех лет требует соответственно серьезного и объективного отношения к противнику.
Мне трудно удержаться, чтобы не обратить внимание читателя на одно весьма необычное, если не сказать мистическое, совпадение: генерал-полковник Эрих фон Манштейн и генерал-майор Иван Ефимович Петров почти одновременно стали во главе своих армий, которым предстояло длительный период времени воевать друг против друга в Крыму.
Генерал-лейтенант Сафронов осенью 1941 года приказом Ставки был отстранен от командования Приморской армией из-за тяжелой болезни, и генерал-майор Петров, 5 октября, в напряженно-критические дни эвакуации многотысячной армии из осажденной Одессы приступил к исполнению новых для себя и очень ответственных обязанностей.
Этой же осенью, а точнее в начале сентября, погиб, подорвавшись на партизанской мине, командующий 11-й немецкой армией генерал-полковник фон Шоберт и на его место был назначен генерал-полковник Эрих фон Манштейн. Он прибыл в Николаев 17 сентября 1941 года и возглавил командование армией, не подозревая о том, что судьба на долгое время приковала его к Крыму.
Эрих фон Левински — он же Манштейн — родился 24 ноября 1887 года в Берлине, в семье будущего генерала артиллерии и командира 6-го корпуса Эдуарда фон Левински, предки которого уходили корнями в Пруссию. Двойную фамилию Эрих получил вследствие усыновления его генералом Георгом фон Манштейном.
После окончания кадетского корпуса он был назначен в 3-й армейский полк, квартировавший в Берлине. Затем два года учебы в военной академии. Первую мировую войну Эрих встретил адъютантом командира 2-го гвардейского резервного полка и принимал участие в боях на полях Бельгии, а затем — на Восточном фронте в сражениях против России — в Восточной Пруссии и в Южной Польше, где был тяжело ранен. Памятная метка на теле осталась у него на всю дальнейшую жизнь, как и понимание того, что с русскими воевать непросто.
Оправившись после ранения, с мая 1915 года Эрих фон Манштейн служил офицером штаба в армиях генералов фон Гальвитца и фон Белова. Участвовал в наступлении в Северной Польше, в военной кампании против Сербии, в боях под Верденом. С осени 1917 года он начальник штаба 4-й кавалерийской дивизии, а с мая 1918 года — начальник штаба 213-й пехотной дивизии уже снова на Западном фронте. Дивизия участвовала в наступлении в районе Реймса в мае и июле, затем последовали длительные оборонительные бои вплоть до окончания войны и подписания позорного мира, а по сути капитуляции Германии.
В послевоенный период в отличие от других офицеров Манштейн постарался удержаться в войсках, он служит офицером штаба погранзащиты «Юг» в Бреслау. Был зачислен в рейхсвер и служил попеременно в генеральном штабе и в войсках. С февраля 1934 года Манштейн возглавляет штаб 3-го военного округа в Берлине. Он не отдаляется от власти, его военная карьера не прерывается. С июля 1935 года Манштейн становится начальником оперативного управления генерального штаба сухопутных войск. В октябре 1936 года ему присвоен чин генерал-майора и предоставлена важная должность первого обер-квартирмейстера генерального штаба, причем одновременно он является первым помощником и заместителем начальника генерального штаба генерала фон Бека.
В феврале 1938 года неожиданно карьера Манштейна приостановилась. Он был снят с должности, по сути удален от столицы в Лигниц на должность командира 18-й дивизии. В качестве начальника штаба вторгшейся армии Манштейн участвует в оккупации Судетской области при ее отторжении от Чехословакии.
В 1939 году он уже начальник штаба группы армий «Юг», которой командует фон Рундштед. Эти армии вторгаются в Польшу, сметая сопротивление польской армии, и оккупируют значительную территорию страны. Именно это внезапное вторжение немецких войск 1-го сентября 1939 года принято считать началом Второй мировой войны…
Затем Манштейн был переведен вместе с Рундштедом на ту же должность в группу армий «А» на Западный фронт. Однако вскоре он с этой должности был снят и назначен командиром армейского корпуса, с которым участвовал в победной кампании 1940 года на Западе, за что был награжден Рыцарским крестом.
В марте 1941 года Манштейн — командир 56-го танкового корпуса. В июне — корпус переброшен к границе с Советским Союзом. С первых дней войны успех сопутствует генералу — на его счету стремительный танковый рейд из Восточной Пруссии на Двинск (Даугавпилс) и до озера Ильмень.
В сентябре 1941 года — повышение в должности. Как уже говорилось, после гибели генерал-полковника фон Шоберта Манштейн назначается командующим 11-й немецкой армией.
В первые месяцы 11-я армия под его командованием добивается блестящего успеха. Немецкие дивизии, сломив отчаянное сопротивление поредевших частей на Перекопе, прорываются на оперативный простор в равнинную часть Крыма и стремительно продвигаются по степным просторам на восток — к Феодосии и Керчи, на запад — к Евпатории. В центре же, обтекая Крымские горы, танки и мотопехота при сильной поддержке авиации устремились на юг, надеясь с ходу овладеть Севастополем.
Но стремительным натиском взять город не удалось. Героическими усилиями моряков и полков народного ополчения севастопольцы остановили немцев на дальних рубежах обороны. А пробившиеся через горы дивизии Приморской армии с ходу вступали в бой и закрепили эти оборонительные рубежи.
После провала первого штурма Севастополя генерал Манштейн стал спешно готовиться к новому наступлению, еще окончательно не понимая, что перед ним возник довольно сильно укрепленный объект.
Сегодня рассекреченные документы тех лет позволяют нам знать гораздо больше, чем было известно генералу Петрову в дни Севастопольской обороны. Вот как описывает свой замысел второго штурма Манштейн, определяя направление главного удара:
«Для того чтобы сломить сопротивление крепости Севастополь, необходимо было в качестве предварительного условия по возможности скорее поставить под свой контроль порт — бухту Северную. Пока крепость имела морские коммуникации, при нынешнем положении дел противник по технической обеспеченности, а быть может, и по численности постоянно сохранял бы превосходство над нами. Поэтому главный удар должен наноситься с севера или северо-востока в направлении бухты Северной, следовательно, совсем не так, как наносили удар союзники в Крымской войне, когда они имели господство на море. Для нас важен был не город, а порт».
В середине ноября 1941 года Манштейн предпринял вторую попытку овладеть Севастополем. Но и она окончилась неудачно, не дала желаемого победного результата, а лишь принесла огромные потери в технике и живой силе. Таких потерь 11-я армия, победно прошедшая по Европе, не знала с самого начала похода на восток.
Генерал Петров разгадал замысел немецкого командующего. Быстро реагируя на все перипетии боя, он находил возможность не только своевременно перебрасывать скудные резервы и останавливать вклинившиеся части гитлеровцев, но и контратаковать их. По скоплению немецких войск были нанесены мощные удары артиллерии и авиации главным образом силами артиллерийских подразделений (включая и батареи береговой обороны) и боевых кораблей, находящихся в севастопольском регионе. Не один раз с благодарностью вспоминал в эти напряженные дни генерал Петров легендарного адмирала Корнилова, опыт которого он удачно использовал! Чтобы ослабить натиск врага, адмирал применил одновременный огневой контрудар всей наземной и корабельной артиллерии. Тогда, в такие же осенние дни 1854 года, он нанес врагу такие большие потери, что тот не смог атаковать и штурм захлебнулся. Сочетание внезапного и мощного массированного пушечного огня было таким неожиданным для объединенной армии англичан и французов, что быстро охладило их порыв и стало началом позиционной обороны. И в ноябрьские дни 1941 года внезапный мощный гром артиллерийской канонады был своеобразной исторической перекличкой двух героических поколений защитников Севастополя.
Пытаясь оправдать безуспешные атаки своих войск, Манштейн ссылается… на природные и погодные условия:
«В Крыму начались непрерывные дожди, которые в кратчайший срок вывели из строя все дороги без твердого покрытия. С началом дождей армия практически теряла возможность обеспечивать свое снабжение автогужевым транспортом, во всяком случае на участке материка до Симферополя. К 17 ноября уже вышло из строя по техническим причинам 50 % нашего транспорта».
Добавим, что не только транспорта.
А конкретнее о самом провале второго штурма Севастополя в мемуарах Манштейна — ни слова, ни полслова, словно его и не было вообще.
Уже одно это говорит о многом. Манштейн даже спустя десятилетия не хочет вспоминать те ноябрьские дни, которые приносили одни неприятности. Причем не просто неприятности, происходящее вызывало у него откровенную тревогу. А волноваться было от чего. На Южном фронте русские внезапно перешли в наступление, оттеснили немцев за реку Миус и освободили город Ростов. Разгневанный Гитлер за потерю инициативы и оставление Ростова — ключевого города на южном направлении — снял с должности командующего группой армий «Юг» фельдмаршала Рунштедта и назначил на его место фельдмаршала Рейхенау. А фельдмаршал Рунштедт был для Манштейна не просто сослуживцем, старшим начальником, с которым судьба связывала многие годы, а гораздо более значимой и близкой по духу личностью… Манштейну было о чем поразмыслить в долгие и темные осенние ночи.
Немецкая 11-я армия, несмотря на все ее усилия, уже почти два месяца топчется у стен Севастополя, в одночасье ставших неприступными. Слава Богу, что на востоке Крыма его полки, сломив упорство русских, овладели Керчью, а древняя Феодосия, словно спелая груша, сама упала в руки победителям. Да к тому же мусульманские комитеты крымских татар развернули в Крыму бурную и шумную деятельность, которую Манштейн записал в свой актив, как «умение» работать с местным населением. Тысячи крымских татар, дезертировавших из Советской Армии, поступили на службу в полицию и влились в карательные подразделения. Они повсеместно оказывали оккупационным войскам и властям всяческую поддержку, особенно в борьбе с партизанами. Немецкая пропагандистская машина на все лады расписывала такое «братское единение» двух народов.
Но из Берлина, кроме скромной похвалы за «братание» с крымскими татарами, все явственнее и явственнее доносился уже не вопрос, а властный окрик: долго ли еще будешь топтаться под Севастополем? Однако выполнить приказ фюрера оказалось далеко не просто. Севастополь, словно крупная рыбья кость, торчал в горле у всей немецкой армии. Желание выдернуть эту ненавистную кость было огромным не только у Манштейна, но и у самого Гитлера.
После провала штурма Манштейн впервые по-настоящему оценил и упорство тех, кто защищал город, и главное — полководческий талант генерала Петрова, его умение буквально на пустом месте и почти из ничего организовать мощную оборону, а из разношерстных и потрепанных армейских подразделений создавать крепкие, боеспособные и стойкие в боях полки.
К новому натиску на оборонительные рубежи — на штурм Севастополя — Манштейн стал готовиться тщательно и более фундаментально. Подтягивал войска, артиллерию, авиацию, особенно из Восточного Крыма, где оставил лишь одну 46-ю пехотную дивизию и штаб 42-го корпуса. Штаб 11-й армии разместился в Симферополе. А сам командующий и группа офицеров-операторов расположились в поселке Сарабуз.
Еще одно любопытное судьбоносное совпадение! Именно в этом поселке генерал Петров, когда связь с командованием войсками Крыма была прервана, самостоятельно принял по свой сути историческое решение — куда именно повести Приморскую армию, на восток к Керчи или на юг к Севастополю… А приняв решение, собрал командиров дивизий и полков.
Манштейн жил в просторном здании правления зажиточного колхоза. Как он сам пишет:
«В этой скромной квартире мы оставались до августа 1942 года, лишь дважды, в июне 1942 года, когда штаб находился под Севастополем, я отлучался на командный пункт на керченском участке».
Своими воспоминаниями он лишний раз подчеркнул своеобразие его командования, которое резко отличалось от стиля руководства войсками генерала Петрова. Того трудно было застать в штабе. Он постоянно находился там, где личное его присутствие способствовало быстрому разрешению проблем или фронтовая обстановка была наиболее тяжелой и опасной. Личным мужеством и хладнокровием Петров не только вселял уверенность в подчиненных, но, главное, быстро и адекватно реагировал на создавшуюся критическую обстановку, и, исходя из своих возможностей, отдавал такие распоряжения и приказы, которые решали исход боя на данном участке.
Вот, к примеру, что пишет в своих воспоминаниях полковник И. Ф. Хомич, бывший начальник штаба 345-й дивизии, о боях на Мекензиевых горах в дни второго штурма:
«Создалось критическое положение… В бой был введен последний батальон… Именно в эти дни гитлеровцы, изрядно хватив рому, снимали шинели и наступали в кителях, несмотря на мороз…
Командира дивизии и меня срочно вызвали в так называемый „домик Потапова“, бывший домик путевого обходчика, а ныне штаб 79-й морской бригады…
В обычных, так сказать, „нормальных“ условиях фронта прибыть на срочное совещание к командарму значило углубиться в тыл. Попасть в относительно более спокойную обстановку. Но командарм Петров, видимо, считал, что в нынешней обстановке нельзя отрывать старших командиров от своих частей, вызывать их в тыл.
И все же меня тревожило, что тут, у самой передовой, собрались командующий и многие командиры и комиссары Северной стороны.
Узнай немцы об этом заседании, они бы не пожалели бросить полк с танками, чтобы захватить этот внешне ничем не примечательный домик со всеми участниками совещания».
А Манштейн не отлучался из своего уютного дома, управляя войсками армии из глубокого тыла посредством посылки на передовую офицеров штаба или по прямой телефонной связи. Много ночей и дней провел он, колдуя над картами, отыскивая уязвимые места в обороне, намечая атакующие прямые и фланговые удары пехоты, танков, артиллерии, авиации… Но сломить сопротивление защитников Севастополя не удавалось никак.
И еще одно мистическое совпадение. Никто не знает своего будущего. Даже ближних часов, не говоря о завтрашнем дне. А судьбе было угодно, чтобы через два года, в первых числах мая 1944 года, командующие Манштейн и Петров как бы поменялись ролями. Словно в шахматной игре, примерно в той же самой позиции, когда игроки поворачивают шахматную доску на сто восемьдесят градусов. Только теперь наступать будут советские войска, а обороняться в Севастополе — немецкие. Итог сражений известен и символичен. Восемь месяцев, а точнее 250 дней и ночей, армия Манштейна яростно штурмовала укрепления Севастополя, и всего лишь недели хватит войскам Красной Армии и Черноморского флота, чтобы одним мощным штурмом преодолеть свои в недавнем прошлом, усиленные немцами рубежи обороны, считавшиеся неприступными позиции, и освободить Севастополь. И произойдет это 9-го мая 1944 года, ровно за год до полной капитуляции Германии…
Военный госпиталь жил по своим законам. Поступали новые раненые, выписывались подлечившиеся. Тяжелораненые отправлялись в глубокий тыл на дальнейшее излечение. А здесь оставались и долечивались те моряки, которые снова могли стать в строй.
Основную нагрузку несло хирургическое отделение, расположенное на первом этаже. Тут постоянно витал густой запах хлороформа и других остропахнущих лекарств. Врачи работали посменно, круглые сутки, чередуясь бригадами, как вахтенные на большом корабле. Они спасали людям жизни, возвращали их в строй своим умением и талантом. Сшивали, отрезали, соединяли раздробленные кости, извлекали из пораненного тела застрявшие пули, железные осколки большие и малые куски стекла, черепицы, дерева… Такую же постоянную нагрузку, если не сказать еще большую, несло перевязочное отделение, где обрабатывали раны, накладывали новые повязки, гипсовали… По длинным школьным коридорам шастали выздоравливающие, ходячие, прыгающие на костылях. Витал стойкий запах курева и лекарств. Новичкам бросались в глаза слишком простые отношения раненых с обслуживающим персоналом. Но их можно по-человечески понять. Спало напряжение фронтовой обстановки, ушло в прошлое время возвращения в жизнь из небытия, выздоравливающее молодое тело радуется, что выжило, перенесло тяготы и теперь, когда дело идет на поправку, хочется любить, быть любимым, значимым, с надеждою смотреть в будущее, улыбкою встречать каждый новый день… Алексей Громов не был исключением из общего числа. Радовался жизни и своему выздоровлению. Своим ходом, опираясь на костыли, добирался на перевязку и всегда и повсюду искал и находил возможности для очередной тренировки. Костыли превратились в его руках в оригинальные спортивные снаряды. Он их то поднимал махом вверх над головой, так штангисты делают рывок, то выжимал подряд десятки раз, как выжимают пудовую гирю, то крутил на вытянутой здоровой руке.
Особое внимание Алексей уделял, как принято говорить в боксерском мире, «работе ног». С нагрузкой, то есть с отяжелением, и без нее. На носочках и на полной ступне. Потом мысленно обдумал следующее упражнение: держась рукой за кровать, сделать приседание на здоровой ноге.
Первый раз, когда он решился сделать приседание на одной ноге, которое само по себе не каждому здоровому человеку по силам, оно у Алексея просто не получилось. Тренировку начал рано утром, до обхода врача. Присесть-то он присел, а вот подняться не смог.
На третьей попытке подняться, как говорят спортсмены, «сорвался». Шлепнулся на задницу и еще ударился о пол загипсованной ногой. Чуть не взвыл от нахлынувшей боли. Упал с грохотом — задел свои костыли, они шумно повалились на тумбочку, сбили литровую стеклянную банку с водой, в которой находились осенние оранжевые цветы «золотой шар». Костыли и банка грохнулись на пол, банка разбилась вдребезги, в разные стороны полетели брызги и осколки… В дальнем углу спросонья кто-то крикнул:
— Бомбят! Спасайся!
Раненые зашевелились на своих кроватях. Кто-то в сердцах матюгнулся. В палате стало шумно. Прибежала дежурная медсестра.
— Что случилось?
Увидела Громова на полу, потеки воды, рядом разбитую банку, разбросанные цветы. Всплеснула руками:
Поделиться книгой: