Окаянный император. Роковое путешествие

– Прошу обратить внимание, ваше императорское высочество, каждый понтон имеет десять саженей в длину, девять с половиной в ширину. Высота двадцать четвертей, толщина днища – три вершка, а стенок-бортов – два.

– Двадцать один метр в длину, двадцать в ширину, толщина днища тринадцать сантиметров, бортов – девять, а вот высота… Четверть – это сколько? – не запнувшись, перевел я мысленно сажени и вершки в привычные величины. – Надо пометить в записной книжке, как можно скорее перейти на метрическую систему.

– Понтоны законопачены старыми смоляными канатами, – продолжил между тем Рассушин. – Подводная часть сделана из лиственницы. Между собой они соединены брусьями. Для пропуска судов их рубят, половинки раздвигает течение и проход освобождается.

– И сколько сие сооружение прослужит?

– По нашим подсчетам, не менее десяти лет, ваше императорское высочество. Лиственница, как известно, гниению не подвержена, поэтому можно не опасаться за сохранность.

– Дай бог, дай бог!

На подносе поднесли большие ножницы. Щелкнув, я перерезал ленту. Это стало сигналом для оркестра и хора. Они затянули «Боже царя храни». Гимн оказался слишком тягучим, с бесконечным повторением одних и тех же слов. До советского, а потом и российского он явно недотягивал. Кстати, надо будет дать ЦУ поэтам и композиторам. Пусть потворят на благо Отечества. Не знаю, как батюшку, а меня существующий вариант не устраивает. Я поймал себя на мысли, что впервые подумал об императоре Александре III как об отце. Медленно, но наша экспедиция движется к конечной точке, а там мне предстоит свидание с «родителями». Уж они-то отпрыска знают как облупленного. Какой будет эта встреча? Признают ли они сына? Вопросы, вопросы… Ладно, повлиять на это я не могу, не будем тратить нервы попусту.

Завершился визит в Иркутск вполне ожидаемо – военным смотром и званым обедом. Где пришлось поднять уже привычный тост: «За процветание дорогого…!» От города к городу менялось только название.

За бортом «Сперанского» вновь заплескалась речная волна. На берегах замелькали деревни и села, посещение которых превратилось в бесконечный День сурка. Караваи, молебны, триумфальные арки, восторженные жители. В итоге мне это надоело. Оставив свиту разбираться с подношениями и любоваться джигитовкой (правда, Барятинский опять не преминул поворчать, мол, опять предписания нарушаем), я переоделся в казачью форму и в сопровождении пары конвойных поехал в соседний поселок.

Дорога через тайгу заняла немного времени, и вскоре мы въехали в деревню. Залари походила на декорацию к историческому фильму. На улицах не было ни души. Не бегали даже вездесущие куры. Зато собаки, запертые по дворам, заливались от души. Похоже, все от мала до велика отправились смотреть на царевича.

– Правь потихоньку по главной, – велел я кучеру и принялся оглядываться по сторонам.

Сибирский поселок не был похож на те, что я видел в центральной России в XXI веке. Причем сравнение было явно не в пользу последних. Вдоль широкого проезда стояли настоящие терема. По большей части двухэтажные, а кое-где и с мезонинами. Рубленные из могучих стволов, они создавали чувство уверенности и основательности. От дороги постройки были отгорожены глухими заборами выше человеческого роста. В окнах красовались стекла, а над крышами торчали печные трубы. Привычных палисадников не наблюдалось, зато все остальное вызывало ощущение достатка. Чуть дальше красовался каменный храм с двумя маковками.

Лошади не спеша вышли на площадь. Из стоящего поодаль приземистого здания аж с пятью окнами на фасаде вышел молодой мужчина, одетый на городской манер. Он внимательно посмотрел в нашу сторону. Вероятно, его удивил казачий хорунжий, восседающий не в седле, а в коляске.

– Здравствуйте! – первым поприветствовал он нас.

– И вам день добрый! А где же все? Полдеревни проехали и никого не встретили.

– Так в Бархотово отправились. Сегодня там наследник престола проездом будет.

– А вы почему же остались?

– Вы, господин хороший, откуда будете? Что-то мы раньше не встречались, – сменил он резко тему.

– Да как же мы могли видеться, коли я из конвоя царевича и в сих местах ни разу не был. Разрешите представиться… Роман Александрович Николаев, хорунжий конвоя его императорского высочества, – после секундной заминки переделал я собственное имя.

– Яков Иосифович Швец, купец.

– Так что же вы, господин купец, на наследника смотреть не отправились?

– Дочь у меня хворает, жену одну не оставишь, – помрачнев, ответил собеседник. – А почему же вы не с царевичем, а здесь?

– Его высочество хочет узнать, как живет страна, так сказать, из уст простых людей. Для этого и рассылает нас. Носители пышных бакенбард обычно говорят только то, что приятно начальственному уху.

– Ну что же, спрашивайте, – улыбнувшись, предложил Швец.

– Село у вас, как мы увидели, богатое, хорошо живется в Сибири?

– Как и везде. Кто работает с рассвета и до заката, тот и живет. Лентяи тут быстро переводятся.

– А с хлебом как?

– Не очень. Не родится. Зато корма для скотины богато. Зверье в лесу, рыба. С голоду не помрешь. Да и зерно привозим, торгуем потихоньку.

– Вы здесь живете? – указал я на здание за его спиной.

– Зачем, – вроде даже как обиделся тот. – Это магазин.

– Позвольте?

– Конечно! Прошу!

Неожиданно просторный, но низкий зал был заставлен стеллажами с товарами. На полках соседствовали разнокалиберные бутылки и отрезы ткани, консервные банки и кубики махорки, одежда с топорами и косами, под потолком висели сушеные и копченые рыбины. На прилавке рядом со счетами красовалось написанное чьей-то старательной рукой объявление: «Свежее мясо».

– И что же, продадите, коли захочу? – спросил я, указывая на табличку.

– Конечно! И говядина есть, и свинина. Оленину можем предложить.

– Как же вам все это сохранять удается?

– На леднике. Зимой его заполняем, на все лето хватает.

– А это что? – на глаза мне попались стопки бумаги.

– Лубочные картинки.

На листах было напечатано что-то очень похожее на комиксы. Иллюстрации с короткими вставками текста. Некоторые были явно дешевые, черно-белые, на серой грубой основе. Другие, наоборот, поражали качеством рисунков и многоцветьем красок.

– И сколько стоит это искусство?

– По-разному. Те, что попроще, за копейку, хорошие – до полтинничка доходят.

– Покупают?

– Покупают. И для развлечения, и в других целях, например, на стены вешают.

За разговорами солнце начало клониться к закату. Пора было возвращаться. Иначе, боюсь, Барятинский пожаловал бы за мной со всей делегацией.

– Спасибо вам за рассказ, Яков Иосифович, и скорейшего выздоровления дочери.

– Спасибо, господин хорунжий. Жаль, не довелось мне встретиться с наследником престола.

– Не расстраивайтесь, порой судьба подбрасывает нам такие сюрпризы, что потом диву даешься.

Сопровождаемый задумчивым взглядом купца, я запрыгнул в коляску, сидящий на козлах казак щелкнул кнутом.

Вновь потянулись села и города. Канск, Красноярск (здесь меня попросили посадить кедр в гимназическом саду), Ачинск. Караваи на серебряных и золоченых блюдах, ковры, расстеленные на землю, потому что покрывать ее брусчаткой дорого, а асфальт до этих мест еще не добрался.

Я потихоньку привыкал к новому положению. Во время торжественных церемоний мне не хотелось спрятаться, хотя нелюбовь к большим скоплениям людей осталась. Царственно махать рукой и приподнимать фуражку получалось все успешнее. Я больше не контролировал осанку и скорость шага. Правда, садиться на лошадей верхом отказывался категорично. При неимении никакого опыта общения с этими животными подобное было чревато. Военные мундиры все чаще стали покидать свои места в саквояжах и сундуках. Кстати, это обстоятельство подтолкнуло меня заняться «изобретательством». Убедившись, что никто из окружения не знает о таком приспособлении, как плечики, «придумал» их. Новинка от наследника пришлась по вкусу. Она избавляла от необходимости часто пользоваться утюгом. Вешалку показывали торговцам и промышленникам, появилась надежда, что «устройство» пойдет в народ.

Быть наследником имперского престола оказалось очень приятно. В свиту, которую неформально возглавлял князь Барятинский, кроме моего адъютанта князя Кочубея входили еще пятеро. Компанию обслуживали два повара и семь человек прислуги. Это не считая местных возчиков, которые управляли лошадьми. Я больше не застилал постель, не заботился о чистоте и глажке одежды. Не говоря о том, что в моих руках были неограниченные суммы. Правда, тратить их было не на что. Все желаемое я получал бесплатно или в подарок. Было от чего кружиться голове. Но то ли природная стеснительность, то ли осознание висящего дамоклова меча стали отличными сдерживающими факторами. Свободное время я проводил с газетами и книгами. Подобный подход давал результаты. Я уже более или менее разбирался в системе государственного управления, внешней политике, вникал в тонкости положения различных районов империи, запоминал имена, фамилии и титулы многочисленных родственников. Огромная, раскинувшаяся на два континента страна постепенно переставала быть чем-то абстрактным, но превращалась в живой организм. Неповоротливый, коррумпированный, но живой. Мне предстояло стать его мозгом. Более того, отдавать такие команды, которые не приведут к самоубийству.

Глава IX

Июль 1891 г.

– Говорю вам, господин вахмистр, там бонба, не иначе! Они, значит, огляделись – и шасть под мост и шуршат там, а я быстро к вам, истинный крест, – вертлявый мужчина средних лет осенил себя крестным знамением.

– Так вы, господин Свечин, утверждаете, что террористы злоумышляют против наследника престола, его императорского высочества? – жандарм подался вперед.

– Истинно! Истинно так! Говорю же, стоял я у переправы через Ушайку… нужду справлял, – запнулся посетитель и тут же продолжил. – Смотрю, две подозрительные личности появились. Подошли они, значит, и через речку не идут. Оглядываются. А я за деревцем был. Осмотрелись – и под мост. Я, конечно, поближе подкрался. Слышу – шумят, как вяжут чего. А чего там вязать можно, ежели не бонбу?! Ведь наследник его императорского высочества точно там поедет, других-то путей нет.

– Вот что, господин Свечин, собирайтесь! – вахмистр задумчиво посмотрел на собеседника. – Поедем посмотрим, что там за бонба.

Через несколько минут из ворот команды вылетели всадники, а вслед за ними коляска, в которой восседал заместитель начальника и возмутитель спокойствия. В иные дни к словам ссыльного прислушались бы вряд ли, но накануне визита наследника престола игнорировать их было невозможно. О том, что в Томск приедет его императорское высочество Николай Александрович, стало известно примерно три месяца назад. С тех пор покоя не знали ни городские власти, ни полицейские чины. На пути следование кортежа уже не раз проверили инженерные сооружения, придорожные канавы и водосточные трубы. Ничего подозрительного не нашли, а тут ЧП.

К Ушайке подлетели буквально через пару минут. Жандармы перегородили подходы с обоих берегов, а вахмистр и Свечин, кряхтя, полезли под деревянную конструкцию.

– Ну и где они тут шумели?

– Да здесь где-то… А вон! Глядите! Сверток на балке примотан.

Через пару часов в Томске начались аресты. Полицейские, не церемонясь, брали всех неблагонадежных. Главным заговорщиком назначили брата местного книготорговца Владимира Посохина. Он находился в магазине родственника неподалеку от злополучного моста. Меж тем, начальник команды жандармов подполковник Козинцов решал, что делать с бомбой. Саперов в патриархальном Томске никогда не было, и как подступиться к свертку, никто не знал. Снимать его в итоге взялся отставной казак за серебряный рубль, а исследовать – ученые-химики из университета. Но даже их квалификации хватило, чтобы понять: к балке примотали не адскую машину, а муляж. Взорваться он не смог бы ни при каких обстоятельствах.

– Давайте, Свечин, вспомним еще раз, как все было, – вахмистр устало потер виски и тяжелым взглядом уставился на собеседника.

– Ну, как… – съежился ссыльный. – Я за деревом стоял. Гляжу, подходят трое. Осмотрелись – и под мост. Зашуршали там, я и побег…

– Прошлый раз вы говорили, что злоумышленников было двое.

– Попутался, господин вахмистр, как есть попутался, – Свечин сник еще больше.

– Так, господин ссыльный, вы понимаете, что все это выглядит очень странно? Может, прекратите врать или вас для этого в холодную направить? Посидите, подумаете…

– Не погуби, батюшка, – Свечин бухнулся на колени и пополз к столу. – Черт попутал! Прости! Сам я этот сверток повесил. Амнистию хотел!

Историю о горе-бомбисте мне рассказал томский губернатор Тобизен. Он встретил экспедицию на границе своих земель. Герман Августович был чистопородным немцем с приставкой «фон», однако с кавказским носом. Такое сочетание вызывало у меня улыбку, но очень быстро насмешка сменилась чувством уважения. Губернатор мягко взял меня в оборот по поводу строительства чугунки. При разработке маршрута дороги в Санкт-Петербурге решили, что ей совершенно незачем проходить через Томск. Тобизена этот факт возмутил. С несвойственной для тевтонца горячностью он взялся объяснять, что это ошибка.

– Поймите, ваше императорское высочество, чугунка нужна не только для связи всей страны. Она совершенно необходима для сообщения между крупными городами Сибири. Вы видели, насколько велики здешние края, оставлять их на откуп купцам, которые занимаются извозом, было бы неправильно.

– Согласен с вами, Герман Августович. Время лошадок с подводами проходит. Я поинтересуюсь этим вопросом в Санкт-Петербурге… Скажите, а чем закончилась история с бомбистом?

– Господина Свечина ждет суд, и, смею Вас уверить, новое наказание. Задержанных жандармы отпустили.

– Прошу вас запланировать для меня посещение книжного магазина, хозяев которого заподозрили в «заговоре».

– Позвольте поинтересоваться зачем?

– Мы обязаны не только карать виновных, но и поддерживать невинно пострадавших. Разве не это наш христианский долг?

– Конечно, ваше императорское высочество.

Не считая этого случая, программа в Томске ничем не отличалась от прочих. Триумфальные ворота, молебны, смотры войск и учебных заведений, многотысячные толпы, кричащие «ура!», торжественные обеды и бесконечный строй чиновников и офицеров разного уровня, каждому из которых мне предстояло пожать руку. В книжной лавке я купил литературы на тысячу рублей и тут же передал ее местному университету.

Далее наш путь лежал в Сургут. В этом городке меня, вероятно, решили завалить подарками. Девочки из церковноприходской школы вручили серебряное блюдо, украшенное накладными якорями. Резчик по кости – солонку из бивня мамонта в виде земного шара с маршрутом, по которому проехала наша делегация. Пожилая чета горожан, стоя на коленях, одарила старинным образом Николая Чудотворца. Дамы высшего света сплели берестяную корзину и наполнили ее кедровыми орехами. Представители коренных народов поднесли меха и живую рыбу.

В Сургуте мне со свитой вновь пришлось сесть на пароход. К счастью для меня, погода испортилась, поэтому необходимости сходить на берег не было. Мимо проплывали деревни и села. Оттуда кричали здравицы. Поэтому периодически приходилось выходить на палубу и приветственно махать рукой. В ответ толпа восторженно ревела, заглушая порой шум паровой машины. Женщины вставали на колени, крестились и клали поклоны. Я в эти моменты чувствовал себя рок-звездой. А еще пришло понимание, что мне нельзя обмануть доверие этих людей. Если вереницы представителей власти подходили для приветствия и ради меркантильных целей, то крестьяне, мелкие ремесленники и купцы стояли у реки по зову души. Их не пугало ни долгое ожидание, ни льющий дождь, ни то, что царственный пассажир может и не выйти из каюты. Благодаря этому я начал понимать причину ошибок настоящего Николая. Когда тебя воспринимают фактически как божество, голова закружится у кого угодно. Даже я, зная, чем все может завершиться, порой едва не терял критического мышления. Все собственные поступки казались идеальными, а любовь подданных безграничной. Поверить в то, что все это может исчезнуть. было архисложно. Наследник же после этого путешествия, похоже, и вовсе утратил связь с реальностью и жил в иллюзорном мире во главе с отцом-монархом и добрыми, послушными его воле людишками.

Порой крестьяне на своих челнах пытались приблизиться к кораблю. В какой-то момент я заметил человека, который, стоя в лодке, показывал гигантского осетра. Проплыть мимо было выше моих сил. Такие экземпляры мне не приходилось видеть даже на картинках. Самой крупной рыбиной, которую довелось держать в руках, был вяленый волжский лещ. Колесный сбросил ход, и сибиряку кинули веревку. Матросы помогли ему залезть. Взобравшись, он, низко поклонившись, положил рыбину у моих ног.

– Здравствуй, любезный! Вот это зверь! Сколько же он весит? Не замеряли?

– Два пуда, государь.

– Государь у нас – его императорское величество Александр III, – сообразив, что невольно прохожу небольшой экзамен, выдал я. – Не приписывай мне лишнего. Как тебя звать?

– Так Липатников Тимофей из Слинкино, государь.

– Обращайся к наследнику престола: его императорское высочество, дубина, – пришел мне на помощь адъютант.

– Не надо ругать нашего гостя, князь. Уверен, он действует из лучших побуждений… Как живется в деревне вашей, Тимофей? Всем ли довольны, не испытываете ли в чем-то нужды? Говори свободно.

– Хорошо живем, го… – Кочубей сдвинул брови, – ваше императорское высочество. Рыбу ловим, пушнину добываем. С огородами, конечно, не очень, края северные, суровые. Тракт через село идет, торговлишка имеется. Вольно тут!

– Хорошо, коли так. Держи детишкам на память, – я протянул крестьянину пару золотых монет. – Есть они у тебя?

– Как не быть? Есть, вот только… Трое их, – хитро улыбнувшись, добавил сибиряк.

– Ну, коли трое, держи, – расхохотавшись, протянул Тимофею еще один кругляш.

Вскоре за кормой остались Тобольск с 92-летним старцем (который был гребцом на лодке Александра III, когда тот, будучи цесаревичем, путешествовал по Сибири), города Тевриз и Тара. Омск был столицей Сибирского казачьего войска, поэтому программа была с военным уклоном. Служба в полковом храме, парады и смотры соединений и частей. И вновь под колесами коляски развернулась лента дороги. Ради нашего конного поезда ее засыпали песком. Это позволяло сократить количество пыли, однако пассажирам последних экипажей и всадникам из арьергарда все равно было несладко.

Однажды я попытался подсчитать, в какую сумму обошлось это путешествие, но быстро бросил эту затею. Средства выделялись и из государственной казны, и из губернских, были и пожертвования. Например, на границе Оренбургского казачьего войска меня ожидали три полка, собранные из мальчишек от 9 до 14 лет. Казачат обмундировали и вооружили, потратив на это 27 тысяч рублей. Когда я услышал об этом, то едва не поперхнулся. Благодаря газетам у меня уже появилось некоторое понимание масштаба цен в империи. За сотню кочанов капусты просили 5 рублей, за ведро томатов – 5 копеек, за сапоги – от 4 до 10 рублей в зависимости от качества. Зато внешний эффект был достигнут. Фотографы не переставая поджигали магний вспышек. Художники делали зарисовки.

На Урал наш караван прибыл в разгар лета. Исключительно знойного и жадного на дожди, а минувшая зима была холодной и малоснежной. Озимые вымерзли, яровые засохли. В стране начинался голод. В XXI веке это явление в России, к счастью, стало историей, а в XIX было страшной реальностью. Первое время я не понимал всей глубины этой трагедии. Просто в какой-то момент растительность вдоль трассы стала совсем плохой. Поля, выжженные солнцем, были пустынны. Небогатый урожай уже собрали. Кое-где стояли небольшие копны. В губернии не было больших водоемов, чугунки и промыслов, поэтому ситуация складывалась безысходная. Станицы по-прежнему встречали хлебом-солью, глотки рвали «ура!», но глаза людей изменились. Восторг и обожествление уступили место надежде. Она светилась почти в каждом взгляде. В эти мгновения рука сама тянулась к кошельку и раздавала деньги. Благо, поводы искать не приходилось. За верную службу можно было награждать почти каждого казака.

В Оренбуржье я впервые решил послать телеграмму императору. Рассказать о постигших край бедствиях. С текстом мне помог князь Барятинский. Польстив его «государственному уму», в ответ получил немного косноязычное, но соответствующее требованиям времени и статусу адресата послание. Его при первой же возможности отправили в Санкт-Петербург.

Опять потянулись бесчисленные села. Из всех запомнилась только станица Магнитная. В ней мы завтракали и меняли лошадей. В глубинах памяти шевельнулось воспоминание. Где-то это название я слышал, но где? Ладно, запишем в книжку, авось потом прояснится.

В Оренбурге вновь пришлось почувствовать себя рок-звездой, причем покойной. Девушки кидали под ноги цветы, а я дарил им свои карточки с автографами. Фотограф, который участвовал в экспедиции, штамповал их десятками, если не сотнями. Кстати, с подписью едва не вышел конфуз. Еще на «Памяти Азова», когда принесли снимки, я взял чернильный прибор и начал рисовать свою закорючку. Понимание того, что делаю, пришло на полпути. Рука выводила мою подпись, а не наследника. Пришлось якобы случайно согнуть перо и имитировать внезапно вспыхнувшую головную боль. Визитеры ушли, а я бросился ворошить бумаги Николая. Новости было две: хорошая и плохая. Автограф нашелся, но он был сложным. Царевич писал имя полностью и украшал его несколькими завитушками. К счастью, мышечная память еще не пропала, и я испортил всего пару листов, прежде чем начало получаться что-то удобоваримое. Куда сложнее оказалось приноровиться к письму чернилами. Сперва кляксы щедро украшали все мной написанное.

В Уральске к нашему визиту приурочили празднование трехсотлетия Уральского казачьего войска. Все три дня были посвящены военным смотрам и парадам. И здесь же я прокатился на русской тройке, мчащей во весь опор. Ощущения непередаваемые. Они совсем не похожи на те, что возникают в автомобиле. Там сидишь в закрытом салоне, а не в открытой коляске. Ветер бьет в лицо и шевелит волосы. Кони, закусившие удила, несутся как вихрь, роняя пену. Есть в этом что-то иррациональное, пугающее и заставляющее восторгаться одновременно.

Банкет или, как его здесь называли, прощальный завтрак проходил на берегу Урала. Перед едой нам показали так называемое плавенное рыболовство. Десятки казаков выстроились вдоль реки у своих лодок-будар. Повисла тишина. Взгляды устремились на атамана. Убедившись, что все готовы, он дает сигнал, гремит холостой выстрел из небольшой еще дульнозарядной пушки. Рыболовы стремительно с гиком и смехом спускают посудины на воду и гребут на середину реки. Там в ход идут сети. Кутцы похожи на большой мешок, горловину которого можно быстро затянуть. Сплавляясь по течению, снасть собирает или, как говорят, наслушивает рыбу. После чего ее вытягивают. В этот раз добычей стали крупные осетры. Их, естественно, преподнесли мне в дар.

Впрочем, запомнилось застолье не этим. Пока мы поднимали фужеры и закусывали, по соседству развернулось народное гулянье с качелями и каруселями. В какой-то момент со сцены раздался смутно знакомый голос. Он описывал подвиги бравого казака на Кавказе. Песня так брала за душу, что я решил подойти поближе. На помосте стоял высокий видный парень. Увидев меня, он явно разволновался, но продолжил рассказ о том, как хмельной Разин выбросил за борт персидскую княжну.