Окаянный император. Роковое путешествие

– Присаживайся, казачок, – подслеповато щуря глаза под густыми седыми бровями, ответил он. – А чего на царевича смотреть не пошли, вишь, вся округа туда припустила.

– Так мы из его свиты, видели уже…

– Вишь!.. А какой он, царевич? Красивый? – дед наклонился ко мне и дыхнул запахом гнилых зубов.

– Да как тебе сказать… Обычный. Ноги, руки, голова… Ты мне лучше расскажи, как вам живется тут на окраине земель русских?

– Ничего, коптим потихоньку, – беззубо улыбнулся старик.

– Давно здесь?

– Давно, как с Николай Николаичем, графом Муравьевым-Амурским приехал, так и живу. И до того состоял при его особе. На Кавказе горцев усмиряли. Там мне и пальцы отчекрыжило, – собеседник поднял правую руку, и я заметил, что она изуродована. – Ну а как генерал в Парижск уехал, я тут остался.

– А как живешь, отец? На какие доходы? – горло перехватило от нахлынувших воспоминаний о брате-офицере, погибшем в Чечне.

Старик непонимающе уставился на меня.

– Деньги, говорю, откуда берешь? Кормишься на что?

– А! Да много ли мне надо? Так, хлебушка горбушку в водичке размочу – вот и еда. Люди вот добрые приютили, угол дали. Живу…

– Спасибо тебе, отец, за службу! Держи, – я протянул ему несколько монет.

– Зачем они мне, казак? Ты молодой, жинке отправь. Есть у тебя, али холост?

Холост покуда… Бери-бери, – я вложил монеты в его руку и поднялся. – Негоже защитнику Отечества чужой милостью жить.

– Спасибо, казак! Бога за тебя молить буду, – донеслось мне в след. Оглянувшись, увидел слезу на морщинистой щеке старика, а секундой позже поймал одобрительный взгляд конвойного.

Впечатлений, причем не самых радужных, для начала было достаточно, и я решил вернуться к официальной программе. Мы как раз успевали на открытие памятника тому самому графу Муравьеву-Амурскому. Генерал прославился присоединением дальневосточных земель к империи и развитием края.

Монумент стоял на небольшом возвышении и был окружен толпами зевак. Взглянув на него, я испытал чувство узнавания. Где-то уже видел эту слегка отставленную ногу, руки, скрещенные на груди и устремленный куда-то вдаль взгляд… Елки! Да это же картинка с пятитысячной купюры из того времени. Студентам ее, конечно, редко доводилось щупать, но тут не спутаешь. Стоп! Я только что подумал о XXI веке как о «том времени». Все чаще перестаю ощущать себя талантливым молодым программистом и все чаще мыслю как наследник престола. Богопомазанник, блин!

Завершился визит в Хабаровку большим приемом, который в честь наследника русского престола дал приамурский генерал-губернатор барон Корф. У меня с ним сложились вполне хорошие отношения со времен знакомства во Владивостоке, поэтому после нескольких бокалов шампанского я предложил ему побеседовать конфиденциально, и просьба, естественно, была удовлетворена.

– Андрей Николаевич, завершается мое путешествие по Дальнему Востоку, но выводы уже возможны. Окраины эти богаты природными дарами, пушниной, лесом, минералами, но в то же время мало устроены.

– Да, это так, ваше императорское высочество, – старик явно осторожничал, не понимая, куда зайдет разговор. Даже крылья своей шикарной бороды гладил активнее обычного.

– Вы здесь уже семь лет, отлично разбираетесь в положении дел, посоветуйте, как изменить устройство здешних мест, чтобы улучшить их состояние?

– Да уж… Задали вы задачку, ваше императорское высочество, – Корф явно расслабился и даже закурил. – Просто на этот вопрос не ответишь. Земли эти действительно богаты, но богатство это утекает в САСШ да Японию. Купцы их здесь регулярно появляются… Пожалуй что проблемы две. Людишек не хватает, да и связи с центральными губерниями толком что и нет.

– Значит, люди и связь… Дорога, которую мы заложили во Владивостоке, решит одну проблему?

– Наверняка!

– Тогда, Андрей Николаевич, вновь попрошу вас посодействовать ее строительству. Ежели какие проволочки будут возникать, немедля пишите лично мне. Батюшка поручил контролировать этот вопрос, подвести его мы не имеем право.

– Не сомневайтесь, ваше императорское высочество, пригляжу. Чугунка нам нужна.

– Благодарю вас. Тогда вопрос второй – люди. Сюда ссылают политических, – услышав это, Корф поморщился. – Может, их стоит активнее привлекать к хозяйственной деятельности, переводить на поселение?

– Не стоит сего делать, категорически не стоит, – барон так разгорячился, что повысил голос. – Деятели эти в основной массе неисправимы. Они в заблуждениях своих готовы отказаться от самой жизни. Пару лет назад у нас была история. Эти господа, точнее девицы, вздумали начальству перечить. Их за это перевели в уголовную тюрьму и подвергли телесным наказаниям. В ответ политические из Усть-Карийского острога совершили массовое самоубийство. Шестерых откачать не смогли. А вы говорите, выпустить их на поселение. Они и сами ничего делать не будут, и людей мутить начнут.

– Ну что ж, не буду спорить. То есть вы считаете необходимым организовать переселение из европейских губерний?

– Это была бы очень хорошая идея, ваше императорское высочество, но кораблями много не перевезешь.

– Опять все упирается в чугунку… Ну что ж, уделим этому проекту все силы в столице, а вы, в свою очередь, поработайте здесь, барон.

Наутро путешествие продолжилось. И вновь на пароходе. По пути «Граф Муравьев-Амурский» останавливался в казачьих станицах. И опять нас ждали триумфальные арки, хлеб-соль, молебны и демонстрация чудес джигитовки да владения шашкой. Помня о слове, данном Барятинскому, я старательно изображал интерес и радушие, восторгался виденным уже не раз казачьим мастерством. Памятуя о необходимости укрепить любовь народную, жал руки и раздавал подарки. С ними, кстати, проблем не было никаких. Еще в Хабаровке в трюм погрузили кресты для храмов, медали за верную службу, золотые булавки, перстни, портсигары, украшения и книги. Их я велел взять втрое больше от планируемого, чтобы активно дарить станичным школам. Для этих глухих мест визит наследника престола был чем-то сродни гастролям Майкла Джексона в Саратове или Пензе. Такие события долго обсуждают, а потом передают рассказы из поколения в поколение.

Благовещенск стал последним крупным населенным пунктом Дальнего Востока, в котором мы побывали. Далее до самого Байкала раскинулись дикие земли. Несмотря на ненастье, казалось, что на берег высыпало все местное население. Церемония встречи ничем не отличалась от предыдущих и уже набила оскомину. Разве только живые цветы, по которым пришлось идти от пристани до очередной триумфальной арки, навевали нехорошие ассоциации. Из-за плохой погоды я не рискнул отправиться на самостоятельную прогулку. Улицы были покрыты слоем грязи. Но все равно это был первый большой город, в моем понимании. Двух-трехэтажные каменные дома, множество торговых заведений, столбы с проводами, широченные дороги, на которых могли разъехаться десять экипажей. На мой взгляд, не хватало автомобилей, но вместо них сновали многочисленные экипажи. Благовещенск, по крайней мере в центральной части, производил впечатление города зажиточного и основательного. Мои наблюдения подтвердил и генерал-губернатор. По его данным, достаток обеспечивали золотые прииски и контрабанда. Благо, Китай находится через реку. Оттуда в империю везли спирт, обратно – снадобья для традиционной медицины.

Мокрый Благовещенск стал грустным финальным аккордом этой части путешествия. Хотя в этот момент я не догадывался, что следующий этап будет куда как сложнее.

Глава VIII

Июнь 1891 г.

Когда коляска поднималась на пригорки, перед глазами до самого горизонта расстилался бескрайний зеленый океан. Великаны, тянущие к солнцу кроны. Кое-где темнели буреломы, через которые надо пробиваться с топором в руках. Заросшие кустарником русла ручьев. Болота. Бесконечные сосны, березы и лиственницы. Нереальная, изумрудная зелень травы. Не переставая поют птицы, а иногда белую ленту дороги, воровато оглядываясь, на полусогнутых лапах пересекает лисица или стрелой пролетает русак. И воздух. Назвать его просто свежим не поворачивается язык. Скорее это божественный нектар, который хочется пить. Он наполнен свежестью и запахами леса. Весеннего, еще не высушенного беспощадным светилом. А над всем этим синь небес.

В тайгу я попал первый раз в жизни, поэтому впечатлений было через край. Наш маленький караван двигался по тракту, на котором вскоре должно начаться строительство Великого Сибирского пути. Несмотря на красоты, путешествие получилось утомительным. В дороге мы провели больше сорока дней! По меркам моего бывшего времени – просто чудовищно, по нынешним – очень скоро. Причем, как выяснилось, ради этой поездки организовали целую спецоперацию. Генерал-губернатор Корф не без гордости рассказал о подготовительных работах.

Мы ехали по каторжному краю. Именно сюда ссылали уголовников и революционеров-террористов. Именно здесь была «страшная русская Сибирь». После утверждения маршрута властям предписывалось усилить контроль над преступниками. Приглядывать за смутьянами призвали даже население. Параллельно шло обустройство шоссе. Как обычно, к приезду большого начальства сделали лучше, чем для себя. Песком засыпали колдобины, латали мосты, через мокрые низины перестилали гати, в городках возводились арки, украшались здания. Участковые приставы и станичные правления на поселковых сходах решили, кто именно из обывателей достоин выйти на дорогу приветствовать наследника. Ну а самым сложным вопросом оказалась подготовка нужного количества лошадей. Для меня было открытием, что они быстро устают. Меняли их через каждые 3–4 часа. Во время одной из таких остановок ко мне подошел генерал-губернатор.

– Мне кажется, ваше императорское высочество, все же не стоило нам заезжать в эту тюрьму.

– Почему? Врага надо знать. Революционеры наши враги, а тут появилась возможность поговорить, попытаться понять, что ими движет.

– Разрешите вопрос, ваше императорское высочество?

– Да, конечно.

– Вы это поняли?

– Думаю, что начал, – ответил я и в очередной раз стал вспоминать наш с бароном визит в один из местных острогов. Он находился неподалеку от тракта. Мы поехали туда, несмотря на ворчание свиты и открытые протесты князя Барятинского, который категорически не хотел допускать общения наследника престола с осужденными.

– Ба! Старая знакомая, – воскликнул барон Корф, когда к нам подвели высокую женщину с резкими чертами лица и тяжелым взглядом исподлобья. – Прошу любить и жаловать, ваше императорское высочество, госпожа Елизавета Ковальская, революционерка.

Во взгляде каторжанки, до этого безучастном, разгорелось любопытство. Она принялась беспардонно разглядывать меня.

– Присаживайтесь, сударыня, – выдержав этот вызов, предложил я.

– Спасибо. Постою, – голос был под стать облику, низкий и с хрипотцой.

– Так вы знаете госпожу Ковальскую? – повернулся я к генерал-губернатору.

– К сожалению, да. Помните мой рассказ о событиях в Усть-Карийской тюрьме? Так вот, самоубийцы совершили грех из-за этой женщины.

– Как это возможно?

– Госпожа Ковальская отказалась приветствовать меня во время инспекции. Пришлось ужесточить ей условия содержания. Другие политические восприняли это как вызов и приняли морфий. Шестерых снесли на погост, – закончил Корф.

– Тиран! – воскликнула Елизавета. – Их жизни на вашей совести!

– Отнюдь, сударыня, отнюдь! Вина за сии события полностью лежит на вас!

В ответ она лишь закусила губу и отвернулась.

– Андрей Николаевич, прошу, оставьте нас. Так никакого разговора не получится.

– Но, ваше императорское высочество, как можно?! Оставить вас с этой особой наедине?!

– Господин барон, вы меня даже немного обижаете. Чем мне может угрожать эта женщина? Подождите немного в стороне…

Вздохнув, как паровоз, и состроив недовольную гримасу, Корф все-таки отошел.

– Сударыня, я хочу с вами поговорить. Присядьте.

– О чем нам с вами разговаривать?

– Ну, например, о ваших взглядах. В дворцовых стенах Санкт-Петербурга о них известно не так много, а то, что обсуждают, подается в искаженном свете.

На лице Ковальской застыла маска удивления. Похоже, ничего подобного она никак не ожидала услышать.

– Почему вы удивляетесь? Откуда там будет объективная информация, если вы и ваши товарищи предпочитаете действовать пистолетами и бомбами?

– Ложь! Это наглая ложь! Ни я, ни мои товарищи из «Черного передела» не действуют оружием! Мы осуждаем терроризм.

– За что же вы здесь, если вины на вас нет?

– Мы хотим счастья простому народу, – выкрикнула Елизавета, Корф услышал возглас и дернулся к нам, но я остановил его взмахом руки.

– Разве за это отправляют на каторгу? Тогда и мне надо подыскивать здесь место. Я тоже хочу блага простому народу!

– Так почему же не даете?

– Скажите, сударыня, что в вашем представлении счастье?

– Счастье – это когда тебе есть что поесть и не надо ждать, когда вырастет лебеда. Счастье – это когда не надо платить выкупные платежи тем, кто жирует на твоем горе. Счастье – это когда родители не надрываются в поле, а дети не умирают с голоду, – последние слова она буквально выплюнула и замолкла.

Повисла пауза. Меня поразили напор и горячность. Ковальская верила в то, что говорила.

– Ну что ж… Все вами перечисленное довольно справедливо. Более того, я лично буду заниматься этими вопросами… Сколько вам осталось… сидеть?

– После объявленной амнистии бессрочную каторгу заменили двадцатью годами.

– Большой срок, но все рано или поздно кончается. Послушайте меня. Я люблю Россию, я люблю русский народ и хочу для него всего наилучшего. Быть может, вам в это верится с трудом, но это так. У нас общая цель, как бы парадоксально это ни звучало. Подумайте об этом на досуге и обсудите с товарищами. Быть может, нашему Отечеству нужны не революционеры, а тот, кто дело делает? Прощайте, госпожа Ковальская. Бог даст, вы еще принесете пользу нашей империи, – с этими словами я встал с лавки и направился к свите. Каторжанка с задумчивым видом осталась на месте.

Меж тем многодневное путешествие по суше наконец-то подошло к концу. Нас ждал очередной пароход. В этот раз на Шилке. Испытывая определенную вину перед Барятинским за поездку в острог, я безропотно выполнял все требования программы. Вкушал хлеб-соль, проходил под триумфальными арками разного размера, любовался казачьей джигитовкой, стоял на молебнах. Двигаясь таким макаром, к середине июня наша делегация достигла Нерчинска. Здесь в стандартном наборе мероприятий появился новый пункт. Местные преподнесли мне специальный адрес. После верноподданнической чепухи были поздравления с чудесным избавлением от опасностей в Японии (дослушав до этого места, я мысленно хмыкнул) и обещание учредить в городе сельскохозяйственное училище, коему просили присвоить мое имя. Высочайше согласившись с этим, пожертвовал на нужды учебного заведения две тысячи рублей.

После приема депутации мы отправились в Нерчинский музей. Экскурсию проводил его основатель фотограф Кузнецов. Он оказался очень колоритной личностью. Член революционного кружка, сосланный на вечное поселение в Сибирь за участие в убийстве. Здесь его деятельная натура нашла себя в занятиях более конструктивных. Он увлекся краеведением, фотографией и просветительством. Пропустить общение с таким человеком было бы непростительной глупостью.

– Скажите, Алексей Кириллович, а как обстоят дела с вашими радикальными взглядами на развитие Отечества? Не пересмотрели? – вставил я вопрос, дождавшись паузы в повествовании об истории городка.

Поперхнувшись очередной фразой о богатстве края, фотограф непонимающе уставился на меня поверх пенсе. Я молчал.

– Не совсем понимаю вас, ваше императорское высочество…

– В молодости вы придерживались опасных мнений, а как сегодня? Считаете ли, что благоденствия можно достичь только радикальными методами? Можете говорить свободно…

– Вы задаете неожиданные вопросы… Пожалуй что в юности каждый из нас склонен к некоему радикализму, с возрастом это обычно проходит. Но когда не видишь изменений к лучшему, на ум приходят и опасные мысли.

– Сейчас вы наблюдаете желаемые перемены? Вашими стараниями открыта сия галерея и библиотека.

– Это лишь капля в море, – воскликнул Кузнецов, но тут же взял себя в руки. – Университеты российские лишены самоуправления, школы грамоты переданы духовенству. А циркуляр о кухаркиных детях! Он закрыл доступ в гимназии для детей из небогатых семей. Свет знаний для них померк.

– Вы считаете, что широким массам необходимо образование? Отдадут кухарки своих отпрысков в учение?

– Конечно! Сегодня в Забайкальской губернии грамотой владеет только один человек из пяти. Вдумайтесь, целая армия тех, кто не умеет читать и писать. А сколько из них талантливы, но не могут получить развития своим способностям? Несколько лет назад на Каре я организовал школу для всех желающих. Их было столько, что мы были вынуждены многим отказывать… Разрешите вопрос, ваше императорское высочество?

– Да, конечно.

– Почему наследник престола интересуется этими вопросами? Это не характерно для представителей царствующего дома, – и Кузнецов проницательно посмотрел мне в глаза.

Опа! Похоже, вляпался. Слишком я расслабился в общении с политическими.

– А что характерно для наследника?

– Ну, не знаю… Вероятно, скачки, женщины, вино.

– Все это, Алексей Кириллович, свойственно молодым людям независимо от происхождения, – улыбнулся я. – Что же касается моих интересов… В жизни бывают моменты, когда приходится оценивать, что ты сделал, каким останешься в памяти родных и общества в целом. Подобное происходит в ситуациях критических, когда балансируешь на краю… Со мной, как вы знаете, именно подобное и приключилось. Это первое. Второе. Царственный родитель отправил меня в это путешествие, чтобы я узнал жизнь России. Увидел ее собственными глазами. Разве наш разговор противен воле императора?

– С этой точки зрения, конечно, нет. Позвольте заметить, ваше императорское высочество, вы будете необычным правителем.

– Это хорошо или плохо?

– Ответить на этот вопрос пока не возможно.

Дорога от Нерчинска через Читу и Верхнеудинск до Иркутска запомнилась разве только национальным колоритом. Это были земли, населенные бурятами. Поэтому ночевали мы в шатрах и юртах. Любовались скачками и борьбой. А в Верхнеудинске застелили дорогу от въезда в город до храма, в котором проходил молебен, ковровой дорожкой. Сделали это из-за того, что покрытия на проезжей части не было, а кормить пылью дорогого гостя очень не хотелось. Мне это напомнило, как в мое время (или, наверное, уже не мое) к приезду президента кое-где черной краской красили асфальт.

Потрясением, сравнимым с тем, что вызвала тайга, стала панорама Байкала. Я не бывал на этом озере и, признаться, с сомнением относился к описанию его красот. Зря! Байкал завораживал. Он раскинулся до самого горизонта. Величественный и одновременно какой-то родной. По легкой ряби бежала дорожка от восходящего солнца. Волна лениво шевелила камушки на берегу. Этот голубой бриллиант, играющий неисчислимым количеством граней, был обрамлен зеленой оправой леса. Пока наш пароход отваливал от пристани, чистейшая вода позволяла рассмотреть дно на глубине в несколько метров. Путешествующий с нами художник Николай Гриценко лихорадочно делал зарисовки. Завороженные красотой и мощью, замолчали члены свиты. Все были зачарованы открывшимися видами.

Ближе к двум часам дня суденышко, поднявшись по Ангаре, причалило в Иркутске. Нас встречали традиционные отрезы материи цвета имперского флага, гирлянды зелени и ковры, расстеленные на улицах. Многотысячные толпы восторженных горожан заполонили обочины от берега до кафедрального собора. После молебна пришел черед знакомства с бесконечным строем гражданских и военных чиновников, а затем вручения подарков. Особенно запомнилось массивное блюдо из драгоценного металла с царской геральдикой. Его преподнесли золотопромышленники.

Куда более важным делом, с моей точки зрения, было открытие понтонного моста через Ангару. Он связал центр города с Глазовским предместьем, где начинались тракты на Москву и Кругобайкальский. Назвали переправу, естественно, Николаевской. При внешней неказистости, сооружение оказалось непростым. О его строении рассказал архитектор Владимир Рассушин.