Парус и веер

— Да, в двадцатый день рождения, если верить дяде.

— Меня в девяносто шестом, в самом конце Греческого Возрождения. Город как раз тогда перекраивали, и он напоминал безумное чаепитие. Атараксия была уже за углом, но мы упорно воображали себя богами на Олимпе. Детей называли именами муз и героев. Переименовали город. Считали, что перед нами открыты все двери — как раз когда они с шумом закрывались. Ты мне, кстати, так и не сказал полностью своё имя.

Ари сделал жест, как будто застёгивает рот на молнию, и вдобавок замотал головой.

— Ладно тебе, — набросилась на него Клио. — Аристотель? Аристофан?

— Аристогитон, — сокрушённо произнёс молодой человек. — Только, чур, не смеяться!

— Тут уж не до смеха.

Ари пытался уложить в голове тот факт, что они рассуждают о жизни в позапрошлом столетии, как путешественники во времени.

— Дядя Белаур говорил, что это время называли Лихорадкой Возрождений. Кроме Греческого, было Византийское, Египетское, Китайское и ещё чёрт знает какое. Он сам — дитя Болгарского Ренессанса, и имя получил в честь какого-то балканского князя.

— Сколько ему лет?

— Сорок или пятьдесят. Не говорит — темнит. Он сопротивлялся атараксии дольше, чем другие. В спячку впал только в 2110.

— А родители?

Ари покачал головой и уткнулся в рекламу в углу сенсорной витрины.

— Мои тоже, — сказала Клио. — Отказались от заморозки, оправдывая это какими-то ссылками на греческих философов. Мама даже написала статью о том, что атараксия — высшее благо. Ну, и…

Замолчав, она повертела браслет с изображением ковша Большой Медведицы. Потом посмотрела на Ари пристально.

— Твой вопрос на дамбе… Теперь ты понимаешь, как важны глизеанцы?

Он взял её за руку, а другой прикрыл запястье с браслетом, как бы защищая созвездие щитом.

— Ну, пошли гулять? — она мягко высвободила ладонь и встала. — Ой, чуть не забыла. Если твой карантин заканчивается, ты можешь вернуться в Универсарий. Так ведь?

— Честно говоря, я ещё не решил…

— Открывается новая лаборатория — прямо рядом с нашей, на Васильевском. Что-то про экологию, или когнитивную антропологию, или социальное программирование… В общем, по твоей части.

Ари засмеялся и хотел возразить, что изучал экосоциологию, которая не имеет с этим ничего общего, но Клио схватила его за руку и потащила на улицу, к ближайшему горизонтальному эскалатору.

Они гуляли весь вечер, ныряя в пневмотоннели, катаясь на воздушных скутерах, играя в прятки в лабиринте солнечных парусов на плавучей электростанции. А ровно в полночь, прячась от охранников на руинах стадиона, он поцеловал её в губы, испачканные двухсотлетней пылью, и прошептал:

— Кажется, я наконец проснулся.

* * *

Утром небо было чистым, но к полудню горизонт заволокло тучами. Задержавшись на входе в Астрономический театр, Ари посмотрел на облака и подумал, что сегодня можно было бы провести один из запланированных опросов. Вместе с коллегами по лаборатории он пытался выяснить, какая степень случайности погоды наиболее комфортна для психики. Наверняка во время дождя люди активнее поддерживают метеоконтроль, чем когда светит солнце. Он бы, безусловно, вышел с опросником, если бы не три лекции, два факультатива, нейросеминар, заседание комиссии по биоэтике и ещё тысяча забот, которыми был наполнен каждый учебный день.

Ари оставил набережную позади, нырнул под купол Астротеатра и устремился к кабинету Белаура. Дядя пригласил его послушать, как идёт заседание Звёздного Комитета. Ожидалось обсуждение Бита 57, который собирались передать глизеанцам во время осеннего транзита.

— Эй, юноша!

Из будки нейродиспетчера высунулась голова в сеточке электродов. Старый админ следил за телепатическими контактами и проверял, чтобы студенты не перегружали учебные каналы. Ари подбежал к каморке.

— Я опаздываю.

— Вас, молодой человек, сегодня спрашивали.

Студент коснулся виска и вывел на линзы последние оповещения. Нейрочаты, как всегда, разрывались, но в личных сообщениях запросов не было.

— Вроде пусто.

— Да не там, — проворчал диспетчер. — В реале. Какой-то архей в плаще и с флюсом.

Археями называли ретроградов — тех, кто на момент заморозки уже достиг пенсионного возраста, а после ревитализации отказывался идти в ногу со временем.

— С флюсом? — не понял Ари.

— Ну, щека забинтована. И очки чёрные. Подождал-подождал — и ушёл куда-то.

— Хорошо, хорошо… Я на обратном пути к вам забегу.

— Не надо ко мне забегать, я не справочное бюро, — проворчал старик вслед Ари, но тот уже семенил по коридору.

В кабинете Белаура пёстрая компания астрономов, кибернетиков и ксенолингвистов обсуждала трудности передачи отрицания двоичным кодом. Уследить за дискуссией Ари не смог и вместо этого решил выпытать у дяди, о чём именно земляне с глизеанцами говорили последние полвека.

— Я же тебе посылал крестики-нолики, — зашипел Белаур. — Расшифровку со всеми битами.

— Там одни нули и единицы! Я же ничего в этом не понимаю.

— А что там понимать? Протокол Ланселота Хогбена. На первой стадии мы только договариваемся о том, одинаковая ли у нас математика. Комитет отправил простые примеры и получил их повторение.

Ари вывел на линзы первую цепочку битов: «10100 11000», — и их перевод в знакомые символы: «1 + 1 = 2».

— А потом, — продолжал астроном шёпотом, — мы отослали пример с ошибкой: два плюс два равно три. Эта передача завершалась теперь уже знаменитым Битом 33. И глизеанцы исправили ошибку.

Теперь в углу поля зрения Ари вскочила цепочка:

11011 00111 0

11011 00111 1

В первой строчке содержался пример «2 + 2 = 3» (и начало кодона из трёх нулей, означавшего пробел), во второй — исправленный вариант «2 + 2 = 4». Нейробот подчеркнул тридцать третий бит и его ответ.

— Ты спрашивал, откуда мы знаем, что обитатели Глизе разумны. Вот доказательство: Исправление Ошибки. Мы узнали об этом в 2249, когда пришёл ответный Бит 33. А на следующий год началось массовое размораживание.

— Ну, а теперь что мы посылаем?

— У Звёздного Комитета есть амбициозный план. Как по мне, слишком амбициозный.

Белаур объяснил племяннику, что астрономы планируют передать иномирянам нетривиальную идею:

510 = 1012, -

то есть тот факт, что 101 — это бинарная пятёрка. Эта информация умещалась минимум в 10 бит: 11111 00101. Проблема была в том, что первые семь бит следовали правилам, установленным ранее (как, например, в первых передачах, где «0» означало «плюс», «00» — «равно», а числа передавались унарной системой — такой же, как счёт на пальцах), но последние три бита нарушали паттерн. Глизеанцы должны были догадаться, что в разгар общения условности поменялись и речь идёт о выражении «510 = 1012», а не о равенстве «5 = 1+ 1».

Ари покинул Астрономический театр с твёрдым намерением заглянуть в учебник по искусственным космическим языкам, который дядя прислал ему ещё в начале лета. К тысяче забот добавилась тысяча первая.

Прежде чем бежать на лекцию в Социологическом театре, находящемся в двух кварталах к западу, он решил заглянуть в лабораторию Клио, поцеловать её и обсудить планы на вечер. На входе он столкнулся с оруженосцем Полбиным, с которым в последний месяц почти смог подружиться.

— Ари! А тут как раз тебя искали!

— Кто искал? Подожди, не говори. В плаще и с флюсом?

— Что такое флюс, я не в курсе, а плащ был… Я сказал, что ты на социологии… Стой, куда?

Ари сделал неопределённый жест, мол, это подождёт, и исчез в теплице.

Клио корпела над гидропонными грядками. В последнее время она изучала реакцию плодовых культур на управляемый анабиоз. Если земляне собирались выдержать черепаший темп общения с Глизе, им следовало готовиться к так называемой додекаритмии — режиму, при котором человек бодрствует один месяц в году, по одной неделе в сезон. Еда должна была быть готова к каждому пробуждению. Биологические часы помидоров и огурцов следовало подкрутить.

Ари подкрался сзади, обхватил девушку и оторвал от земли.

— Смотри, что у меня есть! — он достал два клочка сенсорной бумаги. Клио выхватила их с радостным возгласом.

— Не может быть! Билеты на осенний транзит!

— Ты же не думала, что я позволю своей девочке пропустить Праздник Передачи Бита?

Она захлопала в ладоши и впилась ему в ухо, едва не повалив на пол.

— Спасибо! Слушай, а как же… — Клио посмотрела через его плечо на дверь теплицы, но тут же опустила взгляд.

Ари усмехнулся.

— Оруженосец?

— Перестань его так называть! Я имела в виду… Другие лаборанты — им же тоже захочется пойти.

— Брось. Захотят — купят билеты на нейроаукционе. Всё, я побежал.

— Куда это?

— На лекцию. Потом на комиссию по биоэтике. Напиши мне!

Она поцеловала его и оттолкнула.

— Ещё чего.

Ари влетел в аудиторию и, путаясь в лучах 3D-проектора, прошмыгнул на верхние ряды. Лектор объяснял основы индийской мифополитики. С помощью наложенных друг на друга треугольников он показывал, как троица главных политических деятелей в Индии середины XX века — Махатма Ганди, Валлабхаи Патель и Джавахарлал Неру — воплощает три главных божества индуистского пантеона: Шиву-уничтожителя, Вишну-хранителя и Брахму-создателя.

Заняв место на галёрке, Ари скачал себе конспект первой половины лекции. Речь, как всегда, шла обо всём сразу и ни о чём в отдельности. Учитывая, что преподавателей самих разморозили год или два назад, в новом мире они ориентировались ненамного лучше своих подопечных. Занятия больше напоминали размышления вслух. И профессора, и студенты вместе прочёсывали анналы гентернета и пытались понять, какие знания помогут им построить новое общество.

Путаница и эклектика царили во всех аудиториях Универсария — и всё-таки некоторые преподаватели явно перебарщивали. Профессор по мифополитике и мифактической истории до заморозки был активным участником нескольких возрождений, и теперь обрушивал на учащихся бурю и натиск своей вавилонской эрудиции. В одном десятиминутном пассаже он объединял роль сенешалей в эпоху Меровингов, цитату о византийском военном искусстве из «Стратегикона Маврикия», этический кодекс спартанских царей и точку зрения теории игр на тот факт, что в 725 году арабы захватили Ним и Каркассон. Обращение к догибернационной Индии, видимо, должно было натолкнуть студентов на какие-то глубокие аналогии, но какие именно — Ари понятия не имел.

Он откинулся на спинку кресла и подумал о незнакомце с флюсом. «Кто-нибудь видел такого архея сегодня?» — спросил он в нейрочате и отправил набросок программы-фоторобота. «Так вот же он ошивается возле театра», — последовал ответ от однокурсника. На линзу Ари прилетел фид с камеры видеонаблюдения. «Помяни чёрта», — подумал студент про себя и потихоньку вышел из аудитории.

Во внутреннем дворе корпуса никого не было. Ари нырнул под арку и вышел на площадь между тремя театрами Универсария — социологическим, физическим и психотехническим. В самом центре, у постамента обрушенной статуи, выделялся силуэт. Присмотревшись, юноша увидел плащ и бинты на лице.

Ари замер. Фигура стояла как вкопанная. Глаза за чёрными очками были направлены прямо на него. Ари неуверенно двинулся к центру площади. Незнакомец развернулся и зашагал прочь от памятника, а через секунду исчез в переулке. Ари перешёл на бег.

Последовала довольно нелепая погоня. Каждый раз, когда студент хотел плюнуть и вернуться на лекцию, незнакомец останавливался и смотрел на него с вызовом.

Так они дошли до стрелки Васильевского острова. Положив руку в перчатке на поручень, забинтованный ждал на стоянке аэроглиссеров между голографическими Ростральным колоннами.

«Обман».

Ари замер в метре от мужчины. Он не мог сказать наверняка, услышал ли слово из-под бинтов или это прошуршал ветер.

— Что вам нужно от меня?

— Родители были правы. Атараксия — высшее благо.

По коже студента побежали мурашки. Кто перед ним? Нейрохакер? Сквоттер из квартала троллей? После окончания карантина он узнал из гентернета, что его отца и мать постигла та же участь, что и родителей Клио: они сдались апатии, не дали заморозить себя. Но откуда об этом знает незнакомец?

— Что вам нужно? — повторил он и на всякий случай набрал в уме первые цифры номера экстренной службы. Нападения он не боялся. Все улицы Петрополиса были оборудованы подушками криобезопасности. В случае аварии или любого форс-мажора взрывались бомбы с химическим коктейлем. Место инцидента превращалось в застывший кусок зеленоватого янтаря. Криосанитарам оставалось увезти сгусток в больницу, осторожно разрезать на части, разморозить, а затем залатать пациента, если тот вообще успевал получить какие-либо повреждения. Однако против психологической атаки средство работало не так хорошо.

— Глизе, — послышался сдавленный хрип. — Транзит. Контакт. Всё обман. И ты это знаешь.

Забинтованный повернулся и посмотрел на собеседника. При этом он протянул руку к глазам и снял очки. Ари вздрогнул: веки разъела болезнь, кожа обвисла, зрачки затянуло белёсой плёнкой.

«Эфор? Зомби-мудрец? — мелькнула мысль. — Здесь, снаружи Криофонда?»

Незнакомец, тем временем, принялся медленно разматывать бинт.

— Всё бессмысленно. Атараксия ждёт.

Повязка сползла с нижней части лица и оголила чудовищный почерневший рот. В разрывах кожи на скулах шевелились мышцы челюсти. Изъеденные язвами губы расплылись в беззубой улыбке.

— Можешь умирать обратно.

Ари развернулся и побежал.

Тяжело дыша, он вошёл в аудиторию на последних минутах лекции. Проектор погас, свет под стеклянным куполом зажёгся. Студенты потянулись к выходу. Несколько друзей окликнули его в нейрочате, он не ответил. Отирая пот со лба, он пытался заглушить слово, которое рикошетило от стенок черепа, как в эхо-камере. Атараксия. Он-то наивно считал, что распрощался с ней, но всё это время она терпеливо ждала своего часа.

Он посмотрел на купол аудитории, ставший прозрачным после выключения проекции. По стеклу змеились толстые струи дождя.

* * *

Осенний транзит решено было праздновать в летающем цирке. Только в этом году акробаты начали вспоминать искусство танцев в невесомости, которое бурно развивалось в конце двадцать первого века. На месте закопанной речки Фонтанки чудом сохранилась громадная тороидальная конструкция, похожая на колесо обозрения без спиц. В дни представлений бублик подвешивали в магнитном поле и раскручивали. Скорость подбиралась таким образом, чтобы притяжение Земли и центробежная сила уравновешивали друг друга, и артисты зависали в верхней половине кругового тоннеля, как космонавты. Зрители рассаживались вокруг, прямо на улице, и настраивали линзы таким образом, чтобы в дополненной реальности самого цирка видно не было — только парящих акробатов.

Стоя в очереди на вход, Ари не находил себе места от волнения. Карман комбинезона оттягивал футляр с золотой дактилоцепочкой — искусственным отпечатком пальца, который пришёл на смену обручальному кольцу. Если девушка принимала предложение основать вечную семью, она вживляла новый узор на безымянном пальце левой руки. Молодой человек получал такой же отпечаток, так что юридически пара становилась одной личностью с двумя телами.