Парус и веер

Павел Шейнин

Парус и веер

Тысячи вееров трепетали в ожидании паруса. Вот-вот вдалеке должен был показаться корабль. Зрители на дамбе смотрели на горизонт не отрываясь. Каждому хотелось первым разглядеть цвет паруса и поднять веер белой или синей стороной.

Ари сидел в предпоследнем ряду и чувствовал себя мухой на склоне холма, усеянного гигантскими бабочками. Казалось, Кронштадт и берег Финского залива соединила живая стена. В обычное время башни шлюзов одиноко возвышались над магнитным шоссе, но сейчас они съёжились рядом с прожекторами и мачтами для дирижаблей. Сама же дамба полностью исчезла под многокилометровыми трибунами.

— Кажется, меня сейчас стошнит.

Молодой человек изо всех сил пытался соответствовать духу момента. Ему было стыдно перед дядей Белауром, что он никак не может проникнуться пафосом Контакта. Впрочем, для недавнего размороженца Ари держался молодцом. Правила Криофонда предписывали полугодовой период карантина для успешной ревитализации, он же явился на Праздник Получения Бита спустя четыре месяца после выхода из криокамеры.

— Поставь освещение на семьдесят процентов, — посоветовал дядя Белаур, сидевший в соседнем кресле. — И хватит, как баран, смотреть на горизонт. Я же тебе сказал, что в этом году мы получили единицу. Парус будет синим.

Ари покопался в настройках линз и сделал картинку более тусклой. Заодно включил режим телепатии: половина дядиных слов тонула в окружающем гаме.

— С чего вы взяли, что единица? — обернулась женщина с нижнего ряда. На её лысой голове извивалась динамическая татуировка с надписью «2256. Мы вас услышали».

— Неделю уж как известно, — отозвался Белаур. — Читали бы сводки Звёздного Комитета, сами бы знали.

— Вам, астрономам, лишь бы праздник испортить, — проворчал кто-то сбоку.

Ари обмахнулся сине-белым веером и попытался сосредоточиться. Долговременная память всё ещё хромала, даже с подсказками нейробота. Белаур неоднократно объяснял ему идею межзвёздной коммуникации транзитным методом, но детали опять затерялись в тумане.

— Дядя, я не понимаю… Иномиряне…

— Глизеанцы.

— Да, глизеанцы. Мы с ними сегодня контактируем? Они отправили нам сообщение?

— Конечно. Шестнадцать лет назад.

— Шестнадцать лет, — повторил он, пытаясь переварить информацию. — И мы получаем от них один-единственный бит информации?

— В этом году — да. Осенью отправим ответный бит, и через год они снова выйдут на связь.

Ари кивнул в замешательстве. Он вспомнил, почему никак не мог удержать в голове объяснения астронома: они не имели ни малейшего смысла. Белауру пришлось терпеливо повторить вводные. Осуждать племянника он не мог: когда Криофонд разморозил его самого в 2251 году, после полуторавековой гибернации, он входил в курс дела с ещё большим скрипом.

Итак, наши собеседники жили на планете Глизе, которая вращалась вокруг звезды Грумбридж 1618, в ковше Большой Медведицы, в шестнадцати световых годах от Солнца. Когда Глизе проходила по диску своей звезды, оранжевый карлик ненадолго тускнел. Так астрономы узнали о существовании экзопланеты. В конце двадцать второго века они заметили, что в момент ежегодного транзита кривая блеска Грумбриджа выдавала коленца побольше и поменьше. Колебания были периодическими и складывались в последовательность битов: 010011000111… Звёздный Комитет решил, что это приглашение к разговору, и начал собственную передачу.

На орбиту Земли поднялись спутники с «парусами». Если требовалось передать единицу, космическое оригами раскладывалось — и светимость Солнца в момент транзита для глизеанцев падала на крошечную, но ощутимую величину. Если же земляне передавали ноль, спутники оставались без дела. Потребовалось несколько лет, чтобы точно определить момент, когда для самих иномирян Земля проходила по диску Солнца. Благо, один год на Глизе длился 363 земных дня — почти идеальная синхронизация. В конце концов Контакт состоялся: с 2200 года Звездный Комитет начал посылать цепочку битов, а с 2216-го получать ответ. Как передача бита была реализована у самих иномирян, земным учёным пока оставалось только догадываться. Главное, что метод работал. В момент транзита кривая блеска проседала одним из двух способов, посылая световые точки и тире.

— Криофонд разбудил меня, тебя и сотни тысяч людей, чтобы мы приняли участие в Контакте, — закончил Белаур. — Глизеанцы подарили нам надежду и цель. Без них Серый век никогда бы не закончился.

«Серый век», — смутно припомнил Ари. Ну, да: те сто пятьдесят лет, что он и большинство населения Земли провели в криокамерах. Эпидемия Атараксии, Гибернация, Великая Сонь, которая пришла после победы над смертью. Понятно, почему Белаур так старался заразить племянника энтузиазмом. В конце двадцать первого века человечество впало в спячку как раз из-за отсутствия общей цели. И вот она наконец появилась.

Но почему общение с Глизе было таким мучительно медленным? Ари посмотрел на свои руки, потом на ноги в фуллереновых сандалиях и сосчитал пальцы. Именно столько он успел прожить в конце двадцать первого века до заморозки. Но требовалось примерно вдвое больше, чтобы отправить бит иномирянам и получить какую-то реакцию. 36 лет, чтобы махнуть веером и узнать, махнули ли тебе в ответ. «Дядя помешался, если считает это Контактом…»

— Я всё слышал, — буркнул Белаур. — Если не хочешь думать вслух, попробуй выключить режим телепатии.

— Дядя, прости, но это же бред! — воскликнул Ари. — Какой Контакт, если…

Раздался крик: «Синий!» — и дамба потонула в голосах и мельтешении вееров. Парус, искрящийся голубоватыми огнями, показался на горизонте. По волнам запрыгала лазерная проекция, с дирижаблей грохнули фанфары. На несколько секунд Ари ослеп и оглох, не помогли даже фильтры. Придя в себя, он увидел, что залив захватили сотни кораблей. Начался морской парад.

Ари тряхнул головой и усмехнулся.

— Боюсь представить, как бы они праздновали, если бы получили два бита, а не один. Нет, дядя, серьёзно: какой к чёрту «Контакт»? Нужно 5 бит, чтобы закодировать символ из 32-буквенного алфавита. 30 бит для слова из шести букв: «Привет». Плюс 16-летняя задержка. И ещё 46 лет, чтобы дождаться ответа. Итого 92 года! Почти целый век на обмен приветствиями! И это при наличии общего языка, которого у нас нет. Пройдут столетия, прежде чем мы договоримся о форме коммуникации. Тысячелетия, прежде чем сможем хотя бы сказать: «Мы пришли с миром!»

Белаур молчал: возразить было нечего. Общение с Глизе уже длилось 56 лет, было отправлено и получено 40 бит. И всё, чего добились астрономы, — установили общую математическую почву. Более-менее.

— И потом, до заморозки я учился на экосоциолога. Что я могу дать проекту? Узнать хоть что-то об обществе глизеанцев, сравнить с нашим мы сможем через многие столетия…

— Вот ты и поможешь людям построить новое общество, которое сумеет дождаться. — Белаур вздохнул. — Эх, как бы я хотел, чтобы твои родители… — он осекся. — Чтобы кто-то другой объяснил тебе. Пойми, это наша общая цель. Единственная, достойная так называться после победы над смертью.

— А если нет? Если я не смогу поверить, что это и моя цель тоже?

Белаур обречённо кивнул.

— Ты знаешь, что тогда. Атараксия. Ты потеряешь интерес к жизни, и Криофонду придётся усыпить тебя обратно.

— Может быть, это и хорошо? Заснуть до лучших времён?

— А ты уверен, что они когда-нибудь наступят? Если мы не сможем убедить достаточное количество людей в важности новой миссии, не сможем заразить тягой к глизеанцам, то наступит новый Серый век. И он может длиться тысячелетиями.

Астроном допил кислородный коктейль, встал и похлопал себя по животу.

— Мне нужно отлучиться. Есть вещи, с которыми нейрофильтры пока ещё не справляются.

Глядя на сложенный веер, Ари нахмурился. Дядины речи не вызывали у него ничего, кроме раздражения. Чувство цели нельзя навязать вот так, извне. Он не может поверить в важность Контакта вот так, по щучьему велению. Не говоря уже о том, чтобы праздновать, как эти сумасшедшие на трибунах.

Криокамера звала его обратно.

«Нет, дядя, я не смогу, — подумал молодой человек. — Это не моё. И если ты слышишь это, то пусть так и будет…»

— Не поделишься веером?

К нему обращалась девушка с соседнего кресла. В суматохе он не заметил, как она села рядом. Ари уставился на серые глаза, подведённые мерцающей тушью, и развевающиеся русые волосы. На точёных скулах играли блики от прожекторов.

— Ты вроде им не пользуешься. Я опоздала, на входе больше не раздают.

— Да, конечно, — спохватился Ари и протянул веер.

— Спасибо. Я тоже недавно из Криофонда, так что не волнуйся. Скоро дезориентация пройдёт.

Ари просканировал татуировку на запястье девушки и узнал, что она была разморожена год назад.

— Как тебя зовут?

— Клио. — Она улыбнулась. — А это Полбин, мы в одной лаборатории.

Из-за плеча девушки высунулась одутловатая голова коллеги. Его имя потонуло в шуме, и Ари запомнил только фамилию. Молодые люди пожали руки по старой догибернационной традиции.

— Лаборатории? — переспросил Ари взволнованно. Если девушка окажется ещё и умницей, это будет для него последней каплей.

— Циркадные и сезонные ритмы.

— Мы поможем подстроиться под график, — вставил Полбин деловито. — Синхронизируемся с передачей глизеанцев.

— Работы очень много, — сказала Клио. — Мы разрабатываем новые фреймворки, нейрокалендари, кратковременные криокамеры… Ну, то есть лаборатория, — добавила она смущённо. — Я пока только вливаюсь.

Ари проглотил комок в горле и неловко улыбнулся. Горячий энтузиазм девушки, её искренность, её красота просто сбили его с ног.

— Ты думаешь, в этом есть смысл? — спросил он.

— В этом? — не поняла Клио.

— Ну, да… В глизеанцах? В нашем черепашьем контакте?

Она замолчала и посмотрела на него серьёзно. Ари догадался, что те же сомнения терзали и её после выхода из криосна.

— Я думаю, — сказала девушка медленно, — я думаю, только в этом и есть смысл.

Клио улыбнулась, как бы стерев весь пафос со своего лица, — и переключилась на парад, навёрстывая упущенное криками и взмахами веера.

Белаур вернулся и тяжело опустился на сиденье. Начался фейерверк, дополненный фантомами в линзах. В темнеющем небе над дамбой разыгрывался какой-то неомифический сюжет о пришельце в корзине велосипеда. Ари не понимал, о чём речь, но был зачарован. Апатия отступила, внутри зарождалось новое, неведомое чувство.

— Ты что-то мне посылал в мыслях? — спросил дядя. — Сигнал пропал, пришли одни помехи. Что надумал?

Ари сделал глубокий вдох, учуял цветочные духи Клио, ощутил всем телом её близость. Высоко над головой первые звёзды смешались с огнями фейерверка.

— Ничего, дядя. Совсем ничего.

* * *

Криофонд Петрополиса занимал три квартала на берегу Обводного канала. Ещё издалека Ари заметил пузатые газгольдеры, в которых хранили ксенон для гибернационных камер. Говорили, что некоторые из них стоят здесь уже четыре столетия, хотя было неясно, зачем строить хранилища для газов-криоагентов до изобретения крионики. Помещения с камерами лепились к стальным сферам по бокам и походили на стоянки для аэроглиссеров. Огромные стальные краны-журавли нависали над корпусами и переставляли слоты с места на место. Если не знать, что внутри контейнеров люди, всю картину можно было бы принять за грузовой терминал на космодроме: камеры сортировали в зависимости от того, насколько глубоко их обитателям предстояло погрузиться в космос безразличия.

Подходя к стальным шарам, Ари невольно напрягся. Если бы не его новая знакомая, пригласившая на экскурсию по Криофонду, он ни за что не решился бы снова погружаться в этот город спящих. Слишком свежи были воспоминания о его собственном пробуждении и первых мучительных неделях, когда он приходил в себя. Он уже подумывал развернуться и уйти, оставив неудачную затею, но тут увидел фигуру возле входа в один из газгольдеров. Клио помахала ему и сделала жест, чтобы он поторопился.

Вместе с группой студентов они вошли в шарообразное здание, выкрашенное оранжевым. Цвет должен был напоминать, что Грумбридж 1618 — оранжевый карлик. Сейчас, когда темпы размораживания ускорялись и криофермы стремительно пустели, часть хранилищ переоборудовали под гостевые залы. Прошедшие процедуру ревитализации первым делом попадали сюда и встречались с родственниками, друзьями, психотехниками.

Оказавшись в центре полой сферы, молодой человек ахнул.

— Смотри, — указал он наверх.

На вогнутом потолке газгольдера красовался интерактивный звёздный атлас. Фрагменты ночного неба можно было приближать и отдалять в дополненной реальности. В фоновом режиме карта показывала созвездия Северного полушария. Ярче всего блестел уголёк на дне ковша Большой Медведицы — Грумбридж, Звезда Надежды.

Группа студентов подошла к барельефу, который изображал Змея из Эдемского сада, чей язык, удлиняясь, превращался в стрелу времени.

— Смерть, — сказала экскурсовод, женщина в сенсорном комбинезоне и с белыми флуоресцентными волосами, уложенными в форме аттрактора Лоренца. — Мы должны сказать спасибо Криофонду, что забыли значение этого слова. Смерть — так наши предки называли заморозку без возможности разморозки. Сон, от которого нет пробуждения. В начале третьего тысячелетия победа над болезнями и смертью считалась одной из главных целей науки. На рубеже XXI–XXII веков эта цель была достигнута. Мы получили пренебрежимое старение и частоту несчастных случаев в рамках статистической погрешности. Но эффект этого великого открытия оказался неожиданным.

— Атараксия, — произнесли несколько голосов. Ари и Клио переглянулись.

— Совершенно верно. Началась эпидемия атараксии, она же апатия, абулия, астения, ангедония или Великая Сонь. Её природа до сих пор до конца не изучена. Нарративные психологи говорят, что ослабление внешнего конфликта привело к усилению внутреннего. Человечество просто потеряло интерес к жизни. Немалую роль здесь сыграло «падение триумвирата», то есть разоблачение трёх классических предметов метанаучного изыскания. Речь идёт об искусственном интеллекте, теории всего и глобальном катаклизме. Оказалось, что все три словосочетания, скорее, описывали человеческое сознание, чем были корректно сформулированными гипотезами. Сегодня их называют нулевыми метафорами. Ни бояться этих вещей, ни стремиться к ним логически невозможно.

Увидев, что студенты заскучали, женщина-гид поспешила перейти к следующему пункту программы.

— Как бы то ни было, под влиянием атараксии люди начали впадать в спячку. Нахождение в естественном анабиозе больше года оборачивалось необратимыми повреждениями мозга. На помощь пришла крионика, которая, разумеется, имеет мало общего с одноимённой технологией начала XXI века. Мы начали замораживать людей, которым жизнь не предоставила достаточно стимулов, чтобы её прожить.

Они подошли к голограмме старого Петрополиса. На дне Финского залива недалеко от Александрийских верфей мигала сетка трубопроводов.

— Первый центр заморозки был построен под водой в целях охлаждения. Главная проблема, впрочем, заключалась не в технологии, а в том, кому доверить разморозку атараксиков. Если бы решение принимал человек, он бы привнёс слишком много эмоций. Он бы апеллировал к моральным, научным, цивилизационным ценностям. Вокруг таких суждений всегда возникали бы споры и конфликты интересов. Выбор оказался бы нерациональным. В конечном итоге, человек не может судить с точки зрения голого выживания. Он всегда хочет большего: жизни. А вот компьютеру это под силу.

Учёные конца XXI века приложили все усилия, чтобы исключить человеческий фактор при решении вопросов выживания. Так родился Криофонд — система, которая помогла нам пережить Серый век. В программу заложены данные обо всех обитателях камер. Каждый год она оценивает состояние внешнего мира и решает, кого разморозить. Нет смысла будить человека, если через год он снова поддастся апатии. За пределами камеры его должна ожидать достаточно интересная и осмысленная жизнь.

Криофонд практикует профилактическую разморозку: даже в самые сонные десятилетия программа оживляла несколько сотен человек в год в случайном порядке. В основном, это были учёные. Оценив ситуацию в подлунном мире и не найдя поводов для оптимизма, они снова впадали в спячку. Так было до тех пор, пока в конце XXII века несколько астрономов, разбуженных в рамках профилактики, не обнаружили периодические сигналы с Глизе. Человечество нашло двойника на небесах. В 2200 году была начата собственная трансляция транзитным методом, остальное вы знаете. Сегодня Криофонд оживляет тысячи людей ежедневно. Мы вступили в постгибернационное общество.

Несколько студентов, недавних размороженцев, обменялись недоверчивыми взглядами. Для них важность Глизе всё ещё была непонятна, да и в сам Контакт верилось с трудом. Ари заметил гримасы на их лицах и вспомнил себя двухмесячной давности, на Празднике Получения Бита.

— Знаю, о чём вы думаете, — сказала экскурсовод, почуяв недоверие. — Зачем меня разбудили? Можно ли заснуть обратно? Ну что ж, давайте перейдём к той части экскурсии, которая обычно вызывает наибольшие эмоции.

Клио дотронулась до руки своего спутника и сделала большие глаза. Она уже посещала экскурсию и знала, что ждёт Ари. Тот только нахмурился и в шутку пригрозил ей кулаком.

Экскурсионная группа погрузилась в самый тёмный угол газгольдера. Большая стеклянная стена выходила на загон, окружённый забором. По грязной земле бродили обезображенные люди в лохмотьях.

— Криокамера — способ продлить сон, но она не может погрузить в него. Нельзя заморозить человека, в организме которого не запущен механизм гибернации. Депрессия и апатия выполняют важную функцию: они готовят к спячке. Но что, если у человека пропадёт даже желание заснуть? Знакомьтесь: неспящие, или эфоры. Это люди, которые не поддаются атараксии, но и смерть над ними не властна. Легионы фемтоботов поддерживают физическую целостность их тел, правда, о красоте речи не идёт. В одной из догибернационных легенд таких существ называли «зомби-мудрецы».

Ари припал к стеклу. Эфоры были похожи на живых трупов: облезлая кожа на лицах, клочья седых волос, у некоторых даже торчащие кости. Фигуры хаотически двигались, как звери в клетке, на которых не до конца подействовал транквилизатор, и без конца открывали и закрывали беззубые рты.

— Почему их держат в Криофонде? — спросил Ари.

— Газгольдеры и фермы требуют ухода. Кроме того, эфоров используют, чтобы определять состояние внешнего мира: в самые сонные года они были чем-то вроде голубей, которых Ной запускал с ковчега. Недуг неспящих, их сопротивляемость атараксии сыграла на руку всем остальным. Они — сомнамбулы, охраняющие наш сон.

После окончания экскурсии Ари и Клио примостились за стойкой кислородного бара на другом берегу Обводного канала. Вид пузатых газгольдеров уже не так давил на недавнего размороженца. После визита в Криофонд многое встало на свои места. Без гибернации Ари мог бы погибнуть или превратиться в эфора. Трудности ревитализации теперь казались незначительными в сравнении с альтернативами.

Зрелище быстро меняющегося Петрополиса воодушевляло. Город просыпался вместе со своими обитателями: каждый день запускались новые проекты, приводились в строй мосты и набережные, открывались голографические музеи. На горизонте, за криофермами и кранами, маячила шахта будущего орбитального лифта.

И главное — близость Клио наполняла его смелостью, решимостью победить последние следы атараксии. С момента знакомства на дамбе они встречались всего два или три раза, и рядом с девушкой всегда оказывался её верный оруженосец Полбин, но не в этот раз. Ари чувствовал, что невесомое существо рядом с ним постепенно становится для него чем-то вроде центра тяжести или фундамента его новой жизни. Может быть, он и проспал все эти годы ради того, чтобы встретиться с ней.

— Завтра лето, — протянула Клио.

— Лучше. Завтра заканчивается мой полугодовой карантин. Ну, то есть уже сегодня, в полночь.

— Мои поздравления! — она подняла бокал и чокнулась с ним. — Как быстро пролетело время! Чужой карантин всегда проходит быстрее. Что ж, судя по моему опыту, следующий месяц ты проведёшь безвылазно в генном интернете — будешь навёрстывать упущенное.

— Почему раньше не дать полный доступ, не понимаю.

— На то он и карантин. Нужно смягчить процесс психологической адаптации.

— Ну, и что меня ждёт в закромах, записанных на ДНК?

— Мало приятного. Я, помню, сразу начала копаться в своей семейной истории. Тебя ведь в 2095-м заморозили?