Помоги проекту - поделись книгой:
«За такую пищу, — говаривал частенько отец, — сам Нептун отдал бы половину подводного царства!»
Склонность к юмору Майна-Вира, видимо, унаследовал от дедушки, а тот, в свою очередь, от прадеда, который, как говорили, был особенно ценим за свое остроумие и находчивость.
Да, уж ничего не скажешь, не каждому дельфину выпадает счастье иметь такую замечательную родословную.
Отсутствие должного внимания со стороны отца восполнялось постоянными заботами о моем воспитании со стороны многочисленных родственников. В наставлениях и нравоучениях недостатка не было.
— Запомни, — наставляла меня мамина сестра еще в ту пору, когда я прогуливался по океану не иначе как крепко вцепившись крошечными зубами в боковой материнский плавник. — Запомни, ты не просто морское млекопитающее, — ты существо редкое по своему уму и способностям.
— Ты должен вырасти добрым, отзывчивым, вежливым, — нашептывала во время кормления другая моя нежная тетушка.
— Но главное, — гудел мне в ухо дядя, — главное, ты должен стать сильным и острозубым!
Так я рос, считая, что у дельфина, как и у всех живых существ, есть только один враг — злая, хищная акула, а одолеть акулу можем только мы — дельфины, и никто больше.
Присматриваясь к окружавшему меня с детства подводному миру, я все больше и больше гордился своим происхождением.
— Ну кто может быть красивее и образованнее дельфина? — восторженно тараторил я, гуляя со своими однолетками или кувыркаясь на спине крепко уснувшего кита.
Так повторял я без конца, восторженный, наивный дельфиненок. Юность, она всегда близорука. А я был тогда очень юн и дальше своего океана ничего не видел.
Под руководством моего тогда еще бодрого деда я усиленно занялся самообразованием. Результаты сказались очень быстро.
Едва достигнув совершеннолетия (у нас оно наступает на десятом месяце жизни), я уже довольно сносно разговаривал не только по-дельфиньи, но и на щучьем, тресковом и селедочном наречиях.
Значительно позже, когда мне стукнуло целых три года, я понял — чтобы по-настоящему углубить свои знания, нельзя ограничиваться рассказами старых дельфинов, а следует черпать их из первоисточников.
Я имею в виду не только море, где родился, но и все другие еще не известные мне океаны, моря и реки.
Наступил день, когда я с разрешения матери и с одобрения престарелых родственников решил отправиться в дальнее странствие.
Обряд проводов у дельфинов не сложный: приложился к материнскому плавнику, постучал своим хвостом по хвосту деда и бабушки — и плыви себе потихоньку, не оглядываясь. Зато процедура прощания с друзьями занимает уйму времени. Кроме дельфинов приходят прощаться рыбы, и каждая считает себя обязанной прочесть на своем родном языке стихотворное напутствие. Хорошо еще, если стихотворение короткое, а попробуй выдержи, когда какая-нибудь лирически настроенная минога решила выразить переполнившие ее чувства не иначе как в длиннющей поэме, да еще написанной отвратительным белым стихом?
К счастью, Нептун меня миловал. Стихи у рыб оказались короткими, а один муксун просто уморил всех со смеху своими хотя и костлявыми, но абсолютно удобоваримыми эпиграммами.
Забегая немного вперед, скажу, что первые же дни самостоятельного плавания в незнакомых водах принесли мне немало разочарования. В подводном мире далеко не все благополучно и спокойно, как мне казалось, когда я плавал в родном водоеме, держась за материнский плавник.
В океанах и морях мне нередко попадались умственно отсталые амалины, неспособные рассчитать даже простейшую траекторию полета какой-нибудь летающей рыбешки вроде долгомера!
Но были факты и похуже. В Тихом океане я впервые познакомился с морскими свиньями. Когда я увидел их круглые спины — толстые, кое-как обтянутые морщинистой кожей, — меня передернуло. А глаза! Такие страшные, круглые, ничего не выражающие глаза! И к тому же тонюсенький свернувшийся хвост, похожий на мертвого угря.
Подумать только, этих тупорылых уродов считают нашей родней, а сами они, пользуясь необразованностью своих одноокеанцев, требуют, чтобы их называли дельфинами! Вот наглость!
Впрочем, если рассуждать научно и беспристрастно, они действительно дельфины. Только уж, извиняюсь, не настоящие. Им до настоящих дельфинов так же далеко, как барабульке до кита!
Встреча со мной, судя по их громкому хрюканью, произвела на тупорылых сильное впечатление. Они окружили меня плотным кольцом и долго разглядывали мою физиономию. Но и этого им показалось недостаточно. Каждый из них, а их было не меньше двадцати, стал пробовать на зуб мой хвост. А одна уже немолодая тупорылица даже пыталась его приподнять, за что крепко получила от меня по носу.
Вот уж действительно свиньи, хотя и морские!
А как они разговаривают! Ужас!
Язык их, безусловно, похож на наш, но только похож, и не больше. Тупорылые то и дело вставляют в свою речь грубые выражения и словечки, которые они, по всей вероятности, позаимствовали у акул и морских чертей.
Я беседовал со многими обитателями Тихого океана. И все, даже кашалоты, крайне пренебрежительно отзывались о морских свиньях. Недаром за ними с давних пор установилась подсушенная репутация[1].
В отличие от нас, настоящих дельфинов, тупорылые хвастливо именуют себя непьющими. Но не пьют-то они только воду. Зато готовы уподобиться бесхребетному вьюну и проползти сотни миль в надежде обнаружить на океанском дне какое-нибудь дырявое нефтеналивное суденышко.
Для чего? А для того, чтобы, насосавшись бензина, пугать щуку, нагонять страх на трусливую салаку и нахально приставать к молодым дельфинихам с гнусным предложением полакомиться дохлой акулой.
Столкнувшись впервые с нравами моих уродливых сородичей, я до того растерялся, что хотел было сразу же повернуть свои плавники назад. Но, вспомнив бабушкино наставление «все подмечать, чтобы изучать», я набрался решимости и продолжил путешествие.
Впервые мне удалось увидеть людей в северной части Атлантического океана. В воде они казались мне какими-то чудовищами. Плавников я у них не заметил, а спускаясь на дно, они смешно кувыркались.
Сначала мне пришло в голову, что это морские львы. Я присмотрелся внимательнее. Львов тут быть не должно. Так кто же это?
Мое раздумье прервал слабый писк. Оглянулся. Около меня вертелась скумбрия.
— Вы что-то хотели сказать? — спросил я скумбрию.
Обрадовавшись, что нашла собеседника, скумбрия пропищала, жеманно поводя своим тоненьким хвостом:
— Если не ошибаюсь, вы, очевидно, тот самый дельфин-путешественник, о котором мне много рассказывала наша общая знакомая утка. Она — кстати говоря — очень хорошо о вас отзывалась. Уж на что я совершенно равнодушна ко всяким морским животным, но и то страшно заинтересовалась вашей незаурядной личностью…
Не скрою, льстивые слова скумбрии пришлись мне по душе. Скажу больше, как только она их произнесла, я изменил свое мнение о ее голосе. И как я мог сказать, что она пищала?! Голос ее звенел и переливался. К тому же она отнюдь не выглядела чрезмерно вертлявой.
— Не хотите ли немного поплавать вместе со мной? — спросила скумбрия. — Я знаю очень красивые места. Вот там… чуть-чуть левее тихого омута. Вы не знаете, что такое тихий омут? Ну, так я вам объясню. В тихом омуте совсем не тихо. И знаете почему? А потому, что невдалеке от него происходят ежегодные соревнования аквалангистов…
— Как вы сказали? — осторожно переспросил я, боясь прослыть невеждой. — Аква…
— …лангисты, — закончила скумбрия.
Тут я узнал, что аквалангистами называют людей, которые хотят быть похожими на рыб и морских животных.
Пожалуй, больше всего меня удивил их уродливо-устрашающий вид. Значит, и отец и дед мой говорили неправду, когда утверждали, что хотя человек, к сожалению, не похож на дельфина, однако внешность у него довольно приятная.
«Что же здесь приятного? — подумал я. — Ведь по сравнению с этими людьми даже тюлень выглядит красавцем!»
Заметив, что какой-то человек приближается ко мне, я испуганно кинулся в сторону.
— Чего же вы испугались? — удивилась скумбрия. — Здесь вам опасаться нечего. Дельфинов тут не трогают. Я лично боюсь только рыбаков. А аквалангистов ничуть. Поверьте моему честному рыбьему слову, — продолжала она, — они очень милы, эти люди… Особенно те, которые не рыбачат…
Скумбрия явно собиралась мне что-то рассказать, но внимание ее отвлекла камбала, видимо старая знакомая. Остановившись в достаточном отдалении от привязанных к удочкам крючков, они повели обычный рыбий разговор о погоде, о модных укороченных хвостах, о каких-то страшных эпидемиях с осложнениями на жабры… Словом, о том, о чем любят поболтать все обитательницы морей и океанов, независимо от степени их умственного развития.
Я плыл один, когда вдруг отчетливо услышал приближение стаи акул.
Совсем близко от меня плыл человек, тот самый, чьи глаза мне удалось разглядеть сквозь стекла уродующего его шлема. Судя по всему, человек заинтересовался мною не меньше, чем я им.
Надо немедленно, сию же секунду предупредить его. Но как? Ведь человек не знал языка дельфинов, а я, дельфин, не знал языка человека.
Акулы были уже совсем рядом, когда я своей спиной загородил беспечного аквалангиста.
Видя, что на ее пути встал дельфин, желтая акула злобно оскалила пасть и издала такой громкий крик, что от страха притихли даже никогда не замолкавшие бычки.
Теперь все зависело от моей выдержки и силы.
«Чем бы это ни кончилось, — твердо решил я, — а человек должен быть спасен!»
Мы стояли друг против друга. Я, полный сил и веры в победу молодой дельфин, и она — старая сизо-желтая акула с перекошенной от злобы пастью, на чьей совести тысячи наиужаснейших подводных преступлений!
Больше всего я опасался, что защищенный моей широкой спиной человек выйдет из укрытия, и тогда борьба примет более опасный для его жизни характер.
Но тут внезапный ветер взбаламутил спокойную воду, и сильная волна приподняла загороженного моей спиной аквалангиста.
Сообразив, что еще секунда — и акула кинется на беззащитного человека, я на какую-то долю секунды успел ее опередить. От моего удара хвостом акула захрипела и, отпрянув от аквалангиста, бросилась на меня.
О том, как проходил мой поединок с акулой, я рассказывать не буду. Вначале, правда, когда я еще работал над черновым вариантом этой повести, здесь было все: от запрещенных приемов, которые то и дело применяла рассвирепевшая акула, до «порозовевшей от ее крови воды». Но потом, когда я выяснил, что количество рассказов о битвах с акулами превысило число обитающих на свете акул, я решил отказаться от подробного изложения моей схватки и ограничиться короткой информацией.
Итак, минуты желтой акулы были сочтены. В предсмертной агонии она билась о камни и предавала анафеме свою беспокойную океанскую жизнь.
Интересно заметить, что никто из сопровождавших ее родственников и друзей даже не попытался прийти ей на помощь.
Выбрав удобную и безопасную позицию, свита спокойно и внимательно следила за битвой. А когда исход ее стал ясен, акулы, помолчав, сколько предусмотрено их ритуалом, огласили море радостным криком.
Как мне удалось понять, они были рады гибели вожака. Уж больно он пугал их своей крайней жестокостью, непостоянством и безмерной грубостью.
Акулы еще долго бродили вокруг мертвого предводителя. И они бы не ушли, пока не отдали бы ему последней почести, употребив его бренное тело на поминальном ужине в качестве основного блюда. Но, опасаясь, как бы и их не постигла такая же участь, они решили убраться в более безопасное место. К тому же откуда-то набралось такое множество аквалангистов, что даже отчаянным акулам стало не по себе.
Неудивительно, что теперь в плотном косяке похожих друг на друга аквалангистов я уже никак не мог узнать спасенного мною человека.
В шлемах и ластах, с какими-то маленькими ящичками неизвестного мне назначения, они суетились вокруг мертвой акулы, а потом, словно по команде, стали приближаться ко мне.
Тотчас же из их таинственных ящичков послышалось ровное гудение, такое же, какое издают морские жуки, когда чувствуют, что надвигается сильная буря.
Не понимая, что им от меня надо, я выбрал удобную волну и вырвался на поверхность. Оглянувшись, я увидел, что вслед за мной выплыл один из аквалангистов. Заметив меня, он снял шлем, и тут я впервые увидел человеческое лицо.
Наверное, это и был тот самый человек, которого я спас. Во всяком случае, мне бы очень хотелось, чтобы это был он. Значит, отец мой и дедушка были правы, когда вторыми после дельфинов красивыми существами называли людей!
Нет, этот первый увиденный мною человек не обладал, конечно, безукоризненной грацией дельфина, и тем не менее он поразил меня целым рядом только ему одному присущих достоинств. У него были большие светлые глаза и длинная белая шея, которой могли бы позавидовать иные обитатели подводного мира.
Подплыв ко мне совсем близко, человек что-то долго и быстро говорил. Незнание человеческого языка не помешало мне почувствовать, что слова, которые я слышу, — ласковые, нежные и хорошие.
Сомнений не было. Рядом со мной находился тот самый аквалангист, которого я спас от зубов акулы.
Все, что я увидел, очутившись на поверхности моря, меня очень заинтересовало. На берегу собралось множество людей. Крепко ухватившись за канаты, они тянули из воды мертвую акулу.
«Ну вот, — подумал я, — выпал и на мою долю счастливый денек. Я убил первую акулу и первый раз собственными глазами увидел людей».
От переполнившей всего меня гордости и счастья я издал такой громкий, восторженный клич, что люди, занятые на берегу разделкой акулы, подняли головы и, увидя меня, тоже стали кричать, захлопали своими ластами, и звуки эти напомнили мне шлепки, которые я получал от матери в раннем детстве.
Только значительно позже я узнал, что ластами люди пользуются только при погружении в воду, а хлопали они тогда в ладоши, выражая тем самым свое восхищение и одобрение моим поступкам.
Но я опять, кажется, забежал вперед, а тогда громкие шлепки всего лишь рассмешили меня, и, поглотив нужное количество кислорода, я снова погрузился в воду.
— Смотрите, смотрите! — прошептала появившаяся неизвестно откуда уже знакомая мне скумбрия. — За вами человек гонится!
И тут же, с присущей этой самолюбивой рыбе обидчивостью, не без ехидства заметила:
— Удивительное дело! И что интересного они в вас нашли! Дельфин как дельфин. А что касается акулы, то будь у меня ваши зубы, я бы их по десять штук в день убивала!
Что она там еще болтала, я не расслышал, потому что увидел рядом с собой успевшего мне понравиться человека. На этот раз он плыл без всяких уродующих приспособлений, только на голове его была резиновая шапочка.
— Фи, — пискнула не отстававшая от меня скумбрия, — это же женщина, девчонка… Вот уж урод… ни хвоста, ни жабр, ни плавников… Тю!
И снова голос скумбрии мне показался отвратительно писклявым. Еще бы минута — и она продолжала бы свою речь уже в моем животе.
К счастью для нее, скумбрия вдруг резко изменила свое мнение.
— А девчонка и в самом деле ничего… Особенно глаза… Точь-в-точь как у одного моего знакомого леща…
Но мне уже было безразлично, что болтает скумбрия. Я плыл рядом с человеком. С человеком, которого только что спас.
Неудивительно, что, задумавшись, я сразу не расслышал, что скумбрия просит меня остановиться.
— Вы бы хоть предупредили, что туги на ухо! — возмутилась скумбрия. — За вами ведь люди плывут! Оглянитесь… Да левее, левее!
— Наверное, та самая, которую вы назвали девчонкой? — спросил я.
Скумбрия загадочно дрыгнула хвостиком и вдруг, страшно волнуясь, закрутилась на одном месте.
— Это не она, и не те, с которыми она плыла… Эти совсем другие… И ласты у них какие-то удлиненные, и ружья…
Не успел я обернуться, как вдруг почувствовал в левом плавнике острую боль…
— Они подбили вас! — закричала скумбрия. — Всплывайте!.. Всплывайте скорее! Они хотят накинуть вам на голову железную сетку!
Но и это предупреждение запоздало. Всплыть я, однако, не успел.
Какое-то время я, вероятно, находился без сознания. Потом я вдруг почувствовал, что с меня стаскивают сетку и я лежу на спине, а вокруг столпились люди. Теперь я уже мог не только видеть, но и слышать. Ближе других оказалась та самая, уже знакомая мне аквалангистка, и по ее улыбке мне стало понятно, что самое опасное позади.
Первое, что я услышал, был голос скумбрии.
Поделиться книгой: