Помоги проекту - поделись книгой:
З а в я л о в. Снег сбрасываться не будет… С помощью электрометлы он будет попадать в котел и превращаться в воду, в свою очередь вода будет тут же превращаться в пар, а силы пара хватит не только на передвижение комбайна, но и на приведение в действие сигнальной системы агрегата.
Р е п о р т е р. Но это же мировое открытие!
З а в я л о в
Р е п о р т е р. Великолепно! А не скажете ли вы нам, в какой стадии уже находится ваша работа над комбайном?
З а в я л о в. Осталось всего только получить дополнительные ассигнования и, добившись взаимодействия отдельных частей, построить модель и опробовать ее в экспериментальном порядке… И можно с уверенностью сказать, что недалеко то время, когда по крышам города начнет свое победоносное шествие наш крышеуборочный комбайн!
Р е п о р т е р. Большое вам спасибо, Дмитрий Николаевич, желаем вам успехов и полного завершения вашей смелой технической мечты. Дерзайте!
З а в я л о в. Можете не сомневаться. Будем дерзать!
Уважаемый товарищ начальник Управления «Домнадзора»!
В марте сего года на одной из улиц нашего города свалилась на меня сосулька. По этому поводу я написал письмо в руководимое вами Управление, надеясь, что будут приняты соответствующие меры. Однако никто никаких мер не принял, зато началась невообразимая показуха, жуткое очковтирательство, и громадные государственные деньги начали швырять на всякую ерунду.
Прошу вас проверить лично, чем занимаются работники вашего Управления, и строго наказать виновных.
С приветом
Мы внимательно изучили ваше письмо, в котором вы ставите под сомнение целесообразность целого ряда одобренных, кстати, представителями общественности мероприятий.
Подобное отношение к нашей деятельности мы иначе как клеветой и демагогией назвать не можем.
Больше того, требуя от нас сверхсметных ассигнований в сумме 30 (тридцать) рублей на крышеуборку, вы тем самым хотите толкнуть нас на непроизводительные расходы, идущие вразрез с проводимой нами беспощадной борьбой за экономию.
Это тем более непонятно, что, как показала предпринятая нами в июне с. г. повторная глубокая проверка вашего письменного сигнала, указанные в нем факты не подтвердились.
В настоящее время крыша, о которой шла речь, находится в абсолютно удовлетворительном состоянии, и никакого снега и никаких сосулек на ней не обнаружено.
Одновременно сообщаем, что по указанию вышестоящей организации дальнейшую переписку по затронутому вами вопросу прекращаем.
Зав. общим отделом (подпись неразборчива).
С ДЕЛЬФИНЬИМ ПРИВЕТОМ!
…К собственным порокам иные относятся как к особенно ценному имуществу; они расстаются с ними крайне неохотно, и лишь в том случае, когда окончательно пришедший в ветхость порок можно сразу же заменить более модным, современным.
…Из всех известных в мире чувств чувство юмора единственное, без которого можно существовать, и неплохо.
Вначале несколько слов о себе.
Вот уже десять лет, как мы всей семьей — мой отец, мать, две сестры, три тети, четверо дядей, шесть племянников со стороны теть и трое со стороны овдовевшего недавно дяди, а вместе с ними и я, сводный двоюродный брат родного сына одного из старших племянников, бабушкиного внука, — словом, все вместе в составе двадцати двух человек увлекаемся аквалангизмом. В регулярном плавании под водой каждый из нас обрел свое любимое занятие.
За те годы, что мы занимаемся подводным спортом, к нам привыкли многие морские животные и рыбы. Даже барракуды, которых мы встречаем в своих туристских вылазках в Атлантику, приметив, что у нас нет оружия, ведут себя без присущей этим хищникам агрессивности.
Самое большое удовольствие доставляют нашей семье глубоководные заплывы. У каждого из нас свое хобби.
Отец пополняет редчайшую коллекцию пресноводных червей, мама составляет гербарий морских цветов, сестры ищут камешки причудливых расцветок.
Интересным делом заняты трое дядей: последние пять лет они изучают на практике возможность игры в «козла» под водой в условиях сильного шторма.
Скажу без хвастовства, я тоже не плетусь в хвосте. Сконструировав микромагнитофон с очень высокой сверхчувствительностью, я фиксирую любой ультразвук.
Это и позволило мне записывать на пленку, а впоследствии систематизировать и изучать недоступные нашему уху языки рыб и морских животных.
Постепенно, за десять лет, мое хобби поглотило меня целиком и превратилось в основную профессию.
Наиболее сложным и увлекательным для меня оказался дельфиний язык.
Я понимаю, что здесь не место подробно останавливаться на этой теме, и потому ограничусь тем, что приведу всего лишь несколько фрагментов из составленного мною алфавита.
Буквы дельфиньего алфавита Русское звучание
/—1№ Аглд
/!—/! Бымпг
ю/—, Вушрм
—!ф№ Гнаюо
у4?—Т Счиштр
№УН—Б Зюкдт
?!! Княлф
Р/ПЗ—! Яузжн
Ц89!/— Мдрнкс
Ц5??/—/ Длчпк
Уже этих примеров достаточно, чтобы смышленый читатель, проявив упорство, выдержку и терпение, самолично убедился бы в трудности дельфиньего языка и представил себе объем затраченного мною труда и неописуемого мозгового напряжения.
Думаю, никому не покажется удивительным, что, освоив основы дельфиньей фонетики, я никак не мог найти на суше подходящих условий для усовершенствования своих знаний. Когда я пытался где-нибудь дома, на улице, в местах общественного пользования — в прачечных самообслуживания или в закусочных-автоматах — повторять вслух дельфиньи слова, дело неизменно кончалось вызовом районного психиатра.
Но как бы там ни было, а дельфиний язык я изучил настолько сносно, что позже, беседуя с дельфинами, вызывал их бурную похвалу.
Наиболее частые и задушевные беседы вел я с одним дельфином, с которым познакомился три года тому назад.
Это был удивительнейший дельфин. От своих собратьев он отличался острой памятью, образной речью и юмором.
Больше всего этот эрудированный дельфин любил говорить со мной о литературе. Особенно привлекали его внимание современные художественные произведения, где фигурировали животные. Говорил он об этих бесчисленных романах и рассказах с возмущением.
Для пущей наглядности считаю необходимым привести несколько высказываний, записанных мною со стенографической точностью и несомненно представляющих интерес для узкого круга широких читательских масс.
«По-моему, ваши писатели просто одержимы каким-то повальным стремлением, изображая животных, приписывать им поступки, свойственные только людям. Зачем они это делают?»
«Какое счастье, что животные не знают, что вы о них сочиняете. А то даже такое безобидное существо, как собака, перестало бы быть другом человека и превратилось в его злейшего врага».
«Я верю, что когда-нибудь все морские животные научатся читать ваши книги, и тут многим писателям несдобровать».
Потом мой подводный собеседник вдруг исчез, и на том месте, где мы постоянно встречались и беседовали, я обнаружил плотно обернутый в акулью кожу внушительного вида сверток и к нему сопроводительную записку. Дельфин извинялся, что не смог лично передать мне пакет, и просил, если я найду это достойным внимания, перевести находящуюся в пакете повесть на любой человеческий язык. Как писал дельфин, он надеется, что к этому первому произведению пока еще единственного писателя-дельфина люди отнесутся с присущей им снисходительностью.
Ознакомившись с повестью Бывалого дельфина (так он именует себя), я незамедлительно, с огромным увлечением принялся за перевод и теперь предлагаю его вашему вниманию.
После всего, что люди уже успели наговорить о дельфинах, трудно чем-нибудь удивить моих сухопутных читателей. Не исключено даже, что кое у кого одно только слово «дельфин» способно вызвать печаль и нервную икоту, как это бывает у дельфинят-подростков, когда их бабушки и мамы в тысячный раз рассказывают надоевшие небылицы о жизни людей.
Было бы еще обиднее, если кто-либо из недоверчивых читателей, по свойственной им привычке брать под сомнение достоверность любого не им самим сообщенного факта, воскликнет с презрительной усмешкой: «Во-о дает!» — что, кстати сказать, полностью соответствует молодежно-дельфиньему восклицанию: «Заливает, как болтливый морж!»
И все-таки, несмотря на присущую мне, как и всем дельфинам, скромность, я льщу себя надеждой, что мое повествование будет принято с должным уважением и доверием к автору и в какой-то мере явится ценным вкладом в так называемую науку дельфиноведения.
О существовании этой науки я узнал совершенно случайно от одной дикой утки. И вот при каких обстоятельствах.
Во время очередного сезонного перелета утка повредила крыло и, увидя меня отдыхающим после обеда на спокойной волне, обратилась с просьбой поймать электрического угря и приложить его к больному месту.
Надо вам сказать, что у нас в океане лечение электрическими угрями и скатами применяется чуть ли не со времен появления легенды о морском боге Нептуне. И скажу не хвастаясь, только мы, дельфины, в совершенстве владеем искусством угро-скато-терапии.
Видя, как мучается от боли несчастная утка, я мгновенно нырнул на дно, оглушил первого попавшегося угря, всплыл на поверхность, чтобы с той же стремительностью обвязать этим угрем поврежденное крыло.
Люди, которые намного позже, чем мы, дельфины, открыли электричество, хорошо знают, что с помощью его можно делать чудеса: у нас, например, в океане, наэлектризованными рыбами не только лечат, но и кипятят воду, растапливают льдины и, чтобы оградить себя от посягательств акул, устраивают даже электрическое ограждение.
Но вернемся к моей водоплавающей пациентке.
В благодарность за лечение она сообщила мне кое-что интересное. Как выяснилось, она сотрудничала в поднебесной газете «Свежая утка» и была в числе первой пятерки хорошо информированных работников этой популярной газеты.
— Я должна вам сказать, — доверительно прокрякала утка, — что, по имеющимся в моем распоряжении сведениям, среди людей в последнее время возник сильно возросший интерес к дельфинам. Говорят, что появились книги, в которых вовсю расхваливают вашу породу и ставят дельфина даже выше обезьян.
— Странно, — удивился я, — насколько мне известно, обезьяны всюду утверждают, что люди произошли от них и находятся с ними в родстве.
— Поди-ка счастье зачислять себя в родню каких-то безнравственных и неинтеллектуальных мартышек! — иронически заметила утка. — Другое дело вы — дельфины! От таких прародителей не то что люди, даже мы, утки, и то бы не отказались!
Не знаю, как там у вас, у людей, а нас, дельфинов, прямо крабами не корми, только скажи что-нибудь лестное, похвальное. Особенно приятно, если эта похвала исходит от такого много повидавшего на своем веку существа, как утка, гусь или нафаршированная сенсационными новостями сорока.
Утиный рассказ одновременно взволновал меня и сильно встревожил.
Мне было трудно понять, почему люди, раньше так увлекавшиеся обезьянами, сегодня вдруг стали восхищаться дельфинами, забыв, что еще совсем недавно перерабатывали своего нынешнего кумира на самую невкусную в мире колбасу.
«Неизвестно ведь, — мрачно размышлял я, — окажись мы более съедобными и приятными на вкус, возможно все было бы по-другому?»
Но это все так, «а пропо», как любил говорить мой дедушка, владевший многими языками, и в том числе французским.
Важно в конечном итоге не то, о чем я думал, расставшись с уткой, важно, какое я принял решение в результате многодневного раздумья.
Решение мое было далеко не простым. Я решил во что бы то ни стало проникнуть в общество людей, для чего ценою любых усилий изучить их язык.
Трудности меня не пугали. К тому же подстегивало давнее желание увидеть наконец другие океаны, побывать в далеких морях, посмотреть, как живут тамошние сородичи, и отыскать в тех водах преподавателя, который взялся бы обучить меня человеческому языку.
А способности к изучению языков я унаследовал от своего отца. Чтобы вы поняли, какой одаренный это был дельфин, я расскажу о нем более подробно.
Родному языку меня учил мой отец, дельфин по прозвищу Майна-Вира. Не желая возвеличивать своего папашу, я ограничусь всего лишь одной фразой: это был воистину незаурядный дельфин.
В семье отца видели редко — пропадал он целыми месяцами, а когда появлялся, то, не успев отдохнуть, уже снова торопился в поход.
Меня он своим вниманием не баловал, не играл со мной, и даже не гонял рыбу-меч, как это обычно делают все дельфины-отцы. Но мы понимали, что при его чрезвычайной занятости просто невозможно выкроить хоть немного времени для семейных утех.
Умственные способности и прочные знания отца вызывали трепет и восторг. Отец был единственным дельфином, имеющим постоянную штатную должность. Уверен, что еще и сейчас найдется старый моряк, который на вопрос, помнит ли он Майна-Виру, радостно ответит:
— Как не помнить! Я много лет служил вместе с этим удивительным дельфином. Он у нас в отряде подводных лодок лоцманом числился!
Уж кто-кто, а отец хорошо изучил все морские рытвины и ухабы. Недаром адмирал наградил его почетной тельняшкой и, хотя сам не терпел табачного дыма, разрешал отцу курить трубку даже в штормовую погоду.
Никто не знал, где и при каких обстоятельствах отец научился разговаривать с людьми. Сам он об этом ни разу не обмолвился даже одним человеческим словом. Смутно припоминаю, как однажды в моем присутствии мама сказала отцу:
— Ты бы хоть научил своего сына говорить по-человечески. Смотри, какие у него крепкие зубы. И соображает он достаточно быстро. Совсем взрослый!
— А зачем ему знать человеческий язык? — удивился отец. — Пусть хоть рыбий-то как следует изучит. Мне на него все крабы жаловались. Живем, говорят, в одном водоеме, а он двух слов по-крабьему сказать не может.
После этого разговора отец дал мне десять уроков крабьего языка, а когда я робко заикнулся, что не плохо бы теперь заняться человеческими языками, Майна-Вира поправил свою бескозырку и, не вынимая изо рта трубки, пробурчал:
— Некогда мне с тобой возиться — и без тебя забот хватает.
Нежелание отца обучать меня человеческому языку моя мать объясняла просто:
— О, ты не знаешь, какой это эгоист! Он хочет остаться единственным дельфином, умеющим говорить с людьми!
Не исключено, что мама была права. Отец очень дорожил своими привилегиями.
За каждую проведенную лодку он получал крупное вознаграждение натурой. Сюда входило: бочонок свежепросоленных огурцов, два бидона клюквенного пломбира (для меня и матери) и, наконец, сорок восемь ведер густого компота, сваренного из наиболее почитаемых дельфинами продуктов: брюквы, апельсинов, кокосовых орехов и крупно нарубленного сахарного тростника.
Поделиться книгой: