Помоги проекту - поделись книгой:
Как видим, и в наши дни встречаются робинзоны. И надо заметить, сегодня их ничуть не меньше, чем было, скажем, в XVII веке. Море так и осталось морем — полным неожиданностей, суровым и коварным, необузданной стихией.
Француз Анри Бурдан принадлежал к тому беспокойному племени людей, которое именуется кратко и емко — романтики. Этот человек через всю свою жизнь пронес завидную способность удивляться и восхищаться, его никогда не покидали любопытство и страсть к приключениям. Как и все романтики, Бурдан был большим непоседой. Будучи классным пилотом, он в разное время жил и работал в Южной Америке, Вьетнаме, Канаде, Лаосе, Африке, на Среднем Востоке и, конечно, во Франции. А еще Бурдан был заядлым яхтсменом. Он избороздил все Средиземноморье, а Южно-Китайское море и Сиамский залив знал как свои пять пальцев.
Под стать Анри была его жена Жозе, с виду женщина маленькая и хрупкая, но зато необыкновенно энергичная и мужественная. Она была постоянным спутником своего мужа во всех его морских путешествиях, без ропота разделяя с ним все тяготы и невзгоды. У четы Бурданов была заветная мечта — совершить вдвоем на яхте кругосветное плавание.
В 1966 году непоседливые Анри и Жозе оказались в Сингапуре. Там Анри какое-то время работал пилотом пассажирского самолета. Здесь-то и представился Бурданам подходящий случай осуществить свою давнишнюю мечту. На скопленные деньги они заказали большую 15-метровую яхту, названную ими «Синга Бетина» («Львица» — в честь Жозе), запаслись всем необходимым и после пробного плавания вдоль южного побережья Малайзии 20 октября 1966 года отправились в кругосветное плавание.
Бурданы не стремились к сногсшибательным рекордам, они не ставили целью в самый короткий срок обогнуть земной шар. Они хотели плыть как можно медленнее, чтобы как можно больше увидеть. Поэтому, вместо того, чтобы сразу устремиться на восток или запад, они берут курс на юг, намереваясь пройти вдоль побережий островов Калимантан и Сулавеси, затем побывать в Австралии, на Новой Гвинее и островах Океании, в Японии, Южной Америке и так далее.
Надо заметить, что с самого начала плавания мореходов преследовало сплошное невезение. Можно подумать, что над ними довлел злой рок. Посудите сами: едва удалось устранить появившуюся в днище яхты течь, как сломалась мачта; не успели заменить мачту, как отказал мотор, затем лопнул рулевой трос. И так без конца. Злой рок, конечно, здесь ни при чем. Причина в другом: наспех, недобросовестно построенная яхта, трудные из-за обилия мелей и подводных рифов места для плавания, частые дожди и штормы.
Кончилось все тем, что 27 января 1967 года в 80 милях от Дарвина (Австралия), у острова Батерст, наши мореплаватели попали в западню. Попали самым нелепым образом. Было это так. Решив немного отдохнуть на приглянувшемся пляже в северной части острова, а заодно подремонтировать яхту, Бурданы направили «Синга Бетину» к берегу. Из-за сильного прилива они не заметили, что идут прямо на рифы. Чисто случайно, можно сказать, каким-то чудом рифы они проскочили. Правда, однажды яхта вздрогнула от какого-то удара, но команда не придала этому сколько-нибудь серьезного значения. В 200 метрах от берега «Синга Бетина» стала на якорь. И только когда начался отлив, Анри и Жозе увидели, в какой они попали капкан: рифы, которые они только что проскочили, охватывая пляж большой подковой, упирались своими концами в берег. О том, чтобы без посторонней помощи выбраться из этого своеобразного озера, которое на время отлива обнажалось до дна, нечего было и думать. Тем более что наступил сезон северных муссонов и ветры беспрерывно дули с моря на берег, а двигатель был не исправлен.
Но мореходы особо не огорчались — еще одно приключение, и только. Они были уверены, что в скором времени с помощью местных жителей они освободятся из плена. А пока решили отдохнуть, затем заняться ремонтом яхты. К счастью, они догадались перетащить на берег все необходимое: продукты, одежду, сигнальные ракеты, а также книги и электрофон с пластинками. И сделали они это очень своевременно — в первые же дни ветер, волны, отливы и приливы превратили «Синга Бетину» в полузатопленную развалюху, а ее 250-килограммовый руль был сорван с петель и отнесен в море.
Из парусов яхты Анри и Жозе соорудили что-то вроде палатки, которая защищала их от солнца, но никак не от дождя и ночного холода, и зажили беспокойной жизнью потерпевших кораблекрушение. Будучи большими оптимистами, случившееся они восприняли как небольшое приключение, о котором с долей иронии можно будет рассказывать дома родным и знакомым, стоит лишь связаться с местными жителями…
Но проходит день, другой, пятый, десятый, и в души Бурданов начинает закрадываться сомнение: а есть ли вообще на острове эти самые местные жители? На берегу, во всяком случае, никаких следов их пребывания обнаружить пока не удалось. И тогда, не дожидаясь, когда кто-то найдет их, они сами отправляются на поиски людей. Понуждало их к этому и то обстоятельство, что на берегу, где они обосновались, не было ни одного плодового дерева, на отмели не водилась рыба, а собственные запасы пищи были не так уж велики. Следовательно, о продолжительном пребывании в этих, не слишком к тому же приветливых местах думать не приходилось.
И вот двое полукалек — еще на яхте во время шторма они сильно порезали ступни ног, и теперь при ходьбе раны причиняли сильные боли — предпринимают несколько многокилометровых походов по острову. Все они были неимоверно трудными и опасными. Остров оказался покрытым дремучим непроходимым лесом и изрезан множеством рек, которые во время отливов и приливов превращались в непреодолимые бурные потоки. А тут еще почти непрекращающиеся дожди.
Убедившись, что людей поблизости нет, Бурданы решают пробираться к южной оконечности острова — возможно, там есть люди. Кроме того, по предположению Анри, где-то на юге острова должен находиться маяк, поскольку в проливе Кларенс ходят суда.
23 февраля супруги снова покидают свой лагерь и направляются в глубь острова. И снова сплошной стеной встают на их пути мангровые заросли, за ними — широкая река и, наконец, кажущиеся бесконечными болота и топи, кишащие змеями и прочей нечистью. Преодолевая болота, Бурданам нередко приходилось продвигаться по пояс, а то и по шею в иле. Уже возвращаясь после двухсуточного, неимоверно трудного и неудачного похода к лагерю, в стремительно несшей отливные воды реке едва не утонула Жозе — она попала в водоворот. А тут еще, как назло, на ее ранах развязались бинты и намертво опутали ноги. Ценой огромных усилий и риска Анри удалось спасти жену.
Как Бурданы ни старались экономить свои скудные съестные запасы, после месяца робинзонады — а в том, что это робинзонада, сомневаться больше не приходилось — они кончились. Пришлось искать съедобных моллюсков. Поскольку в этих местах даже крабы почему-то не водились, жестокий голод вынудил Анри, который в жизни не обидел букашку, заняться охотой. Охотник из него, как и следовало ожидать, получился плохой.
Страх неумолимо приближающейся голодной смерти заставляет Анри собрать остаток сил и еще раз отправиться на поиски прохода к южному побережью острова. Эта вылазка едва не стоила ему жизни: он чуть было не утонул в какой-то реке. Выбиваясь из последних сил, он вернулся к лагерю. С мыслью о том, чтобы пробраться к южному берегу, пришлось распрощаться.
Оставалась последняя возможность: соорудить плот и попытаться выйти на нем в море, чтобы затем, обогнув остров, добираться до судоходных путей. 17 марта — первая и последняя охотничья удача Анри: своим крошечным карабином ему удалось подстрелить неизвестно откуда взявшегося кенгуренка. Его мяса хватило на два дня.
Восстановив немного силы, Анри принялся за постройку плота. К сожалению, стволы двух необыкновенно твердых мангров, на повалку и очистку которых ушло несколько дней и почти все силы, утонули в воде. Пришлось срубить мачты «Синга Бетины» и отодрать от нее кое-какие доски. Через несколько дней плот, неуклюжий и не очень надежный, был готов. Он имел мачту с парусом и рулевое весло.
Накануне отплытия на одном из обнажившихся рифов Анри удалось найти несколько больших устриц. Это позволило робинзонам кое-как утолить голод. На следующий день, погрузив все самое ценное и необходимое на плот и оставив на берегу на всякий случай бутылку с прощальным письмом, Бурданы с началом отлива вышли в море. Они предполагали днем плыть вдоль берега к югу, а к ночи приставать к острову, на котором можно будет ночевать и добывать какую-нибудь пищу.
Получилось же все иначе. Уже на второй день плавания ветер и отлив снесли плот в открытое море. Если учесть, что на плоту имелось лишь 20 литров пресной воды и ни крошки съестного, а до оживленных судоходных трасс было не меньше 100 миль, то становится очевидным, что Бурданов ожидала неминуемая смерть если не от голода и истощения, то от первого же шторма. А тут еще начал медленно, но неуклонно погружаться в воду плот. Уже через два дня над ее поверхностью возвышался один ящик, на котором еще можно было кое-как сидеть вдвоем. На третий день и ящик оказался под водой. В довершение всех бед невыносимые муки причиняли разъедаемые соленой морской водой раны на ногах.
А на море по-прежнему не было видно ни одного судна. И только к концу четвертого дня, когда Анри и Жозе, приготовившись к самому худшему, попрощались друг с другом, на горизонте показалась шхуна. Но тут оказалось, что все сигнальные ракеты успели безнадежно отсыреть. К счастью, остались более-менее сухими две дымовые шашки. Несмотря на вечерние сумерки, с удалявшейся шхуны заметили внезапно появившееся на поверхности моря розовое облачко дыма…
Мы уже знаем, что в «добрые» старые времена робинзонами становились не только по причине кораблекрушений. Случалось, и довольно часто, что моряков оставляли на необитаемом острове в наказание за ту или иную провинность. Вспомним пятерых матросов с «Бечелес Делайт» или несчастного Джеймса Холборна. А в наши дни? Встречаются ли в наши дни робинзоны, ставшие таковыми не по вине кораблекрушения, а по воле людей? Да, встречаются. Вот один из таких случаев.
Еще не так давно те из советских моряков, кому доводилось заходить на Фолклендские острова, были приятно удивлены, встретившись с высоким жилистым стариком с большими, похожими на клешни руками, продолговатым обветренным лицом, крупным носом и по-детски голубыми глазами. Но не только запоминавшейся внешностью и выдержанным характером привлекал этот человек наших моряков. Их поражала неожиданная в этих краях русская речь, протяжная и окающая, характерная для мурманчан и архангельских поморов. Это тем более удивительно, что по происхождению он был норвежец — его звали Микал Мартинсен. Как же случилось, что норвежец, владеющий русским языком, стал жителем находящихся на самом краю света Фолклендских островов?
В начале нашего века в Мурманск из Норвегии приехала в поисках заработка молодая семья Мартинсенов. Глава семьи и занялся зверобойным промыслом. Здесь, в Мурманске, у четы Мартинсенов родились двое мальчиков: Мариус и Микал. Закончив русскую школу, братья, следуя примеру отца, какое-то время плавали на советской зверобойной шхуне. В начале 20-х годов всем иностранцам, не имеющим советского гражданства, было предложено покинуть Советскую Россию. В Норвегии, куда вернулись Мартинсены, Мариусу и Микалу удалось наняться на китобойную флотилию. Вскоре Микалу повезло: он сумел сдать экзамен на штурмана дальнего плавания. Старший брат пошел еще дальше: в 1934 году он стал капитаном-гарпунером, что было пределом мечтания каждого норвежского китобоя. Хотя бы потому, что капитаны-гарпунеры зарабатывали больше всех в норвежском морском флоте. Когда Мариусу доверили китобойное судно, он взял к себе старшим помощником Микала. Мариус надеялся, что с его помощью младший брат тоже сможет стать капитаном.
Для этого необходимо было наплавать определенный срок в должности старшего помощника и перечислить в кассу Союза гарпунеров взнос, равный полугодовому заработку. Ну и, разумеется, надо было отлично стрелять: десятью выстрелами загарпунить десять китов. Один промах — и экзамен переносится на следующий год. Вся практическая тренировка сводилась к тому, что перед экзаменом претенденту на звание гарпунера предоставлялось пять тренировочных выстрелов. Так получилось, что вместе с Микалом экзамен должен был держать некий Вильям Паулсен, личность крайне неприятная, которого ненавидела едва ли не вся флотилия. Внешне безгрешный святоша — он и в самом деле выполнял на судне обязанности священника, — в душе он был настоящий Иуда. Но Паулсен был родственником главного штурмана флотилии, поэтому волей-неволей всем приходилось его терпеть. Он и к экзамену, не имея на то права, поскольку не был старшим помощником капитана, был допущен только благодаря высокопоставленному родственнику. Таким образом экзамен превращался в соревнование между Микалом и Паулсеном, ибо только победитель мог рассчитывать, что в следующем сезоне ему доверят судно.
День, на который был назначен экзамен, выдался спокойным. Повсюду до самого горизонта вздымались из воды фонтанчики — будто по заказу вокруг судна собралось много китов. Лучшего для сдачи экзамена дня и желать не приходилось.
Обычно, когда экзамен сдавали двое, то очередность стрельбы определялась с помощью жребия. Но Паулсен, пользуясь своим особым положением на судне, настоял на том, что первым стрелять будет он. Мартинсенам пришлось пойти на уступку. Однако, вместе того чтобы сразу приступить к стрельбе, Паулсен опустился перед пушкой на колени и принялся шептать молитвы. А поскольку молитв он знал много — недаром был внештатным священником, — то его общение с всевышним могло затянуться не на один час. Все, кто находился на палубе, начали догадываться, что Паулсен делает это с умыслом, стараясь не оставить времени для стрельбы Мартинсену. Авось, завтра разыграется шторм и тот не сможет метко стрелять. Понял хитрость своего соперника и Микал. Он потребовал провести жеребьевку. Паулсену пришлось стать к пушке. Хоть он и заручился поддержкой всевышнего, особой уверенности в его действиях не чувствовалось. На третьем зачетном выстреле он сделал промах…
Место у пушки занимает Мартинсен-младший. Первый выстрел удачный: он загарпунивает огромного кита. К несчастью, загарпуненный кашалот оказался самкой, рядом с которой находился самец. Разгневанный супруг ринулся на судно в атаку и после двух мощных ударов хвостом по днищу сломал винт. Мариус Мартинсен вынужден был отвести судно на остров Южная Георгия, где был судоремонтный завод. Экзамен пришлось отложить до следующего года.
В следующем году история повторилась: Паулсен снова промахнулся на третьем выстреле, а Микал хоть и загарпунил 10 китов, восьмого ему не засчитали, так как он не попал ему в сердце.
Проходит год. Снова экзамен, и снова кандидатам в гарпунеры не везет: гарпун Паулсена летит мимо на седьмом выстреле, а гарпун Мартинсена хоть и попадает в крупного блювала, но не туда, куда следует. Он вонзается в спину, и разъяренный гигант тянет судно на подводные айсберги. Мало того, гарпунный линь накручивается на винт, и судно теряет ход. В конце концов обессилевшего кита удается с помощью машины и кормового шпиля подтянуть к судну. Однако кит Мартинсену не засчитывается.
Четвертый сезон также оказался неудачным: Паулсен снова промахнулся, Микал же все три дня, отведенных для экзамена, провалялся в постели с температурой 40°.
Наступил пятый сезон. И снова, как и прежде, Паулсен и Мартинсен сдают экзамен вместе. На сей раз первым стреляет Микал, а его многолетний соперник готовит ему пушку.
Здесь необходимо пояснить, что согласно неписаному закону сдающий экзамен не мог заряжать сам себе пушку. Обычно это делал капитан-гарпунер. Когда же экзаменующихся было двое, то стрелявшему заряжал пушку тот, кто был свободен от стрельбы.
Первые шесть выстрелов точны. Седьмой удачен вдвойне: едва Микал нажал на гашетку пушки, как перед китом, в которого он целился и который оказался самкой, из воды выскочил детеныш, и гарпун, прошив его насквозь, вонзился в туловище матери. Выстрел огорчил Ми-кала (жаль было малыша) и одновременно обрадовал (два кита на одном лине страховали его в случае неудачного выстрела). Даже промахнись он раз из оставшихся трех выстрелов, все равно ему будут засчитаны 10 китов.
Восьмой выстрел был таким же точным, как и предыдущие. Это видели все, кто находился на палубе. Но странное дело — гарпун не вонзается в кита, а рикошетит, будто кит вовсе не кит, а резиновое чучело.
Девятым выстрелом Микал все-таки гарпунит того же кита, от которого отскочил предыдущий гарпун. Значит, никакой он не резиновый, подумалось Микалу, а самый обыкновенный.
Остается последний, десятый, выстрел. Долгие годы терпеливо и упорно шел к этому решающему выстрелу Микал Мартинсен. Решалась судьба человека. В случае удачи Микал становился капитаном-гарпунером. А это — почет, деньги, вилла. Каждый норвежский гарпунер имеет виллу. Так заведено. Тогда он сможет наконец жениться на Трети — у старого Карлсена язык не повернется сказать, что Микал не достоин его дочери.
На палубу высыпала вся команда китобоя, кроме машиниста. Всем хотелось видеть рождение нового капитана-гарпунера. В том, что Микал им станет, никто не сомневался. Согласно традиции боцман Олсен, благословляя Микала на его последний выстрел, разбил о пушку бутылку с шампанским.
— Прямо по курсу кит! — кричит возбужденно наблюдатель.
Микал дает команду «тихий ход» и становится к пушке. Команда замирает в ожидании. Через минуту над притихшим океаном гремит выстрел. Гарпун летит точно в цель и… снова рикошетит. Он отскакивает от кита, плюхается в воду и там, в воде, взрывается его граната. Микал замирает в оцепенении…
Внезапная мысль возвращает его к действительности: почему два рикошета? Страшная догадка пронзает сознание Микала. Дрожащими руками он торопливо выбирает линь, одним рывком выбрасывает на палубу пятипудовый гарпун и, склонившись над ним, долго и тупо смотрит на номер. Смотрит и не может поверить: среди десяти гарпунов, отобранных им утром для зачетной стрельбы, гарпуна с номером 243 не было. Сомнений больше нет — два гарпуна ему подменил Паулсен. Он взял их из ящика, куда складывают использованные гарпуны с погнувшимся оперением.
Микал медленно выпрямляется и так же медленно подходит к Паулсену, который, не скрывая зловредной усмешки, стоит у фальшборта. Нет, Микал вовсе не желал своему многолетнему сопернику смерти. Он хотел лишь дать ему хорошую пощечину. Но обида и гнев были настолько велики, что когда он замахнулся, то на какой-то миг потерял над собой контроль. Сокрушительный удар пришелся Паулсену в челюсть. Взмахнув руками, Паулсен перелетел через фальшборт и, потеряв, видимо, сознание, камнем пошел ко дну…
Суда как такового на норвежских китобойных флотилиях, по восемь-девять месяцев бороздивших омывающие Антарктику воды, не было. Судили сами моряки. Команда выбирала судью и присяжных, и те, как умели, вершили суд. Суд был простой и скорый. Убийцу, приговоренного к смертной казни, обычно тут же, не тратя попусту времени, связывали по рукам и ногам и бросали за борт. Если же в действиях убийцы находили смягчающие обстоятельства, как это было с Микалом, его высаживали на необитаемый остров.
В действиях же Микала как присяжные, так и судьи нашли более чем смягчающие обстоятельства. Его полностью оправдали. Более того, они просили Мариуса Мартинсена сообщить на флагманское судно, что Паулсен по неосторожности сам упал за борт. Как ни заманчиво было такое предложение, Мариус отклонил его. Да и мог ли он поступить иначе, когда не было никакой гарантии, что рано или поздно тайное станет явным? Достаточно кому-нибудь обмолвиться неосторожным словом, и о поступке Микала станет известно всей флотилии. Дальнейшее предвидеть нетрудно: Микала пересадят на флагман, судят по-новому и наверняка казнят. Самым разумным было высадить Микала на необитаемый остров, а потом сообщить о случившемся.
В те дни судно Мариуса вело промысел в проливе Дрейка. Микала решено было высадить на Эстадосе, голом каменистом острове, являющемся как бы продолжением Огненной Земли. Помимо различных мелочей, необходимых для жизни на острове, Микалу дали кое-какую одежду про запас, топор, охотничье ружье и к нему — два мешочка пороха и патроны.
Тяжело переживавший всю эту историю Мариус, согласно все тем же неписаным китобойным законам, не смог даже попрощаться с братом. Уже будучи на острове, Микал обнаружил в одном из мешочков с порохом записку Мариуса. В ней старший брат извинялся за то, что капитанская должность не позволила ему по-родственному попрощаться. Он обещал Микалу поехать в Ливерпуль к своему старому приятелю капитану Джонсону с просьбой, чтобы тот в следующем сезоне подошел на своем китобое к Эстадосу и забрал Микала. Когда это сделают не норвежцы, то будет считаться, что Микалу повезло, и все его грехи будут прощены.
Так Микал Мартинсен стал робинзоном. Это случилось в 1939 году.
И потекли один за другим скучные однообразные дни. Поначалу Микал особо не убивался. Год — не такой уж большой срок, можно и потерпеть. Другие не столько жили в одиночестве — и ничего…
Очень скоро съестные припасы, оставленные эстадосскому робинзону его товарищами, кончились. Пришло время позаботиться о пище. К счастью, Микал обнаружил на острове тюленье лежбище. Тюлени дали ему одежду (шкуры), питание (мясо) и топливо (жир и кости). На топливо шли и кости китов, которые часто выбрасывало на берег море. Иногда ему удавалось поймать на петлю какую-нибудь птицу. Птичьи яйца также входили в рацион Микала, хотя сбор их был делом опасным — птицы обычно гнездились в малодоступных местах на скалах. Когда море бывало спокойным, Микал ловил своей примитивной удочкой рыбу. Соль ему заменяла морская вода. Дикая салера давала так необходимые организму витамины. На первых порах эстадосский робинзон жил в шалаше, сделанном из китовых ребер и тюленьих шкур.
А время между тем шло. Наступил новый китобойный сезон. Микал с нетерпением ждал, когда за ним придет судно Джонсона, и часами до рези в глазах всматривался в горизонт. Мариус слово свое сдержит, за ним обязательно придут…
Но минул год одиночества Микала, кончился промысловый сезон, а у берегов Эстадоса так и не появилось ни одно судно. Микал Понял, что с Мариусом что-то случилось. А это значит, что жить ему здесь придется неизвестно сколько. Возможно, долго. Словом, надо быть готовым ко всему…
Понимая, что только постоянная работа может спасти его от тоски и отчаяния, за которыми всегда маячит смерть, Микал принимается за постройку каменного дома. Теперь ежедневной утра и до позднего вечера он весь в работе: заготавливает и готовит пищу, собирает топливо, таскает и разбивает на нужные куски камни, возводит дом — некогда и дух перевести. Когда же дом окончен и работы поубавилось, Микал начинает переделывать его заново. В дождливые дни, когда приходится сидеть дома, он чинит старую и шьет новую одежду (нитками ему служат тюленьи жилы, а иголкой — пингвинья косточка) или вырезает из китовых ребер фигурки зверюшек и птиц. Вечерами, ложась спать, он думает о родителях и мысленно ведет нескончаемые разговоры с любимой Трети, мечтая о том дне, когда они встретятся…
Прошло семь долгих лет, и за все это время ни одно судно не показалось вблизи острова. И не было никакой больше уверенности, что оно когда-нибудь появится здесь. Микал стал свыкаться с мыслью, что он обречен жить в одиночестве на этом мрачном острове до конца своих дней.
Возможно, так оно и было бы, если бы однажды штормовое море не выбросило на берег несколько спутанных колючей проволокой бревен. Надо думать, это была часть разрушенного ураганом ограждения печально известной тюрьмы аргентинского города Ушуай, расположенного на Огненной Земле. Эта тюрьма находится на скалистом берегу моря. Если это действительно так, то ограждение одной тюрьмы помогло Микалу покинуть другую — остров Эстадос. Наш робинзон соорудил из этих бревен плот, поставил на нем небольшую мачту, сшил из тюленьих шкур парус и, выждав подходящую погоду, пустился в опасное плавание.
Мартинсен намеревался добраться до Огненной Земли, до которой было ближе всего, но когда он отплыл от острова на довольно приличное расстояние, ветер внезапно переменился, и плот понесло в северо-восточном направлении. Прошло много дней, прежде чем его прибило к острову Восточный Фолкленд. Губернатор Фолкленд, узнав о мытарствах Мартинсена, распорядился выдать ему одежду и предоставить жилье. В свою очередь, местная газета выплатила небольшой гонорар за серию очерков о его робинзонаде.
Там, на Фолклендах, Мартинсен впервые узнал, что совсем недавно в мире закончилась невиданная дотоле война, и только теперь понял, почему за семь лет не увидел ни одного торгового и китобойного судна — людям было не до торговли и китов.
Микал написал на родину сразу несколько писем, но ответ, да и то спустя восемь месяцев, получил лишь один — от старого боцмана Олсена. Вот что он узнал из этого письма.
Когда флотилия вернулась домой, в Европе началась война. Вскоре Норвегия была оккупирована немцами, и выехать из нее не было никакой возможности. Понятно, что Мариус не смог встретиться с капитаном Джонсоном. Но даже если бы он и попал каким-то образом в Англию и переговорил со своим приятелем, это ничего бы не изменило: Англия тоже воевала, и ее китобойные суда были заняты другой работой. Вскоре Мариус примкнул к норвежскому движению Сопротивления, ведшему вооруженную борьбу против оккупантов. В 1944 году, за несколько недель до освобождения города Бергена, в котором жили Мартинсены, гестаповцы схватили его и казнили. Родители, не перенеся потери двух сыновей — Микала они считали также погибшим, — почти одновременно умерли. Да и Трети, о которой столько думал одинокими вечерами Микал, уже не ждала его. Она вышла замуж за другого. Такие вот нерадостные новости сообщил Мартинсену старый боцман Олсен…
И Микал, хорошенько поразмыслив, решил, что возвращаться туда, где тебя никто не ждет, нет смысла. Так вот и остался он на Фолклендах.
Читали ли вы о русских робинзонах? Скорее всего нет. А ведь такие книги были! Даже две. Имеются в виду книги «Приключения четырех российских матросов, к острову Шпицбергену бурею принесенных» Ле Руа и «Русский Робинзон» Сергея Турбина. Первая была издана во второй половине XVIII столетия, вторая — в прошлом веке, и обе давно стали библиографической редкостью. К первой мы вернемся чуть позже, а о второй скажем несколько слов сейчас.
В повести Турбина рассказывается о Васе Федорове, подростке-поморе, который, плывя однажды на карбасе с Соловков, был застигнут в пути штормом и выброшен на один из необитаемых островов Белого моря. Его карбас, естественно, затонул. Чтобы не очень осложнять Васе жизнь, автор повести сделал остров богатым на всякую живность. Там водилось много уток — следовательно, не было недостатка в мясе и яйцах, а речка кишела рыбой. Даже пещера, и та нашлась. В ней не замедлил поселиться Вася Федоров. Постель он устроил из птичьего пуха. Был на острове и теплый ручей, благодаря которому Вася всегда был обеспечен так необходимой в условиях северной зимы горячей водой.
С горячим ручьем автор явно переборщил. И вообще, на протяжении всего повествования он делает все возможное и невозможное, чтобы жилось Васе на необитаемом острове хорошо и спокойно и даже с некоторым комфортом. Так, едва юному робинзону понадобилась кое-какая посуда, как он тут же находит оставленную промысловиками хижину, а в ней — посуду и даже кое-что из одежды.
Словом, книга Турбина была от начала до конца надуманной, являлась слабым подражанием Даниелю Дефо, и не удивительно, что она давно забыта.
Итак, книги о робинзонах в русской литературе были. А были ли у русских свои робинзоны? Да, были. И много. И робинзонить им в отличие от их заморских коллег приходилось не в теплых морях с богатыми растительностью островами, а в суровых и трудных условиях Севера. Да и надежды на спасение у русских робинзонов было поменьше: в старые времена судоходство в северных морях не было регулярным, корабли ходили от случая к случаю.
В 1743 году богатый мезенский купец Окладников снарядил один из своих кораблей на моржовый промысел к Великому Буруну (так в то время русские поморы называли западную часть Шпицбергена). Старшим на судно был нанят опытный кормчий Алексей Химков. Пристать к берегу в назначенном месте не удалось из-за разыгравшейся бури и сильного движения льдов. Химкову пришлось вести судно к Малому Буруну (ныне остров Эдж). Но и там не удалось подойти к берегу: мешали все те же льды. Дальше — хуже. Вскоре судно и вовсе оказалось в ледовом плену. Плен обещал быть долгим — льды прочно сковали судно, и Химков с товарищами, зная, что где-то неподалеку на острове должна находиться построенная их земляками хижина, решили оставить на время корабль, переселиться на сушу и, не теряя попусту времени, заняться охотой. Но прежде необходимо было отыскать хижину. На ее поиски отправились сам Химков, его 15-летний племянник Иван Химков и двое охотников: Степан Шарапов и Федор Веригин. С собой они взяли одно ружье с 12 зарядами, топор, нож, маленький котелок, кресало с трутом, 20 фунтов муки и, конечно, курительный табак. Запас, как видим, не ахти какой.
Только к концу дня смогли они добраться до берега. Еще какое-то время ушло на то, чтобы отыскать хижину. В ней они и заночевали. Каково же было их удивление, когда, придя утром на берег, они не увидели ни льдов, ни своего корабля с остальной командой. Лишь одна сплошная вода чернела до самого горизонта. Такую вот скверную шутку сыграл с охотниками сорвавшийся ночью ветер: отогнал от острова льды, а вместе с ними и корабль. Позже выяснится, что судно с людьми затонуло.
Рассчитывать на то, что в скором времени их подберет какое-нибудь судно, не приходилось. Оставалось одно: готовиться к зимовке. Для начала северные робинзоны отремонтировали и, как могли, утеплили жилье. Затем запаслись топливом, благо, на берегу всегда можно было найти выброшенные морем щепки, доски и даже стволы деревьев. Потом приступили к заготовке мяса. Двенадцатью имевшимися у них зарядами им удалось подстрелить двенадцать оленей. Добытого мяса могло хватить на многие месяцы, однако Химков и его товарищи и не подумали наслаждаться вынужденным бездельем. Как поморы, они не могли не знать, что в условиях, в которых они очутились, спасти их может только работа и постоянное движение. Поэтому было решено продолжать охоту. Но для охоты необходимо хоть какое-нибудь оружие. За оружием дело не стало. Недаром говорится, что голь на выдумки хитра. Из гвоздей, которые понавыдергивали охотники из найденных на берегу досок, получились неплохие наконечники. Их прикрепили ремешками из оленьей кожи к концам длинных жердей. С таким оружием можно было на белых медведей ходить, что охотники и делали. Из прибитых к берегу упругих еловых веток и оленьих жил сделали луки. С ними охотились на оленей. Самодельными капканами ловили песцов. Для ловли рыбы, которой были богаты прибрежные воды, сшили из оленьих шкур большой, вроде невода, мешок. Летом, когда к острову слеталось множество птиц, заготавливали птичье мясо. Вместо поизносившейся одежды сшили новую, из звериных шкур. Соль вываривали из морской воды.
Кому, как не жителям Севера, знать, что их злейшим врагом является не мороз, не снег и не стужа, а… цинга. Эта страшная болезнь, унесшая многие тысячи человеческих жизней, возникает от нехватки в человеческом организме витаминов, в особенности витамина С. Чтобы не заболеть цингой, охотники старались побольше есть сырого мяса, свежего и мороженого, пили теплую оленью кровь и постоянно употребляли в пищу растущую на острове так называемую ложечную траву. Чтобы иметь траву и зимой, летом ее квасили. В свободное от работы время северные робинзоны совершали многокилометровые прогулки.
И все же зимой 1748 года один из четверых, Федор Веригин, умер от цинги. Но умер он не потому, что был послабее других, а потому, что был ленивее других: мало двигался и постоянно увиливал от работы. К тому же он отказывался пить оленью кровь. Словом, если кто и виноват в смерти Веригина, так это он сам.
Шесть лет и три месяца прожили поморы на необитаемом арктическом острове. И только летом 1749 года их подобрал корабль, которым командовал А. Корнилов. Корабль этот чисто случайно оказался у Малого Буруна. Надо сказать, что Корнилову пришлось задержаться у острова значительно дольше, чем это было необходимо, для того, чтобы снять с него робинзонов. Оказалось, что, кроме самих робинзонов, на судно надо перевезти 50 пудов оленьего жира, 210 оленьих и медвежьих шкур и более 200 шкурок песца. Что ни говори, а арктические робинзоны даром времени не теряли.
Когда весть о мытарствах российских поморов дошла до столицы, фаворит императрицы Елизаветы Петровны граф П. И. Шувалов поручил своему гувернеру французу Ле Руа, обладавшему кое-какими литературными способностями, написать о Химкове и его спутниках книгу. Такая книга (точнее, книжица, поскольку была маленькой, всего в какой-нибудь десяток страниц) была вскоре написана. Называлась она, как вы помните, «Приключения четырех российских матросов, к острову Шпицбергену бурею принесенных» и сначала была издана на французском и немецком языках, а в 1772 году — и на русском.
А вот еще один пример русской робинзонады.
В ночь на 27 апреля 1771 года в Большерецком остроге на Камчатке вспыхнул мятеж. Руководил бунтовщиками Мауриций Беневский — польский конфедерат, полковник, сосланный на Камчатку за участие в освободительной войне польского народа против России, личность яркая и незаурядная. Бунт был настолько неожиданным и даже нелепым — бежать-то из острога было некуда, что семьдесят вооруженных стражников без боя сдались девяти десяткам безоружных ссыльных.
В числе бунтовщиков оказался и Герасим Измайлов — молодой, но уже достаточно опытный мореход. Незадолго перед этим он принимал участие в нескольких исследовательских экспедициях к берегам Чукотки и Аляски. Трудно сказать, что заставило Измайлова, который не был ссыльным, примкнуть к Беневскому. Не исключено, что Беневский увез с собой Измайлова силой. Дело в том, что одно время Герасим плавал на «Св. Екатерине» учеником штурмана, а Беневскому, который задумал бегство в Европу морским путем, нужен был человек, смыслящий в штурманском деле. Как бы там ни было, но когда 2 мая 1771 года захваченный бунтовщиками галиот «Св. Петр» покинул берега Камчатки, на его борту находился и Герасим Измайлов.
Направляясь к югу, судно шло вдоль Курильской гряды. У острова Марикану (Симушир) Беневский велел пристать к берегу. На острове беглецы пробыли около десяти дней, заготавливая для дальнего пути провизию. Пекли хлеб, сушили сухари, охотились на морского зверя, запасались водой.
Здесь, на Марикану, Измайлов и несколько его друзей-моряков и камчадалов — больше десятка человек — сговорились захватить судно, вернуться в Болыперецк и просить у властей помилования. Однако их попытка завладеть «Св. Петром» окончилась неудачей. Среди сообщников Измайлова нашелся предатель, матрос Андреянов, который донес о готовящемся побеге Беневскому. Разгневанный вожак бунтовщиков хотел было тут же казнить непокорных, но, поостыв, приказал отстегать их плетьми. Вдобавок к этому Измайлова и камчадала Поранчина с женой, самых строптивых из заговорщиков, Беневский велел оставить на острове. По свидетельству очевидца, канцеляриста Рюмина, «на пропитание им дано несколько ржаного провианта». Хорошо понимая, что на острове их ожидает неминуемая смерть, если не от голода, так от цинги, Измайлов и камчадалы согласны были плыть дальше и просили не оставлять их одних, но Беневский был неумолим.
Когда «Св. Петр» ушел, Измайлов и Поранчины решили обследовать свои «владения». Надо было подыскать подходящее для жилья место и позаботиться о пище. Какова же была их радость, когда неожиданно для себя они встретили на острове земляков-зверобоев.
И тут в истории с Измайловым новая загадочная неожиданность: спустя несколько дней охотники покидают Марикану, взяв с собой камчадала и его жену и оставив Измайлова. Оставив одного, на верную погибель. О причинах столь странного поступка зверобоев остается лишь строить предположения.
Целый год пришлось Измайлову прожить на пустынном необитаемом острове. Все это время он питался лишь «морскими ракушками, капустою и кореньями», а от холода и непогоды укрывался в пещере. Бедолагу, отощавшего и совершенно обессилевшего, снял с острова купец-мореход Никонов, который на собственном судне возвращался с острова Уруп к себе домой на Камчатку.
Однако на этом злоключения Герасима Измайлова не кончились. Как участника бунта Беневского его под стражей препроводили в Иркутск, где находилась резиденция царского наместника в Сибири. Там его долго и с пристрастием допрашивали в следственной комиссии. И только убедившись в полной его невиновности, чему в немалой степени способствовали оставшиеся на спине после экзекуции на «Св. Петре» рубцы от плетей, Измайлова отпустили с миром.
Возвратившись на Камчатку, Измайлов снова нанялся на морскую службу. Он принимал участие во многих морских экспедициях по исследованию неизвестных земель в северных широтах. Некоторыми руководил сам. Одно время ему довелось служить под началом самого «Колумба российского» — Григория Шелихова. А в 1778 году на острове Уналашка Измайлов встречался и подолгу беседовал с самим Джеймсом Куком. В своем отчете о третьем кругосветном плавании на кораблях «Резолюшн» и «Дискавери» знаменитый английский мореплаватель с большой похвалой отзывался о бывшем Робинзоне острова Марикану.
Много неясного и в робинзонаде еще одного русского, Якова Мынькова.
Началось все с того, что летом 1805 года на остров Берйнга (Командорские острова в Беринговом море) была высажена артель зверобоев из 11 человек. Спустя какое-то время артель решила перебраться на соседний остров Медный. Но отправилась туда не вся артель, а всего лишь 10 человек. Одиннадцатый, Яков Мыньков, остался на острове Беринга. Остался для того, чтобы стеречь заготовленные уже 600 шкурок песца.
Вот тут-то и начинаются загадки. Прежде всего, почему именно Мыньков? Возможно, охотники бросили жребий, И ему просто не повезло? Или таким способом его наказали за какой-нибудь неблаговидный поступок? Не исключено, что из-за натянутости отношений с товарищами Мыньков сам напросился в сторожа.
А вот и другая загадка. Оставляя своего дружка на необитаемом острове, охотники неизвестно почему не оставили ему ничего из утвари и почти ничего из продуктов питания. То ли у них ничего этого не было, то ли сделали это намеренно, дабы еще больше ужесточить наказание (если это действительно было наказание). А как объяснить тот факт, что ему не оставили даже кресала для высекания огня? Ему дали один лишь «худой», по выражению самого Мынькова, топор.
И наконец, третья загадка. Покидая Мынькова на острове Беринга, его товарищи обещали вернуться за ним самое малое через год. Но проходит год, второй, третий, а о Мынькове будто забыли…
О том, как жилось Мынькову на острове Беринга, мы узнаем из его же рассказа (рассказ робинзона записал штурман Иван Васильев — здесь и дальше приведены выдержки из этих записок): «В том месте, где меня оставили, мало было способов для пропитания, и для того я перешел на другую сторону острова и расположился жить при реке, в которой было много рыбы. На зиму опять возвратился на прежнее место, где нашел весь промысел песцов, оставленный мною в юрте и уже испортившийся. Я об этом не жалел, я думал только о своем спасении».
Выжить в условиях, в каких оказался охотник, было делом непростым. «…Я горько плакался о своей бедной участи, оставленный всем светом на пустом острове, без пищи, без платья, без всякой помощи! — жаловался впоследствии Мыньков Васильеву. — Что было бы со мною, если бы я сделался болен? Пришлось бы умереть собственною смертию».
И без того незавидное положение Мынькова усугублялось тем, что у него не было огня, без которого и дня невозможно прожить на Севере, а тем более зимой. «Надлежало подумать, как достать огня, в котором я имел нужду и для варения пищи, и для согревания себя от стужи. Долго не придумывал я способа: наконец вспомнил, что у меня, к счастью, была бритва. Нашел кремень, древесную губку от тальника, растущего на острове, и мне удалось высечь огонь. В жизнь мою ничему так не радовался, как тогда».
По целым дням приходилось Мынькову бродить по острову в поисках пищи. Летом он собирал морошку, ягоды карликовой рябины, грибы и птичьи яйца.
Ловил самодельной удочкой, крючок для которой сделал из гвоздя, рыбу. Не забывал и о зиме: закапывал в снежные сугробы, служившие ему холодильником, рыбу, ягоды, грибы и яйца, а тушки птиц коптил. Запоминал места, где росла шикша, и зимой откапывал эти ягоды из-под снега и ел их свежими или варил в тюленьем жиру. Мертвых тюленей, нерп и даже изредка китов прибивало к берегу волной.
И все же зимой Мынькову приходилось очень туго. Не было свежей пищи. Вода в реке замерзала. Юрту и все тропинки заносило снегом, и всякий раз приходилось расчищать проходы. Не прошло и двух лет, как порвалась обувь и одежда. Мыньков сшил новую из шкурок песцов и котиков.
И только весной 1812 года, заметив на берегу стоящую лесину с привязанной к ней шкурой нерпы, к острову пристал бриг «Новая Финляндия». Вот что писал о встрече с дальневосточным робинзоном штурман брига Иван Васильев: «Через час посланные привезли того человека на судно. Надобно быть свидетелем его удивления, восторга и благодарности, чтобы описать сие. Долго он не мог промолвить ни слова и только проливал слезы на коленях, подняв руки к небу. Первые его слова были: «Слава Богу, что до меня милостив! Я думал, что меня совсем здесь бросили и забыли навсегда!» Долго он горько жаловался на свою судьбу».
А вот пример современной полярной робинзонады. Дело было недавно, в 1988 году. Житель арктического поселка Варандей, что в Ненецком национальном округе, Петр Тайбарея решил свое 36-летие отметить не за столом, а как подобает настоящему помору — в открытом море на рыбной ловле. Чтобы не скучать одному, он пригласил с собой своего приятеля С. Лагейского. На моторной лодке они ушли за добрую сотню километров к устью речки Черной. Когда возвращались назад, было это уже ночью, разыгрался шторм. Пять дней и ночей носило лодку, у которой вышел из строя мотор и сломался руль, по беснующемуся морю. А тут еще собачий холод — температура воздуха стояла на нулевой отметке. Но хуже всего было то, что у друзей не оказалось ни крошки съестного, ни глотка воды. Лишь на пятые сутки лодку прибило к пустынному берегу. Лагейский настолько обессилел, что уже не мог двигаться. Через несколько часов он умер от переохлаждения и голода.
А для Тайбареи начались новые испытания. В поисках пищи он долго бродил по берегу, пока не наткнулся на полуразвалившуюся заброшенную избушку. Он нашел там несколько сухих заплесневелых булок и полбанки жира. Чтобы как можно дольше растянуть эти более чем скудные припасы, Петр установил жесткую экономию — старался есть как можно меньше. Вспомнив прочитанную в детстве книгу Даниеля Дефо, он, как и Робинзон, стал вести отсчет времени, делая ежедневно зарубки на дверном косяке. А еще постоянно, днем и ночью, жег на берегу костер…
На тридцатые сутки дым от костра заметили с проходившего мимо танкера, и едва живой Петр Тайбарея был снова среди людей.
Но это все проделки коварного Севера. А вот спросите любого человека: «Могут ли быть в Средней Азии робинзоны?» — и вы наверняка услышите в ответ: «Откуда? Что, здесь Тихий океан? Это там раздолье для робинзонов — островов столько, что в глазах от них рябит, когда смотришь на карту этого океана. Говорят, одна только Индонезия расположена на 12 тысячах островов, из которых заселены не больше 3 тысяч».
А между тем…
Поделиться книгой: