Русские суеверия

«В бане ребенка до пяти лет не оставляли: „хозяин“ оменивает. Этих возьмет, а своих положит. У двоих оменены – был опыт. Таки некрасивы: задразнятся, куки́шки поставят. Прежде бабки-то мыли. Унесешь ребенка в байну, а бабка придет мыть» (мурм.).

Не столь опасное, порой доброжелательное существо, обитающее в бане, – «чудесная повитуха», банная матушка, бабушка. Она «лечит от всех болезней» и первой обмывает новорожденного (волог., перм.).

Неоднозначному толкованию образа и действий банного хозяина соответствует двойственное восприятие самой бани. «Бани совершенно считаются нечистыми зданиями. Но ходить в баню мыться должен всякий. Кто не моется в них, тот не считается добрым человеком. В бане не бывает икон и не делается крестов. С крестом и поясом не ходят в баню…» (арханг.) 〈Ефименко, 1877〉. Традиционно в крестьянском обиходе баня – место нечистое, опасное. В то же время «переходное», очищающее пространство бани необходимо: в ней смывается не только грязь, но и болезни, грехи; человек «возрождается» для новой, чистой жизни.

Житие Юлиании Лазаревской (начало XVII в.) повествует о «сильном море на людей» в земле Муромской, когда блаженная Юлиания, «тайно от свекра и свекрови, зараженных многих своими руками в бани обмывая исцеляла». Изображения бань и парящихся в них людей нередки в миниатюрах синодиков XVI и XVII вв. 〈Высоцкий, 1911〉. На протяжении веков главное в лечении «болезней горячечных, простудных, воспалительных» – «баня, печь и теплое содержание» (арханг.) 〈Ефименко, 1877〉.

Омовение в бане – неотъемлемая часть многих обычаев, обрядов. Баню топили не только еженедельно, но и перед праздниками и по случаю самых значительных событий крестьянской жизни – при родах, для невесты накануне свадьбы.

«Из надворной постройки баня есть особенность, принадлежащая к дому. Хотя бы кто не имел двора, то баня при доме есть. Если кто покупает дом, то за первое спрашивает, есть ли баня. Или если кто спрашивал бы: „Ты купил дом?“ – „Купил полный дом, с банею даже“» (воронеж.) 〈Скрябин, 36〉.

Со времен Древней Руси баню топили для предков-покойников, умерших родственников, приглашая их «помыться и попариться» перед большими праздниками (особенно в Чистый четверг Страстной недели). Мылись в бане перед началом сева, «надеясь, что и семена, и поле будут чистыми» (забайкал.).

Черная баня с печью-каменкой – постройка, «восходящая к древним полуземлянкам, известным по раскопкам селищ и городищ XI–XII вв.» 〈Бломквист, 1956〉; «первобытный очаг можно встретить в бане» 〈Харузина, 1906〉. В этом «глубоко архаическом строении» обитали и продолжают обитать, по поверьям XIX–XX вв., наделенные сверхъестественными способностями существа явно нехристианской природы – банный хозяин, про́клятые, русалки. Они не только моются в бане, но пребывают в ней (про́клятые на посиделках в бане плетут лапти) (новг.).

И сама баня, и ее сверхъестественные обитатели исконно были опасны, но необходимы. Из Владимирской губернии сообщали, что «долго болеющего и помирающего и дурно ведшего себя человека переносят в баню, крышу которой несколько приподнимают осиновыми клиньями, с тем чтобы черт забрался в образовавшуюся щель и поскорее покончил с больным, забрал бы его душу с собою в ад».

В баню помещали кликуш, подвергшихся неизлечимой порче. Кликуши «особенно беснуются на Рождество и Пасху», и тогда «родственники не пускают их в церковь, а к этому времени топят баню, и порченые лежат там все праздники; в нечистом банном месте им лучше» 〈Краинский, 1900〉.

В бане происходило «посвящение в колдуны» (см. КОЛДУН). «Знающий человек» мог «показать» в бане черта. «А колдун, раз он сумел колдовать, так он показывал сыну шишка (черта). Зачем сын сказал, что нет никого, ни беса, ни шишков, никого нету. Вот колдун и стал говорить: „Я грешный человек, Бога не могу показать (Бога кто может показать), а грешка я покажу, шишка… Я вперед уйду в байню, а ты после за мной приди“. Ну, малец справился, попосля его и пошел. Баню открыл… А шишок сидит с отцом на скамейке! Вот малец назад, и белье забыл, и убег домой. И пока в армию не взяли, в баню свою не ходил мыться» (новг.).

У банного хозяина хранилась шапка-невидимка, которую старались заполучить раз в год. Для этого шли в пасхальную ночь в баню, клали нательный крест и нож в левый сапог, садились лицом к стене и все проклинали. Тогда из-под полка являлся старик с шапкой-невидимкой (олон.).

Согласно поверьям Вологодчины, добывая шапку-невидимку, нужно было прийти в баню во время Христовой заутрени «и найти там банника (обыкновенно в это время спящего), снять с него шапку и бежать с нею как можно скорее в церковь. Если успеешь добежать до церкви, прежде чем банник проснется, то будешь обладать шапкой-невидимкой, иначе банник догонит и убьет». В Печорском крае верили, что крестьянин, добывший такую шапку, мог стать колдуном после Вознесения.

Банник владел и «беспереводным» целковым. Чтобы получить его, пеленали черную кошку и в полночь бросали ее в баню с приговором: «Нб тебе ребенка, дай мне беспереводный целковый!», затем быстро выбегали и три раза очерчивали себя крестом (воронеж.).

Традиционно в бане гадали. «Иногда в бане оставляли на ночь гребень и просили: „Суженый-ряженый, скажи мне сущую правду, какие волосы у моего жениха“. Если назавтра на гребне оказывались мягкие русые волосы, то считали, что и жених будет русый, с хорошим характером. Некоторые смелые девушки ставили в бане зеркало и настойчиво просили: „Суженый-ряженый, приходи, приходи, в зеркало погляди“. Если появилось чье-либо изображение, не оглядывайся, а то задушит» (забайкал.) 〈Болонев, 1978〉. Чтобы увидеть суженую либо суженого, садились в бане перед каменкой и глядели в зеркало (енис.). Ср. обращение при гадании: «Овинные, решные, водяные, банные! Скажите, не утайте, выдадут ли [имя] замуж» (костр.).

«Севернорусские девушки берут землю из-под девяти столбов забора, бросают ее на каменку и приговаривают: „Байничек, девятиугольничек! Скажи, за кем мне быть замужем?“ 〈…〉…отправляются в полночь в баню, завернув подол на голову, обнажают ягодицы, пятясь, входят в баню и приговаривают: „Мужик богатый, ударь по ж… рукой мохнатой!“ Если к телу прикоснется волосатая рука, жених будет богатым, если безволосая и жесткая, он будет бедным и лютым, если мягкая, у него будет мягкий характер» 〈Зеленин, 1991〉.

Во время Святок, при огне, девицы приходят в баню, «снимают пояс, крест, распускают косы и расстегивают все пуговицы, ставят одну в середину, а вокруг нее водят черту и поочередно смотрят в зеркало со словами: „Придите сорок чертей с чертенятами, из-под пеньев, из-под кореньев и из других мест“. Черти должны „показать“ суженого или показаться в его облике. Если при этом покажется, что в зеркале выходит черт по пояс, то надо расчерчиваться (это опасно); если же черт является в полный рост, то девушкам грозит гибель» (костр.). В Сургутском крае на Святки баню топили для нечистого, который приходил париться; затем он либо благодарил ожидавшую у дверей девушку, просил подать ему чистое белье (к замужеству), либо требовал подать гроб (к смерти). Все такие гадания считались опасными: вызываемый нечистый, по поверьям, нередко покидал магический круг, которым его очерчивали, и губил гадающих.

Во многих районах России на протяжении XIX–XX вв. оставался популярным сюжет о явлении в бане про́клятой девушки, на которой женится впоследствии парень, решившийся ночью взять с банной каменки камень или сунуть руку в печную трубу (новг., владимир., вост. – сибир.). «Он, кавалер-парень, в одно прекрасное время на Святках пошел мимо бани и хотел спросить судьбы. Сунул руку в трубу, а его там схватили…» (костр.). «Дядя Костя ходил в баню гадать ночью. Показалось им, что сидит женщина на полке, и она ему заговорила… Платок ему подала: „Возьми меня замуж, я твоя невеста“» (мурм.). Этот сюжет, навеянный распространенным обычаем святочного гадания, соотнесен, возможно, и с некогда бытовавшими обрядами, обычаями (предбрачными, переходными).

Баня с ее коварными, но могущественными обитателями вплоть до последней четверти XX в. остается одним из самых подходящих мест для гаданий, «узнавания судьбы», а в сюжетах быличек – местом для обучения колдовству, искусству игры на музыкальных инструментах, даже для сватовства, и все это с участием банника-черта, «хозяина» бани, вершителя людских судеб.

В этой своей ипостаси банник ближе к наделенным универсальной властью языческим божествам (некоторые исследователи сопоставляют его с древнерусским Велесом – Волосом), к духам – «хозяевам» очага, покровителям семьи.

БАРАНЕ́Ц – фантастическое растение-животное.

По сообщению М. Забылина, русские, жившие в Поволжье, уверяли иностранцев, что баранец растет в низовьях Волги: он «приносит плод, похожий на ягненка; стебель его идет через пупок и возвышается на три пяди; ноги мотаются, рогов нет, передняя часть как у рака, а задняя как совершенное мясо. Он живет, не сходя с места, до тех пор, пока имеет вокруг себя пищу. Показывали меховые шапки и уверяли, что это шапки из меха баранца» 〈Забылин, 1880〉.

«В средние века и даже в XVIII в. хлопчатник (скрывающийся под именем баранца. – М. В.) был неизвестен в Европе, – дополняет Н. М. Верзилин. – В то время имели распространение только сказочные представления о дереве-баране, дающем растительную шерсть. Эти представления основывались на сбивчивых, неточных рассказах путешественников, прибывших из таинственных восточных стран. 〈…〉 В 1681 году была издана книга о путешествии Струйса, в которой имеется такое описание: „На западном берегу Волги есть большая сухая пустыня, называемая степь. В этой степи находится странного рода плод, называемый «баромец» или «баранч» (от слова «баран», что значит по-русски «ягненок»), так как по форме и внешнему виду он очень напоминает овцу и имеет голову, ноги и хвост. Его кожа покрыта пухом очень белым и нежным, как шелк. Он растет на низком стебле, около двух с половиной футов высотою, иногда и выше… Голова его свешивается вниз, так, как будто он пасется и щиплет траву; когда же трава увядает – он гибнет… Верно лишь то, что ничего с такою алчностью не жаждут волки, как это растение“» 〈Верзилин, 1954〉.

БЕ́ЛАЯ (БÁБА, ДЕ́ВКА, ЖЕ́НЩИНА) – явление смерти в образе женщины, девушки; покойница; предвестница несчастья; водяной дух; видение, призрак, угрожающий жизни человека.

«Белая женщина в белом саване является тому из семьи, кто скоро умрет» (воронеж.); «Стоит белый человек – простыня вот так накинута» (новг.).

«Предвестник в белом» (в белых одеждах, белом балахоне, чаще всего очень высокий) – один из самых популярных персонажей поверий в XIX и XX вв.

«С бани в белом показывалось. Нонче о сенокосе, поздно. По камбалкам [за камбалой] пошли, и помро́чило: бела́, высока́ показалась. Я молитву зачитала, и исчезла» (мурм.).

В рассказе начала ХХ в. из Архангельской губернии явление женщины в белом на повети предшествует кончине девушки. «Девка ходила в нынешнем году коровам давать. Вышла на поветь и видит: женщина в белом сидит. Она ей ницего не сказала, потом побижала. Испугалась эта девка, чичас заворотилась, да в избу. Забралась она на пецьку. Дома-то не было никого… Пять дней она хворала и умерла».

В современном повествовании одетая в белое женщина выходит на дорогу и предсказывает будущее: «Слух пустил кто-то… Будто один шофер ехал, вдруг машина резко остановилась, он видит: женщина идет. Одета во все белое. Подошла и просит его купить белого материала с полметра. „А как купишь, сюда же приезжай. Потом рассчитаемся“. Он съездил, купил. 〈…〉 А как проезжать стал то место, машина опять остановилась. Спрашивает его: „Купил?“ Он отдал материал. „Что хочешь теперь проси, все исполню“. Он перетрусил, не знает, что спросить. Потом сказал первое, что пришло в голову: „Война будет?“ Она отвечает: „Войны не будет“» (вост. – сибир.).

Высокая фигура, «накрывшаяся всем белым», является отцу и дочери по дороге на ярмарку: «Стоит женщина… и все голосом читает. Высо-о-кая – высо-о-кая эта баба! Так голосом она и плакала. А потом через два года и папка помер. Вот мама все говорила, что это смерть ему пришла» (новг.).

Образ высокой белой женщины объединяет персонификации смерти и судьбы в облике белой колеблющейся фигуры, схожей с покойником в смертном одеянии. Умерший, по поверьям, может прийти за живыми и «увести», погубить их – он несет с собой смерть, воплощает ее.

Белый цвет в одном из своих основных значений – цвет смерти, небытия, он характеризует обитателей иного мира. Традиционна и персонификация «смерти-судьбы» в облике женщины: она дарует жизнь – и может ее отнять (сходное значение иногда приобретает образ женщины в черном или красном).

В поверьях XIX–XX вв. фигура в белом именуется и не вполне определенно («бела», «высока») и прямо называется смертью и, например, в современных рассказах Новгородской области трактуется как «обернувшийся простыней покойник».

Образ белой женщины предполагает и несколько иные трактовки. В поверьях ряда губерний России он связывается со стихией воды. Белая баба в рассказах вологодских крестьян напоминает русалку: «В каменистых реках она иногда выходит из воды, садится на камень и расчесывает себе волосы». Женщина в белом появляется у проруби: «…мы только подошли – стоит женщина! Вся в белом, как снегурка. Все у нее горит около головы так. У этой проруби конской стоит и грозит пальцем: „Вы знаете, что в двенадцать часов на прорубь ходить нельзя?“ Хоть у соседки ковшик воды попроси, а не ходи» (вост. – сибир.).

Белая женщина – покойник-колдун, «речной дружок» полупомешанной девушки: «…уж мы спать полегли, слышу я, стучится кто-то в окно, встала, глянула, 〈…〉 да так и обмерла со страху: стоит у окна Аксинья, вся как есть мокрая, и уж чего-чего нет у ей в подоле: и раки, и лягушки, и трава какая-то водяная… 〈…〉 Взбудила я помаленьку мужика своего, рассказала ему, в чем дело, – ён палку узял, а я – иконочку, родительское благословение, и пошли мы с ним вон из хаты, поглядеть, что будет. Только мы к углу подходим, женщина, вся в белом, метнулась было к нам, да, верно, благословение-то мое помешало – назад, да и пропала за углом. Только ента пропала, откель ни возьмись Аксинья вывернулась, зубищами ляскает, глянула на нас и говорит: „Графенушка, пусти меня заночевать, дуже я замерзла“. А я говорю: „Зачем ты ко мне пойдешь? Ведь твоя хата вон, рядом“. А она как захохочет, да пустилась бежать вниз, туда, к речке, да причитать: „Марья! Марья!“ Это она энтого-то, дружка-то своего звала… да энтого, речного-то… ну, ведь это ён женщиной-то белой обернулся да за углом ее поджидал…» (костр.).

Белая девка может появиться и в лесу, выгоняя оттуда пришедших драть лыки крестьян. «„Давай, говорю, Лавруш, подерем етта лык!“ Он отошел эдак в сторонку от меня, срубил березу, дерет сибе лыка, я тоже. Вдруг как закричит во все горло! Еле-еле пришел в себя и говорит: „Пришла, говорит, ко мне девка, высокая, белая, косы распущены, да как схватит меня рукой за галстук (шарф) и галстук сорвала“. Я посмотрел, а у ево на шее пятно большущее багровое… „Ну, говорю, Лавруш, побежим скорие домой, это леший с нами шутит, щобы чево худова не сделал, видно, березняк-ать – это ево“» (волог.).

В окрестностях Семипалатинска рассказывали, что в одном из курганов у Иртыша скрыт, по преданию, клад: «Иногда по ночам над этим курганом появляется белая женщина на белом коне. Кладом никто из людей не воспользовался».

Женщинами в белом нередко представляли болезни: «Есть люди, утверждающие, будто видели, как в полночь в избу входила женщина в белой одежде и, пройдя по избе, неизвестно куда исчезала; или же останавливалась перед кем-либо из семейства и пристально, долго на него глядела. На другой день этот человек заболевал» (воронеж.) 〈Селиванов, 1886〉.

Полисемантичный (как и весь круг «мерещущихся» и одновременно принимающих женское обличье персонажей – см. МАРА, РУСАЛКА) образ белой женщины все же наиболее устойчиво соотнесен с предзнаменованиями судьбы – неудачи, болезни, смерти.

Предвестником несчастья в поверьях русских крестьян может быть и мужчина в белом одеянии. На Терском берегу Белого моря записаны рассказы о появлении в лесу высокого человека в белом, с лентой через плечо. Он предсказывает встреченному в лесу крестьянину близкую войну и гибель.

В крестьянских рассказах конца XX в. белая женщина чаще все же не преследует человека и даже не вступает в разговор, а плачет или причитает либо просто стоит неподвижно как некий явленный знак грядущей беды (иногда подобным образом описывается появление Богородицы, также вещающей бедствия, перемены).

БЕ́ЛАЯ ЗМЕЯ́ – старшая над змеями; змея – хранительница кладов.

Белая змея – «всем змеям змея, живет, окруженная множеством змей». В Архангельской губернии верили: убивший такую змею получает возможность видеть клады и сокровища.

БЕЛУ́Н – добрый домовой. Белобородый, в белом саване и с белым посохом, он является с просьбой утереть ему нос и за это сыплет носом деньги 〈Даль, 1880〉.

БЕ́ЛЫЙ ВОЛК, БЕ́ЛЫЙ ЦА́РИК – волк, наделенный особой магической силой; царь над волками; леший, принимающий вид волка; лесной «хозяин», царь; оборотень.

«Гляжу – волчиные стада, а с ними белый волк» (смолен.).

Волк в поверьях – исконный властитель, «хозяин» зверей. Белизна волка подчеркивает его исключительность: это «старший» среди волков, лесной царь, оборотень. Царь волков (или «лесовой, принявший волчиный вид») – «бел как снег». «Если этот волк бросается на человека, то и все волки на него бросаются… При встрече со стадом волков нужно поклониться до земли белому волку, и волки не сделают никакого вреда» (смолен.) 〈Добровольский, 1908〉. В рассказе, записанном на Русском Севере, белым волком становится колдун-оборотень.

Промысловики Сибири наделяли сверхъестественными свойствами черных и белых волков, так называемых князьков 〈Зеленин, 1936〉, «являвшихся исключением на фоне преобладающей серой масти. Крестьянин, убивший такого волка, старался никому не говорить об этом. Некоторые тайком сохраняли у себя шкуры таких волков – князьков или выродков, так как считалось, что это приносит счастье (человек, хранящий шкуру, становится как бы совладельцем магической силы, которой обладал волк)» 〈Громыко, 1975〉.

БЕ́ЛЫЙ ДЕ́ДУШКА – дух, обитающий в лесу; леший.

В верованиях крестьян Олонецкой губернии белый дедушка – добрый, праведный лесной дух. Это «седовласый мужчина высокого роста, с головы до ног закутанный в белые одежды». Он «делает только добро и помогает людям. К нему чувствуют особое благоговение и страх, редко произносят его имя».

В быличке Новгородской губернии леший – «высокий старик в белой одежде» – не столь доброжелателен и милостив. Отыскивающая пропавших телят колдунья повествует о нем так: «…по сторонам его стояли два мальчика одинакового роста и в белой как снег одежде. Он грубо спросил меня: „Что тебе нужно?“ Я испугалась и хотела бежать, но бежать было некуда: вокруг меня стоял тын… Я упала подле него. Сама не помню, как ночью вернулась в деревню…»; «После свидания одного теленка нашли в поле живым, а другого мертвым: леший убил его за то, что колдунья, вызывая дедушку, срезала вершину дерева правой рукой, а не левой. Белые мальчики и были терявшиеся телята» (Новг., Белоз.) 〈АРЭМ〉.

Белый цвет одежд, волос, шерсти, традиционно приписываемый лешему в разных районах России, утверждает его принадлежность к иному миру (скорее всего – к миру покойников-предков).

С образом «хозяина леса в белом» соотнесен, вероятно, и образ появляющегося в лесу предсказателя в белых одеждах (мурм.). Образ «властителя в белом» получил развитие в легендах и заговорах. Так, в заговорах упоминается «белый муж» или «белый царь», нередко ассоциируемый со святым Егорием. «Едет святой Егорий, сам бел, конь бел, шапка бела и рукавицы белы» (арханг.); «Помолись истинному Христу, белому царю Егорью Храброму» (костр.). Подобно лешему, святой Егорий – «хозяин» леса, зверей, «волчий пастырь». Многозначный белый цвет характеризует лесных владетелей не только как «иных, потусторонних», но и как «истинных, всесильных».

О лешем – «старике в белом» – рассказывают повсеместно. Свидетельства об исключительно добром белом дедушке единичны. Обычно леший двойствен, он может быть и добрым, и злым.

БЕРЕГИ́НИ, БЕРЕГЫ́НИ – мифические существа, которые упоминаются в древнерусских историко-литературных памятниках.

Вера в берегинь («живущих на берегу»? «оберегающих»?) была, по-видимому, распространена в Древней Руси. Об этом неоднократно (и, конечно, с осуждением) говорится в различных сочинениях отцов церкви. «Одна из вставок в „Слове о том, како первое погани кланялись идолам“ приписывает восточным славянам веру в берегынь. В слове, носящем сходное заглавие, но обозначенном именем Иоанна Златоуста, говорится: „…и начаша жрети… упирем и берегыням…“ – и далее: „…и рекам, и источникам, и берегыням“» 〈Кагаров, 1913〉. По утверждению Е. В. Аничкова, «требы упырям и берегиням» – «ядро древнерусских верований» 〈Аничков, 1914〉.

Судить о том, что представляли собой берегини, по достаточно отрывочным свидетельствам трудно. Часть исследователей видит в берегинях «предшественниц» русалок или отождествляют их с русалками. Такое предположение небезосновательно: берегини определенно связаны с водой; им, по-видимому, подвластны и некоторые существенные стороны жизни людей (см. РУСАЛКА).

Одна из трактовок образа берегини принадлежит Д. К. Зеленину. «Поскольку русалки часто появляются на берегах рек, постольку название берегинь было бы к ним приложимо. Но в народных говорах название это неизвестно. Судя же по контексту речи, под „берегинями“ в слове (имеются в виду два древнерусских поучения, известные по рукописям XIV–XV вв. – М. В.) разумеются скорее не русалки, а весьма близкие к русалкам сестры-лихорадки. „Оупирем и берегыням, их же нарицают тридевять сестриниц“ (Слово св. Иоанна Златоустого). „И берегеням, их же нарицают семь сестрениц“ (Слово св. Григория). В числе семи и тридцати сестер представляются русскому народу весьма близкие по всему к русалкам лихорадки, коим приносят жертвы в реку» 〈Зеленин, 1916〉. Согласно народным верованиям, вода – традиционное местообитания лихорадок и многих других болезней. Поэтому можно допустить, что в контексте древнерусских поучений берегини – «непосредственные прообразы» сестер-лихорадок либо наделены властью над недугами.

БЕС, БЕСИ́ХА, БЕСО́ВКА – нечистый дух.

«Ходят слушать на перекрестки дорог; чертят около себя сковородником круг три раза со словами: „Черти чертите, бесы бесите, нам весть принесите“» (Новг., Белоз.); «Солдат был не робкого десятка – не только согласился лечь спать в этом доме, а обещал барину совсем выгнать бесов и дом очистить» (владимир.); «Ну, потом послал хозяин Захара к своему приятелю – волку-бесу просить скрипку из букового лесу» (тамбов.); «Что ты дудишь? Точно бесенок!» (вятск.); «Беден бес, а богат Бог милостью» (курск.); «Старого черта да подпер бес»; «Силен бес: и горами качает, и людьми, что вениками, трясет» 〈Даль, 1880〉.

Бесами в народных поверьях именуются различные нечистые духи – это их родовое, обобщающее название. Однако чаще всего бесы – черти.

Бес (как и черт) – темного, черного либо синего цвета. Бес мохнат, имеет хвост, рожки, когти на руках и ногах (иногда – петушиные шпоры), копытца, крылья, то есть «представляет фантастическое животное со всеми отправлениями» 〈Рязановский, 1915〉. У беса «нос крюком, ноги крючьями» (вятск.). Облику беса-страшилища предшествовал, по мнению ряда исследователей, облик беса – женоподобного юноши с густыми, приподнятыми над головой («шишом») волосами, с крыльями и хвостиком.

Бес может быть хром, крив («об едином глазе»). Он «ходит в личинах», превращается в жабу, мышь, пса, кота, волка, медведя, льва, змея. (На картинах Страшного суда «ангелы света» низвергают в ад духов тьмы, обратившихся в козлов, свиней и других животных.)

Бес появляется в обличье иноземца (эфиопа – «черного мурина (мюрина)», поляка, литовца), принимает облик разбойника, воина и даже монаха, «войска в белом» и самого Иисуса Христа. В иконографии, впитавшей представления народа и, в свою очередь, влиявшей на них, образ беса объединяет черты человека и животного. «Довольно обычно изображение в виде „псиголовца“ (кинокефала) – человека в цветном скоморошьем или польском жупане и сафьяновых сапогах, но с собачьей головой на плечах, покрытой длинной кудластой шерстью, с собачьими ушами и красным высунутым собачьим языком. Еще обычнее изображение беса в виде „мюрина“ – человекообразной фигурки черного, темного или грязно-зеленого цвета, мохнатой, с длинными всклокоченными как бы женскими волосами, с длинным высунутым языком, как у запыхавшейся собаки, с длинными когтями на руках и ногах, 〈…〉 с зубчатыми крыльями за плечами, как у летучей мыши, и маленьким хвостиком, как у поросенка. 〈…〉 В руках иногда сжат железный крюк или какое-нибудь другое подобное орудие, а на животе изображается другое лицо. Это не столько „мюрин“, сколько классический фавн или сатир» (рожки на голове беса появляются приблизительно в XVII в.) 〈Рязановский, 1915〉.

В «Повести о Савве Грудцыне» бесы – крылатые юноши с синими, багряными, черными лицами.

Бесы, одетые наподобие скоморохов, перемещаются шумной толпой, приплясывая и играя на музыкальных инструментах. В Киево-Печерском патерике Сатана, явившись святому Исаакию в образе Христа, приказывает бесам «ударять в сопели, бубны и гусли», подыгрывая пляшущему Исаакию. В этом заимствованном, по замечанию Ф. А. Рязановского, сюжете «подробность о музыке и пляске в келии Исаакия – чисто русская прибавка» 〈Рязановский, 1915〉.

Бесы окружают престол отца их – Сатаны, а в отношениях между собой придерживаются определенных установлений. «В „Повести о бесноватой жене Соломонии“ они наблюдают в пирушке порядок мест, „друг друга честию больша себе творящее“, пьют из круговой чаши. У них есть религия. Они убеждают Соломонию и пытками добиваются от нее, чтобы она веровала в них и отца их Сатану» 〈Рязановский, 1915〉.

Этимология слова «бес» (старославянское бѣсъ) не вполне ясна. Бес возводится и к индоевропейскому bhoi-dho-s – «вызывающий страх, ужас», и к санскритскому б’ас (bhas) – «светить», и к санскритскому же bes – «бурно, стремительно двигаться». В славянской Библии слову «бес» равнозначно слово «демон».

Представления о вездесущих, легко изменяющих облик духах характерны для верований многих народов. Демон – это и неясного обличья «налетающая» на человека злая сила, и насылающее беды существо, «приравниваемое к судьбе» 〈Лосев, 1982 (1)〉. Изредка вмешательство демона-беса в человеческую жизнь может быть благодетельным. Демонами именовались низшие божества, посредники между богами и людьми.

Образ всепроникающего духа, демона, беса, который становится в Евангелии врагом Христа, «старше» христианства и получил своеобразную окраску в воззрениях народа: «Бесы – духи. Священное Писание часто называет их духами, которые костей и плоти не имеют. Но представления о злых духах еще в первохристианстве приняли грубоматериальные черты. „Каждый дух крылат, а также ангелы и демоны“, – говорит Тертуллиан, который самое существо Божие и человеческую душу представлял материальной. Демоны произошли от смешения сынов Божьих с сынами человеческими, почему они не могут не быть существами материальными. Материализм в представлении демонов поддерживался в первохристианстве отождествлением их с языческими богами… 〈…〉 В древнерусской литературе бесы рисуются в чувственных чертах» 〈Рязановский, 1915〉.

Отождествляя бесов (чертей) с падшими ангелами (что соответствовало каноническим церковным воззрениям), русские крестьяне XIX–XX вв. считали их вполне либо отчасти материальными. Ср.: Бесы имеют тело более тяжелое, чем добрые ангелы, хотя тоже невидимы людям (олон.).

Бесами в древнерусских Поучениях и Словах именовали языческих богов и изображавших их идолов. В летописи на вопрос: «То каци суть бози ваши?» – кудесник из Чуди отвечает: «Суть же образом черни, крилаты, хвосты имуще».

В сказании «О бесе, творящем мечты пред человеки, живущему во граде на Каме-реке» (по рукописи XVIII в.) описано Бесовское городище – «еще старых Болгар мольбище жертвенное», куда «схождахуся люди мнози со всея земли Казанския, варвары и черемиса, мужи и жены, жруще (принося жертвы. – М. В.) бесу и о полезных вопрошающе». Ставшее в сказании «бесом» древнее языческое божество исцеляет от недугов, пророчествует, требует жертв. «Будучи прогнан Христовою силою» (при завоевании русскими Казанского царства), бес улетает огненным змеем на запад 〈Кудрявцев, 1898〉.

Обиталищем беса (духа, божества, унаследованного из дохристианской эпохи) может быть старое дуплистое дерево. Поговорка «Из пустого дупла – либо сыч, либо сова, либо сам Сатана» не противоречит свидетельству в Житии князя Константина Муромского: «…дуплинам древяным ветви убрусцем обвешивающе, и сим поклоняющеся». Эта поговорка «окончательно объясняется одним польским поверьем, будто бы дьявол, превратившись в сову, обыкновенно сидит на старой дуплистой вербе и оттуда вещует, кому умереть. Поэтому мужики опасаются срубать старые вербы, боясь тем раздражить самого беса» 〈Буслаев, 1861〉 (здесь прослеживается сохраняющееся вплоть до начала XX в. двойственное отношение крестьян к опасному, но могущественному «бесу»).

Историю развития образа беса в древнерусской и средневековой литературе, искусстве разделяют на период византийско-русского беса (до XVII в.) и период западного беса и беса раскольничьего. «Фигуры и особенно лица бесов на миниатюрах древнейших русских рукописей иногда намеренно стерты или запачканы, вероятно, потому, что читатели не могли равнодушно смотреть на эту богомерзкую погань» 〈Буслаев, 1886〉. Начиная с XVII в. бес, имевший ранее «отвлеченное значение зла и греха», предстает «в большем разнообразии своих качеств и проделок». Образ его обогащен «старобытными преданиями народной демонологии и мифологии», а в характеристику вносится элемент сатиры и карикатуры. «Раскольничьи миниатюристы стали одевать своих демонов в одежды лиц, которые, по их мнению, были предшественниками и слугами Антихристовыми. Враги Петровской реформы смеялись над западными костюмами и свою насмешку выражали в образе беса, одетого по европейской моде» 〈Буслаев, 1886〉.

Облик беса народных верований сложился на стыке христианской и языческой, письменной и устной традиций; с участием восточных, византийских и богомильских, западных влияний; воззрений раскольников. Названием «бес» (предшествующим наименованию «черт», появившемуся на Руси не ранее XVI–XVII вв.) обозначались разнообразные существа и силы, вернее, некая вездесущая сила, которая позже приобрела более или менее четкие облики домового, лешего, водяного и стала после принятия христианства «нечистой».

Однако собирательность названия «бес» сохранилась до наших дней. Бесы – разноликая нечисть; бесами могут именоваться почти все ее представители. Слово «бес» имеет несколько десятков синонимов: змий, кромешный, враг, недруг, неистовый, лукавый, луканька, не-наш, недобрый, нечистая сила, неладный, соблазнитель, блазнитель, морока, мара, игрец, шут, некошной, ненавистник рода человеческого 〈Даль, 1880〉.

В поверьях XIX–XX вв. бесы, как и черти, появляются повсюду, но чаще населяют разные «неудобья» – пропасти, провалы, расселины, болота. Из заполненного мутной водой провала, «где купаются бесенята», рыбак выуживает «маленького, как головешку, беса» (тамбов.). Ср. поговорки: «Навели на беса, как бес на болото»; «Все бесы в воду, да и пузырья вверх» 〈Даль, 1880〉.

Среди бесов есть и существа женского пола, бесихи, и юркие малыши – бесенята, в общем тождественные чертовкам и чертенятам (см. ЧЁРТ). Кроме того, бесихой, бесовкой иногда называют водяниху, лешачиху, а также ведьму, колдунью.

Охарактеризовать беса древнерусских, средневековых верований можно на основании Слов, Поучений, житийной литературы.

Бесы, подобно домовым, вредят скотине в хлеве; «творят многу пакость в хлебне» (Житие Феодосия Печерского). Подобно лешему, бес водит и носит на себе людей (Жития Ефросина Псковского, Иоанна Новгородского). Как и водяной, бес пытается утопить лодку и лошадь на переправе (Житие Иова Ущельского). Сходно с лесными «хозяевами», лешими, а также волхвами, колдунами бесы оборачиваются волками, медведями, иными животными. Устрашая иноков-отшельников, они ходят к их кельям «рыкать и ляскать зубами».

«В житии Стефана Комельского читаем: „Превращаяся убо враг сы демон во зверское видение в медведя и волки и притече нощию к келии св. Стефана и рыкающе и зубы скрегчуще, хотя святого устрашити и сим из пустыни изгнати“. Это – ходячая фраза, встречающаяся во многих северных житиях» 〈Рязановский, 1915〉.

Излюбленный облик беса – огненный змей, столь же традиционный герой народных поверий. Когда Иоанн, печерский затворник, закопался на тридцать лет в землю, бес выгонял его пламенем, прилетая в виде огненного змея. Сходно с домовыми, лесными, водяными духами народных поверий бесы принимают обличье отсутствующих людей («Легенда о Федоре и Василии Печерских»); сожительствуют с женщинами («Повесть о бесноватой жене Соломонии»).

Бесы вездесущи, разносят болезни; вызывают недуги, входя в человека, в его питье, пищу, в любой «сосуд непокровенный» («Повесть о скверном бесе»). Представления народа о подобной устрашающей деятельности сохраняются на протяжении веков. По мнению крестьян XIX в., бес может отдавить ногу, опустить «запойную» каплю в бочку с вином, толкнуть, «попутать», поселиться в человеке, вызывая падучую, кликушество, сумасшествие. «Некоторые калужане думают при этом даже так, что бес может входить и в отдельные части тела человека: «…войдет он в губу – губа вздуется, в руку – рука отнимется, в ногу – отнимется нога» 〈Попов, 1903〉.

Бесы историко-литературных памятников обнаруживают явное сходство с нечистой силой крестьянских поверий XIX–XX вв., что подтверждает устойчивость, давность основных представлений о нечистых-бесах: они многолики, влияют на разные сферы жизни людей, способны воздействовать на человека и «приравниваются к судьбе».

В отличие от разнообразных нечистиков народных верований, «историко-литературные» бесы неотступно преследуют монахов, святых. (Об искушении ими мирских людей мы не имеем столь же подробных сведений, «о мирских людях мало писалось житий» 〈Рязановский, 1915〉.) Однако бесы-искусители не исключительно зловредны, а порой – полезны: с ними можно заключить договор, их можно заклясть, заручиться помощью. Так, бес, закрещенный в умывальнике Иоанном Новгородским, в одну ночь возит его в Иерусалим и обратно; бес сторожит у пустынника репу; Феодор Печерский заклинает мешающих ему бесов носить дрова, чтобы отстроиться после пожара. «Таким образом, – отмечает Ф. А. Рязановский, – бесы не только мололи на монастырскую братию, но и принимали деятельное участие в построении Киево-Печерского монастыря» 〈Рязановский, 1915〉.

Очевидно, что подобные созидательные (и даже на пользу православия) деяния бесов, сходные с деятельностью заклятых колдунами чертей, далеки от канонических христианских представлений о них и гораздо ближе народному мировоззрению, видимо питавшему подобные повествования.

Одна из распространенных народных версий сюжета о заклятом, «заключенном» бесе – рассказ о бесе Потаньке, который забирается в замешенную без благословения опару: «Баба как-то заводила опару и не говорила: „Господи благослови!“ Потанька-дьявол узнал это. 〈…〉 Он пришел да и сел в опару ее; она стала цедить опару да и здумала заградить ее крестом с молитвой: „Господи благослови!“» (перм.). В уральской сказке пустынник закрещивает мяукающего черта в умывальнике. Выпущенный из заточения черт является в ад: «Так и так, ваше сатанинское благородие! – липартует черт Сатане. – Тридцать-де лет сидел в темнице в рукомойнике!»

Образ беса (и сменившего беса черта) в народных воззрениях сугубо материален, сближен с образами персонажей низшей мифологии, но сохраняет ряд существенных черт, привнесенных Священным Писанием.

Одно из устойчиво «бесовских» свойств – стремление искушать человека, сбивая его с пути истинного. «Бес есть собственно искуситель, враг человека, производитель греха» (вятск.). Сильное «бесовское искушение» и в древней, и в средневековой Руси, и в России XIX в. – пьянство, «ужаснейший национальный порок»: «Вина напиться – бесу придаться». «Бесовским зельем» считали табак.

В книжных миниатюрах XVII в. «бес пьянства напоминал обрюзглого силена; бес обжорства протягивал свое свиное рыло; бес лихвы держал мешок с деньгами; блудный бес сладострастничал; бес гнева и ярости грозил дубьем и т. п.» 〈Буслаев, 1886〉. Бесы вводили в грех чревоугодия, блуда, сребролюбия, гнева, уныния, тщеславия, гордости.

В поверьях XIX – начала ХХ в. бес – «лукавого Сатаны ангел» – неотлучно сопутствует людям. «Стоя на молитве, стараются иметь ноги, а особенно пятки как можно плотнее одна к другой. Это для того, чтобы бес не проскочил между ног и не произвел какого-нибудь соблазна в уме и сердце» (нижегор.). «Что умоисступленный человек поступает под влиянием беса, народ в это твердо верит и таких оправдывает пословицей: „Бес попутал“» (новг.).