Помоги проекту - поделись книгой:
Да, мы имели информацию от коллег из других республик, некоторые операции по захвату или ликвидации банды проводились сообща и на уровне спецгрупп ГБ, и при взаимодействии частей погранокруга, дислоцированных в разных республиках на западной границе Советского Союза. Обменом информацией, скажем, по английским агентам-парашютистам, с Москвой или с другими республиканскими управлениями ГБ занималось наше начальство, это был не наш уровень, мы «сошка мелкая», ОББ, и «в поле пахали». На одном таком обмене «погорел» начальник нашего 5-го отдела Каунасского управления полковник Олейник, бывший до войны учителем в Вильнюсе.
Он передал информацию по английским агентам своему другу, руководившему аналогичным отделом во Львове, и тот сразу повязал у себя на Западной Украине всю «английскую сеть». И тут их обоих снимают с должности за эту «самодеятельность», аресты не были санкционированы Москвой. Оказывается, проводилась тайная операция и «радиоигра», навроде судоплатовского «Монастыря», с целью дезинформации английских спецслужб, и поспешные действия львовского гэбиста «спутали все карты в большой игре» и подвели нашего агента, внедренного в Лондоне. Но Олейника вскоре восстановили в должности, и он нам сам всю эту историю рассказал.
Я лично не видел литовский фильм, снятый о партизане Йозасе Лукше, но хорошо помню замечательный фильм режиссера Витаутаса Жалакявичуса «Никто не хотел умирать» с великолепной игрой любимых всем советским народом литовских актеров: Баниониса, Будрайтиса, Норейки, Томкуса, Адомайтиса, Бруно Ои и других прибалтийских мастеров кино. Трагедия Литвы, судьба литовского народа, оказавшегося между жерновами гражданской войны, показана в этой картине очень пронзительно.
Кто был консультантом фильма?
Фильм получился довольно честный и правдивый. Режиссер Жалакявичус, работая над съемками этой картины, получил доступ в наши архивы МГБ, видел многие документы, отражающие события послевоенных лет, так что имел полное представление обо всем, что происходило в республике, да и сам режиссер еще юношей был свидетелем литовских событий, но кто конкретно был консультантом картины, я не помню.
Давайте поговорим о деятельности литовских полицейских батальонов в годы войны, так называемых «шуцманшафт-батальонов», ставших из стрелковых батальонов самообороны, объединивших в 1941 году разрозненные группы литовских повстанцев, обычными карательными подразделениями, истреблявшими мирных людей и советских партизан.
Это тема для отдельного и очень долгого разговора. Давайте перенесем его на следующий раз, я сегодня уже очень устал…
Иванов Леонид Георгиевич
Я — генерал-майор в отставке. Три восьмёрки: 18 августа — 8-го месяца — 1918 года. Ну, говорят — счастливый должен быть, коли так. Родился в селе Чернавка Тамбовской области. Мать родила как раз во время налета банды Антонова. Думали, что жив не буду. Но вот, вымахал… Знали бы бандиты, кого мать рожает!
Ну, семья бедная такая — крестьянская, можно сказать. И дед, и прадед — в деревне, работа — труд физический. Воздух. Еда простая: каша, картошка, хлеб… где там тюря… вот накидают кусочки хлеба, соль, лук и колодезная вода — все, вот тюря! Хлеб — это все-таки питание, а лук — дает остроту.
Я это к чему говорю? Гены у меня — такие самые! Тогда не пьянствовали так. Ни водки, ни наркотиков и так далее. Нагрузка, здоровый образ жизни. Это одна из причин долголетия, так я себе мыслю.
Дед, я помню, Андрей — выше меня ростом, под скобку стриженный. Мать рассказывала: зимой на санях — шесть мешков. Рожь. На мельницу молоть. А оттуда уже идет целая подвода, пять-шесть лошадей. Они говорят: «Андрей, уступи нам дорогу». Тогда дед: «А нет!» Подходит, рукой сзади раскидал направо-налево — и поехал. Вот какая сила была!
Ну, я окончил среднюю школу, получил единственный аттестат с отличием. Тогда ведь как? Я, имея аттестат с отличием, имел право поступить в любое высшее учебное заведение без экзаменов. Приехал в Москву… была такая Академия связи имени Подбельского: на шоссе Энтузиастов, дом 109. Она и сейчас, по-моему, там. Меня сразу приняли: «Вот, пожалуйста, общежитие на четверых человек и стипендия 150 рублей». Это деньги! — на то время. Я ничего не платил за койку, белье меняли каждую неделю, уборка — каждый день. Столовая студенческая — 1 рубль 15 копеек обед! Вот так советская власть делала…
Я учился хорошо, был участником парада 1937 года, я — высокого роста, правофланговый был. С одной стороны, хорошо: близко к Мавзолею, а с другой — плохо: правофланговый не имеет права голову поворачивать, все вперед. Но я все-таки рассмотрел хорошо Сталина! В профиль так… лицо — серьезное… и — Молотова. На Молотове почему-то перчатки. Такие кожаные, коричневого цвета… это что-то вот в памяти осталось.
Получил очень скоро комиссию: видимо, я был на примете… и когда был на 3-м курсе, меня вызвали. Куда? Прихожу — работник НКВД: «Вот мы вас рекомендуем в органы». Я ему: «Товарищ Сталин что говорит? «Кадры должны быть образованные»! Вот давай окончу Академию, тогда — пожалуйста». Отстали вроде. Через два дня — опять: «Ты комсомолец?» — «Да!» — «Обстановку понимаешь?» — «Понимаю…» Ну, пришлось согласиться.
Это — 1939 год. С сентября — школа: Серовский переулок, сейчас Шуховская, вот там где-то башня стоит на Шаболовке. Напротив как раз было здание — вот я учился там год. Был старшиной курса, выводил школу, курсы — на прогулку, песни горланили, девки за нами гужом бегали…
Что вам там преподавали, какая была подготовка?
Так называемые «спецдисциплины». Одна, вторая, третья… Одна — по работе с агентурой. Другая — как подследственных допрашивать. Третья — как наружку вести и так далее. Четвертая — как строить отношения с командованием. Вот такие дисциплины…
И были юридические: ну, уголовный кодекс, процессуальный… Военное дело: стрельба там, знание структуры Вооруженных сил — все это было. Русский язык был даже, литература: чтоб только был грамотным!
Подготовка была — разносторонняя. Причем перед нами выступали не какие-то там преподаватели, а действующие работники аппарата: солидные, с большим опытом. Их лекции мы конспектировали в специальные тетради, которые сдавали в секретную часть: при себе не имели права держать. Поработали — сдали. Вот так было организовано.
По окончании школы всем присвоили звание — два кубика, а мне — три: через ступень выше. Мне еще 20 лет, а там — три кубика! Я — единственный! — тянули… и оставили на работу в Москве. Тогда говорю: «Нет, я — только там, где боевой участок!» Там еще старший: «Что ты, дурак? Это редкое дело, соглашайся». Я говорю: «Нет, нет, нет!»
И тут как раз был период — освобождали Бессарабию и Буковину. Я с войсками в Буковину и вошел. В Черновцы. Там же не было никакого управления: создавали управление НКВД, и я в нем работал — с нуля! Значит, я был вначале помуполномоченного, через два месяца — старший уполномоченный, а еще через четыре — замначотделения СПО. Что такое СПО? Секретно-политический отдел. Отделение было — двенадцать человек, все — старше меня, но… я считался такой — «из Москвы, окончил школу» и так далее.
Чем занималось отделение? Борьба с украинскими националистами. Было их много, и некоторые были связаны с абвером (с немецкой разведкой), хранили оружие, готовились к борьбе с советской властью. Значит, тенденция какая? Призывного возраста — как бы, как говорят, «откосить». В армию не хотели идти, хотели оставаться на своих местах.
Ну, что? Мы вели работу, арестовывали… В нас, в меня — стреляли, и я стрелял на поражение. А что делать? Дело такое.
Такой пример приведу. Надо было арестовать одного крупного националиста. Я — старший, со мной — два работника. А там — горы, лес, дождь, дорога грязная, пока это нашли село… А наверняка — еще не знаем. Собаки лают, стучим: «Микола?» — «А Микола где-то там». Ну, пока нашли этот дом, где Микола живет, заходим в хату: «Миколы нема». Ну, нема — нема… значит, надо что делать? Обыск проводить.
— Я — на чердак, а ты что?
— А я пойду в клуню (сарай: там, где сено, солома)…
Открываю ворота — запах сена, мыши бегают, пищат. Что делать? Надо ползать с фонарем, искать, если он тут лежит. А я так думаю: если он будет по фонарю стрелять — руку — так, далеко…
Вот так ползаю, ползаю — завалился, упал. Щупаю — ага, кожух такой… шерсть баранья, и — теплая! И — только тенью так мельком виден был, слышу — какой-то внизу звук! Я кубарем скатился, только упал — по мне три выстрела! Я в ответ тоже выстрел дал. Тишина. Запах пороха…
Ну, думаю: «Что делать?» 12 часов ночи. До утра сидеть или как? Думаю: он — хозяин; он там, может, уже ушел, он знает все ходы-выходы… а может быть, лежит ждет, пока я шевельнусь: по мне еще стрельнуть. Тогда я отполз метра на два, на три в сторонку, в левой руке быстро включил фонарь. Смотрю — лежит такой… скрюченный… значит, все-таки я его укокошил.
А потом, как оказалось, руководитель провода районного этого. Районная управа по линии ОУН. И у него список человек на сорок пять националистов! Мы уже некоторых знали. Вот это — как к примеру.
Ну, забегая вперед — когда мы освободили Кишинев в августе 1944-го, я был в 5-й ударной. Команду дали: «Армию — под Варшаву!» И мы, значит, следовали там эшелоном. Начальник отделения армии полковник Карпенко и я, едем в район Ковеля на машине «Виллис». Какая-то погода мрачная такая, капает, лес какой-то тяжелый, и — никого нету. Захотели пить. Ага, смотрим — дом лесника на пригорке. Я говорю: «Пошли». А я же уже обстрелянный, я и в атаки ходил. Водителю говорю: «Ты будь бдительный: если мы задержимся и услышишь какие-нибудь выстрелы — беги и действуй по обстановке».
Вот мы зашли в хату — там хозяин такой, значит, обросший весь… смесь русского языка, немецкого, польского. Но — понял, что нам вода нужна. Показывает: ведра пустые, надо выйти. Мы ему разрешили, и это — наша ошибка! Этого нельзя было делать. Но мы же не знали… мы были на юге, под Кишиневом, и мы же не знали, что и там оуновцы уже действуют в лесах! Мы же только-только прибыли!
Через три минуты заходят два перепоясанных здоровых мужика с ружьями: «Ложись!» Пистолеты — не успеем: убьют. Легли на живот… я и этот полковник. Я говорю так по-мирному: «Ну, ребята, чего вы так с нами-то? Все-таки мы же свои. Мы же освобождаем Украину. Я был здесь в период обороны Одессы, вот сейчас освобождал ее. А это — полковник Карпенко, вообще щирый украинец…» и так далее. Тяну время, чтобы водитель догадался, что нас долго нету. А один говорит: «Слушай, а чего тут они болтают? Давай их в лес отведем: пусть начальство разбирается».
Отвели бы в лес — сейчас бы с вами не сидел.
Но водитель наконец-то смикитил, что нас долго нету. А он не видел, когда те входили: они — с заднего крыльца. Он вскочил в эту хату — стоят два к нему спиной. Раз! — с автомата прикончил. Мы тогда выбежали, засели в кусты, смотрим — ничего нет. Вернулись, обыскали — и у одного нашли пять красноармейских книжек! Значит, они уже убивали красноармейцев и собирали книжки. И еще у одного — инструкция, как строить схроны. Укрытия. Я — к командующему бригадой: доложили об этом факте. А еще перед этим был случай, когда в одной хате отделение в семь человек было все вырезано. Значит, мы поняли: дело рук украинских националистов. Команду дал, телеграмму: повысить бдительность охраны и так далее, подозрительных задерживать… постарался такую серьезную телеграмму дать.
Как вы узнали о начале войны с Германией?
Когда я в Черновцах работал — перед самой войной, — поехал на границу с задачей на два-три дня: проверить, какие там есть немецкие части. Мы под этот вариант имели агента хорошего (у него родственники были там, за границей)… И фотоаппарат. А если через границу меня пропускать — надо договориться с пограничниками, выбрать место, когда и так далее, рекогносцировка… Вот я приехал — а на рассвете уже пошли боевые действия: по заставе огонь и так далее. Ну, я — не пограничник, но думаю: что я уеду? — скажут: «вот, струсил». Я остался… дня три там вместе с пограничниками. Еще советский народ не знал о нападении Германии, а я уже держал бой…
Это к чему говорю? А войну я закончил в Берлине, был в зале подписания капитуляции. Еще народ не знал о Победе, а мы уже по сто граммов тяпнули. Вот такое у меня в жизни получилось.
В Черновцы прибыл — по мне стреляли. Значит, не всех мы арестовали. С подвалов, с чердаков тогда… лежат — фуражку пробили… ну и так далее там. Я — сразу с просьбой в Особый отдел: в Вооруженные силы, в армию! Сразу как-то этот вопрос решился — и где-то 1 июля нам дали направление в Одессу, Одесский военный округ. Я и еще человек шесть-семь. Это только июль месяц, еще немец там не был. Мы добирались тяжело. И всякими машинами попутными, и пешком…
А было такое, значит, в начале июля (это ошибка была): напечатали в газетах, что немецкая разведка забрасывает своих агентов в форме офицеров НКВД. А я ведь — в форме НКВД пока еще, не в армейской! И вот я в Кировограде отличаюсь от местных: форма такая новая… Меня задерживает группа. Я говорю: «Ребята, я же вот!» — «Ага, какие Черновцы?! Давай тут с ним расправимся!» Я: «Да вы что?!» — «Нет-нет, давай!» Тут скопилась целая толпа. А там шел один работник местный, он меня уже видел, говорит: «Давай я тебя заберу, пошли вместе. Так, он со мной идет!» Потом я уже подошел к часовому — удостоверение, он: «Тю…» Я говорю: «Да, сотрудник». А были случаи, когда вот так сотрудники погибали действительно. С ходу — раз! — и все. Народ злой был там и так.
Прибыли где-то числа 10 июля. Я там стал уже старшим уполномоченным. И — первая бомбежка, серьезная такая. Там гостиница «Красная» была, обком партии, этот театр такой знаменитый на всю Европу был — туда тоже попала бомба. А тут начальник отдела округа, полковник Перминов, в конце июля собрал состав: говорит, что Одесса будет окружена. И мы, Одесский округ, все эвакуируемся. Останутся тут работники, образуют Особый отдел Приморской армии. «Я, — говорит, — не буду назначать. Кто добровольно хочет остаться?» Ну, я в числе первых и вызвался.
И уже округ ушел, а я остался в Особом отделе Приморской армии. Одесса была окружена 5 августа: полная блокада. Мы занимались работой, выявляли агентуру и дезертиров.
Потом такой район — Дальняка, это километров десять от Одессы; там была 25-я Чапаевская дивизия. Вообще войск было мало: три дивизии всего. Ну, авиационный полк, еще части… примерно 42 тысячи наших. Против — румынская армия вся и немецкие части. Ну, румыны — вояки плохие, били их страшно. Было это все в районе Дальняка. Там я вот так выходил
Там моряков было много со списанных боевых кораблей: одеты в армейскую форму, но когда идут в атаку — расстегнут воротничок, тельняшка видна, бескозырку в зубы, чтоб «полундра» — и вперед. И вот я там впервые пошел в атаку. Я же не буду сидеть! И до сих пор помню: бегу, смотрю — десять человек лежат. Я думаю: «Чего же они лежат, чего они не бегут?!» Потом — доходит: «Это же убитые!» Вот так, значит, первая такая атака…
Мало кто знает, но в сентябре 1941 года положение было страшное… была опасность, что немец займет Одессу. В Военный совет — телеграмма Сталину, что положение тяжелое, есть угроза захвата. Буквально теперь об этом, правда, не пишут, но через два-три часа — от Сталина телеграмма: «Прошу героических участников обороны Одессы продержаться два-три дня. Будет подкрепление». Верховный командующий! — не требует, не приказывает, а просит.
И вот командиры взводов в окопах солдатам говорят: «Ваня, Сталин прислал телеграмму, просит продержаться два-три дня». Так вот эта просьба — в психологическом плане — она воздействовала сильнее, чем приказ стоять насмерть. Продержались три дня, пришло подкрепление из Новороссийска — и все, продержались!
Ну, было, конечно, положение тяжелое, потери были и так далее. И 1 октября Сталин дал команду Одессу эвакуировать. Почему? Потому что немец подходил к Перекопу и была угроза захвата Крыма. А если займет Крым — Одессе точно каюк. Ну, что? Из Одессы раненых — куда? В Крым. Боеприпасы — откуда? С Крыма. Ну, и другие… В общем, Сталин дал команду. И наша задача состояла в том, чтобы противник не знал, что мы готовимся эвакуироваться. Иначе, если он узнает, он тогда «на плечах» ворвется… все, потеря будет сплошная.
Мы проводили большую работу: заслали там женщин под видом «к родственникам», немцы их опрашивали — они говорили, что там окопы роют, войска идут, настроение боевое, то есть об отходе и никакого намека нет. Один мальчишка там тоже был заброшен. Мы его зарядили: «Давай, говори им вот то-то, то-то там…» А потом по нашему указанию к машинам, идущим к фронту, деревья привяжут — пыль столбом: вроде «войска идут». В общем, полная дезинформация была. Сработало. И 16 октября 1941 года — все войска были выведены до одного, все. Каждому полку был известью проложен маршрут в порт, там уже — пароход, все организованно… и лошадей, и все забрали. Вывели полностью.
А чтобы была иллюзия, что войска на месте — где-то пулеметчик, автоматчик — стрельбу вели… все-таки — вели. И пришли боевые корабли в Одессу, громадные. То есть показать, что оборона — на месте, живет и никуда не уходит.
Ничего не знал противник, целые сутки потом боялся входить в Одессу: думали, что это какая-то игра со стороны русских. А потом вошли — а там был дом такой известный, и они устроили в нем пьянку человек на пятьсот… а мы заранее сработали, заминировали в подвале… потом — кнопку, и — всех.
Что интересно, 16 октября 1941 года я в числе последних защитников оставил Одессу. На Севастополь. А 10 апреля 1944-го я с войсками первым в Одессу вошел. И сейчас я — единственный во всей стране, который последним ушел и первым вошел. В Одессе обо мне знают. Они в газетах печатают портреты мои, такую и мне прислали… когда там праздники — вспоминают, желают здоровья…
Вот приглашали приехать: «Вроде ж вы — Почетный гражданин Одессы!» Я говорю: «Ребята, я приехать-то, может, и приеду, а — уеду ли?» Потому что приехать — я же не буду сидеть: надо поехать в район Дальняка, там выступать, потом приемы… Это же все нагрузка. А все-таки же мне 95 лет… В общем, отказался. А они — и на день рождения мне прислали, и в общем, звонят, и так далее.
Под Севастополь, значит, пришли, и — сразу войска на Перекоп. Потому что там уже было известие: немец ворвался на Перекоп, идет на Евпаторию. Уже грабят Крым направо и налево.
Петров был командиром 25-й Чапаевской дивизии, а командующим был Сафронов. Но он заболел, и буквально за два-три дня до эвакуации этот Петров стал командующим. Умный! Он участвовал в бою, и потом у него голова стала так вот.
А я оказался в районе Керчи. И вот мы в ноябре 1941 года через Керченский пролив эвакуировались на Кубань, хотя там можно было держать оборону. Там был Кулик, маршал, он должен был ее обеспечить. Но по его вине мы в конце октября оставили Керчь. Ее можно было держать, а он проявил такое… вообще развратный был тип. Проявил трусость, потерял звезду Героя и так далее. Потом его вызывали в Москву, разжаловали до генерал-майора, понизили в должности, а потом в конце концов расстреляли. У меня дело и на него было, и на других, и на Жукова в том числе. Я там много знаю…
Так вот, тогда мы оказались в районе Крымска. Потом я был с батальоном на Тамани. А потом — 1942 год — Керченско-Феодосийский десант знаменитый, первый крупный десант. Значит, освободить Керчь и весь полуостров: Феодосию и так далее. Ну, какая там техника?! Баржи! Вечером — поплыли. А из Азовского моря — течение сильное, льдины: думаю, могут цокнуть — и утонет. Подплыли к Керчи на рассвете, немец не ожидал. А пирсов — никаких нету: по грудь в морскую воду бросались, температура — пять-шесть градусов! Я, конечно, там легкие застудил и потом мучился здорово: и воспаления, и бронхиты. Сейчас, правда, уже вроде ничего особенного.
Керчь освободили — там было на площади семь повешенных партизан, а Багеров ров такой недалеко — 7 тысяч расстрелянных. Это впервые пошло известие о массовых расстрелах немцами советских граждан. Евреев, других…
И вот фронт остановился под Феодосией. Так называемые Акмонайские позиции. Всего фронт — 21 километр. Три армии: 44-я, 47-я, 51-я. Я был в 51-й армии, уже уполномоченным стрелкового батальона стрелковой бригады.
Ну, воевать не умели еще, был приказ — «тревожить немца». Что значит «тревожить»? Ходить в атаки каждый день. Ну и что? В атаку пошли, потери понесли, а никакого толка. Мехлис был член Военсовета: он мнил о себе, что он «посланник Сталина». Негодяй натуральный, в военном деле не разбирался, но — поймал командующего. Козлов такой был, умный человек, разбирающийся — так вот, говорит, «посланник Сталина» и командовал все время! Опыта-то — никакого нету! И вот столько войск по плотности!
Я был уполномоченным. Но надо же! — в атаки ходил все время. С комиссаром поднять в атаку. А что поднять в атаку? Рвутся снаряды, мины, свист пуль, гарь. И надо первым, чтобы показать пример. В газетах писали, что идут в атаку, кричат: «За Родину, за Сталина». Никто не кричал. Не потому что Сталину не верили, а потому что батальон по фронту бежит — 120 метров. Чтобы всем организованно крикнуть — надо кому-то руководить. А как это?! А самое главное — когда бежишь, дыхание не позволяет кричать, дыхание! «Ура» еще, «ура» — это пожалуйста. Но когда если там кто-то один только из окопов выбегает — пока еще не бежит — он одиночно может крикнуть «За Родину», как командир взвода. А так, чтобы организованно — этого не было.
В атаки ходили — беспрерывно. Там никаких этих землянок, окопы все — обвалившиеся, грязь — по колено… вшей, бывало: ага, три штуки! — ага! — не глядя, пять штук туда к немцам бросаешь и так далее.
С водой плохо так… набираешь воду, вдруг там — убитого нога. Хлорку давали. Бросишь ее, разболтаешь во фляге, пьешь — никакой заразы.
Старшина как-то в 12 ночи доставил термос с горячей пищей и три-четыре фляги с водкой (днем нельзя — убьют). А там не водка, а сырец какой-то. Везли явно в цистерне, где был керосин: жутко воняет… кружка еще такая громадная, граммов триста. Темно тут, летают ракеты, слышим: «На благо Родины!» — ну все, готово. Руки все — опухшие, глянцем покрытые, не слушаются. Двумя руками берешь, тянешь-тянешь: а что тут? Селедка. Где? Ага, нащупал. Берешь, хрустишь песком. Ну, водка — и ни в одном глазу, но — дезинфекция. Никто же не болел: ни гриппа, ни насморка — ничего не было. Потому, что еще напряжение такое… тоже оно не позволяло там раскиснуть.
А потом — я же работать должен! Кроме того, что ходить в атаки, у меня же работа оперативная: встречаться… Я вот обычно в 12 часов поем, в окопе в углу прижмусь, палаткой накроюсь, часа три покемарю, потом палатку снимаю, шинель снимаю, в куртке, и — ползать. Ну, там рядом, но все равно ползать.
Немец ночью не бросал ни снаряды, ни мины. Трассирующие пули. А трасса — видно, как идет.
Ползать я по-пластунски не любил: лучше перебежки. Вижу, что очередь — ага… «тюк-тюк!» — побежал дальше. Там вот часа три ползаю, встретился с кем надо, информацию получил… о настроениях, кто там к измене готовится, как и что, потом прихожу к командиру батальона, к комиссару, говорю: то-то то-то, и — записку начальнику контрразведки бригады.
Вот такая работа тяжелая… перед вражескими позициями. Симонов очень хорошо описал. Когда я читаю — сердце болит, ей-богу. Ужасно, ужасное состояние было…
А 8 мая 1942 года, значит, авиационный корпус Рихтгофена пробомбил левый фланг фронта к Феодосии, пустили танки, немец вошел в тыл всего фронта… а у нас были — КШРы. Что такое КШР? Кабельно-шестовая рота. Радиосвязь была — малая, вот — проводная связь: шест и провода. А что? Свалил шест — и всё, связи — нет. Нет связи — нет управления. Вот он порвал все связи: полковые, дивизионные, фронтовые. Никакого управления. И пошла паника. Все — убегать в Керчь, к проливу, чтоб перебраться. А ведь сотни тысяч!
Я — к командиру батальона: «Стоять твердо, батальон — в руках, будем держать бой, отходить организованно». Помню, отходим — а там пушки стоят. Чистые, смазанные, штабеля снарядов — и никого нету. Все сбежали. И вот я говорю: «Хорошее место, давай займем оборону». Заняли оборону. Идут немцы. Видно: идут — спокойно… что-то пнут ногой так… Но стреляют, а пули уже на исходе: убойной силы не имеют. А справа и слева танки обходят и стреляют болванками. Она — «вууууу!»… Такое впечатление было!
И — да, шла паника. А паника — страшное дело. Два, пять… как побежали! Я — с пистолетом: «Твою растакую, это самое, стоять!» Думаю: «А где же комбат?!» Смотрю — там, значит, какой-то камень… он сидит… я подбежал — а у него глаза бессмысленные, губы пересохли, языком облизывает. Я — левой рукой за воротник, говорю: «Именем советской власти — расстреляю, если не возьмешь себя в руки и не будешь командовать!»
У меня была задача — вывести из шокового состояния. Вывел. А если бы не вывел — пришлось бы расстрелять. А что делать? Расстрелять одного — или весь батальон погибнет?! Если бы расстрелял — сам бы взял на себя командование батальоном. Я уже опыт имел…
И потом батальон отходил организованно с боями до Керчи. А под Керчью — все смешалось. Сотни тысяч — и никакого управления! Ни команды, ничего! Вот как на базаре толпа. И офицеры, и полковники, солдаты — в куче… Такая безысходность, такая морально тяжелая… ну, с ума сойти. Что такое?!
Значит, переправа на кубанский берег. А там она — тяжелая! Он
Я там выбрал какой-то валун, встал за него, мыслей — никаких. Как-то присел на правую ногу, поднес пистолет. Тут что-то… смотрю — моряк с автоматом: «Братцы, отгоним гадов немцев, вперед, за мной, ура!» Никто на меня внимания не обратил… и все. И все пошли: и здоровые, и раненые — ну, и я в том числе. Отогнали немцев аж на три-четыре километра! Отогнали…
В общем я говорю: в жизни каждого человека имеет большое значение случай. Вот остановись я стреляться не около камня, а чуть подальше — все. Или моряк появился бы буквально на три секунды попозже — все, меня бы не было. Все вот так.
А там я встретил случайно начальника своего. Говорит: «Там пирс один, иди, организуй переправу — только раненых!» А как «организовать»?! Десятки тысяч стоят! К пирсу — не пробьешься: плотно! Я нашел какую-то тряпку красную, нацепил, вроде «официальное лицо» — да кто внимание обращает?!
И тут — смотрю: самолет немецкий… и наша зенитка первым снарядом — в хвост! Вот так все: огонь, дым — и он падает прямо в эту толпу. Стали разбегаться. Ну, думаю — каюк… А тут вижу — такая кладка, метров сто пятьдесят, цемент такой. Я — туда, за эту кладку! Залег — самолет там упал, взорвался, осколки пролетели, жив. А уже пирс-то почти чистый! Я пробрался к нему, сумел, собрал там майора одного, капитана, говорю: «Вот так, ребята, стоять тут!» И уже снова сразу скопились тысяч пятьдесят! Я: «По указанию высшего командования — сажать только раненых!» Какое «высшее командование» — я и сам понятия не имею. И вот что: ходит там рыбацкая шхуна, значит, через пять-десять-пятнадцать часов. Ну, двадцать человек посадит — и все. Я: «Только раненых!» А все рвутся! Мы стоим — не пускаем. «Только раненых!» Это же видно, когда раненый. И свои — видят, что я закоперщик главный… я вот стрелял — но не убивал. Я стрелял хорошо: или в плечо, а если в ногу, то чтобы в мякоть. И потом дней пять я там был на пирсе: не спал, не ел, оброс… видимо, страшный… в каске. У меня была фляга — там половина спирта, половина морской воды, и — песок. Вот так разболтаю, два-три глотка сделаю — все что-то такое…
В воду посмотрю — столько трупов! Убитых этих, утонувших. Кто в шинели, кто в куртке… вот так, вертикально… А волна идет, впечатление — что они вроде маршируют. Я вот все у врачей спрашиваю: «Почему вертикально?» Видимо, сапоги: вода тянет. Все — вертикально. Ну, думаю — через минуту я тоже могу там оказаться. Страшная картина, это невозможно передать. Вот несколько дней. Ну, придет через десять часов эта рыбацкая — ну что там… Организации никакой не было. Мне один там капитан: «Слушай, видишь? Все пропадем…» Я говорю: «Ни в коем случае! Стоять до конца. Если еще заикнешься об этом — я расстреляю. До конца стоять. Никаких отходов, не бросать!»
Вдруг смотрю — несут четыре грузина на носилках высоко — командир дивизии: голова — повязана. Тогда еще погон не было — четыре шпалы: это полковник, значит. А никто не пускает их. Ну, я там как-то распорядился — пропустили. На пирс его положили. Смотрю — лицо розовое, смотрит. А я уже знаю: когда человек, раненный в голову — он бледный, глаза закрыты. Я говорю: «Ну-ка, развязать». Смотрю — никакого ранения нет. Все увидели, орут: «Расстрелять полковника!» Ну, думаю: я имею право расстрела все-таки… а вокруг кричат: «Нет — так тебя самого расстреляем!»
Ну, что делать… поставил на край пирса, левой рукой за грудь, пистолет… и он — на моих глазах поседел, стал седой. А тут снаряды летят, мины рвутся, пули, грохот. Я ему: «Слушай, полковник, я выстрелю!» А у меня что-то тут сердце дрогнуло… «Выстрелю — мимо, а ты туда падай в воду, как будто убитый». Я так выстрелил, чуть толкнул его — он упал в воду. Дальнейшей судьбы его не знаю.
А тут через некоторое время — уже опять: все, конец, уже вот снова немцы подошли. Да что ж делать?! Надо опять стреляться! Ну где?! Нужно на пирсе. Сел на него только, а тут — мотор: «пых-пых-пых»… Последняя рыбацкая! А он уже знал меня. Меня ребята с рук бросили, сели, говорю: «Быстро!» И — уже по нам прицельный огонь, обстрел. Значит, человек пять было убито примерно или шесть — не помню… раненые… а там был какой-то ящик с инструментами небольшой — я как-то изловчился, изогнулся так, лег… в общем, остался жив.
Подходим… там такая коска — Чушка называется — идёт в море километров на пятнадцать. Где пятьдесят, где сто метров, песок такой мокрый… ну, подплыли — я бросился на него… спал — не знаю… может, часов двенадцать… или сколько. Открыл глаза — Керчь видно. Горит, дым стоит… Ну, что делать? Надо идти в Краснодар: там же этот фронт… Северокавказский. Пешком. Там еще кордон Ильича. Ага: колодец, ведро. Смотрю — вода! Дно — видно! Ты смотри, какая вода такая чистая! Я как прильнул к этому колодцу! — пил, пил вот так… а потом — пешком: этот… Темрюк, по-моему, Глубинка и — в Краснодар. В Краснодаре мне еще: «Удостоверение!» — «Нате».
И под Темрюком — по-моему, старший лейтенант… или капитан… и два солдата: «По приказу командира дивизии — сдайте пистолет!» Я говорю: «Я не офицер вашей дивизии — и приказ ее командира мне не закон. Пистолет сдавать — не буду!» — «Тогда мы вас арестуем и силой отберем оружие». Я говорю: «Если вы такие действия предпримете — я, как офицер Особого отдела, применяю оружие». Достаю пистолет. Они так переглянулись… а я пошел. Ну, думаю: стрельнут? Нет, не стрельнули. А вообще — это уже было практикой на других фронтах: когда части отходили, командиры там, которые шли, — у них отбирали… и расстрелы были, и убийства. Это неправильно. То есть «вы — бежите, а мы, дескать, остаемся — давай оружие». Вот такая вещь.
Когда я получил направление в 32-ю дивизию, побыл там двадцать дней. Потом — команда мне: в Мечетинскую. Станица под Ростовом. Там — Особый отдел 51-й армии. Старшим уполномоченным. Отделение, которое руководит всеми дивизиями, корпусами, — это важное отделение. Прибыл в Мечетинскую за четыре дня до сдачи Ростова. Если бы позже — я бы не знал, что бы я делал. Еще не был в ней — у меня что-то ноги заболели. Ну вот сидел там под Керчью в окопах — и не могу снять сапоги. Ребята пришли, девчушки — не могу! Одна там, Тоня Хрипливая, ножницами разрезала, а там — вшей! «Ты, Ленька, когда купался?» — «Да я не знаю, я не помню…» И девки меня стали тащить в сарай. Я говорю: «Куда вы, елки-палки?!» — ругаюсь… Затащили в сарай, раздели — и начали купать. Вода холодная, мочалка… И — потом принесли белье. Главное — чтобы вшей не было! Все, что должны были, все заменили. Если хоть одна гнида останется — вши опять пойдут. Вот я так вздохнул… хоть как-никак все-таки искупали… думаю: ну, спасибо! Они уже потом, позже, уже когда наступление, зовут в баню: «Леня, пошли с нами, ты теперь наш, ты у нас свой». Ну так уже, в порядке шутки…
А тут — пошло уже: значит, сдали Ростов… приказ Сталина 227-й… острый приказ такой, тревожный. Чувствуется — писал сам: его почерк, его рука… значит — создать заградотряды, штрафные роты, батальоны и так далее. Мы стали зондировать реакцию личного состава на приказ — только все положительное!
Но были отдельные замечания… какого порядка? Приказ опоздал, надо было раньше издать, когда сдали Харьков. Перед этим — Харьков был сдан, там 30 тысяч в плен попало. Вот тогда надо было издавать приказ. Это — одно замечание.
Второе: нет четкого определения, за что в штрафные роты и за что в штрафные батальоны. За что? Там просто написано: «За проявление трусости и за сдачу боевых позиций без приказа», вот так. А надо — более конкретно. Ну, такие пожелания высказывали.
В общем, отход. Немец переправил танки на левую сторону Дона, пыль, грязь, управленческий разнобой… Части отходили — кто батальон, кто группа — по всем донским степям, никакого управления!
Командующий армией, «исполняющий» — Коломиец (я его знал по Одессе): «Вот тебе машина грузовая, пять солдат, бочка бензина, с сухим пайком. Езжай по степям: кого встретишь — какую часть там, группу — надо обеспечить Сталинград! Направляй. Вот тебе мандат, мои указания — чтобы они знали, что ты не от себя!»
И я дней семь ездил по степям этим донским: то группу встречу, то кого… говорю: «Ребята, на Сталинград!»
Однажды едем — идет старик. Ну, как «старик»… рубаха разорвана, штаны такие короткие, в лаптях. «Кто такой?» — «Командир дивизии». — «Как докажешь?» Он сел, значит, на землю, снял лапоть, достал удостоверение Героя Советского Союза…
Поделиться книгой: