СМЕРШ и НКВД [Сборник]

За операцией по захвату Лукши пристально следил прилетевший из Москвы со своей спецгруппой заместитель министра ГБ генерал Питовранов. Приказ был строгим «Взять живым любой ценой!», поскольку Лукшу хотели предъявить потом в ООН, как доказательство шпионской и подрывной диверсионной деятельности англо-американских спецслужб против СССР. «Проводника», агента по кличке «Йонукас» («Маленький Иван»?), перед самой операцией инструктировал лично Питовранов, который пообещал агенту, что если тот доведет Лукшу живым до того места, где ждет в засаде группа захвата, то получит звание Героя Советского Союза, указ уже подготовлен.

И вроде все «шло как по маслу», но когда до засады оставались считаные десятки метров, агент Йонукас застрелил Лукшу прямо на глазах у спецгруппы. Он оправдывался, мол, заметил, что Лукша вдруг насторожился, что-то заподозрил и стал доставать гранату, и он, опасаясь, что опытный партизан Лукша уйдет от засады, выстрелил в него в упор, так как выбора не оставалось, все решали секунды…

А вот разгром остатков бандгруппы, организованной Лукшей (это примерно 20 человек, находившихся у него в прямом подчинении), проводился нашим ОББ.

Начали разбираться, сколько крови на каждом, и во время допроса спрашиваю у одного из взятых в плен бандитов из группы Лукши: «Ну ладно, стреляли вы раньше в милиционеров, в коммунистов, в красноармейцев и «ястребков», но своих, простых литовцев, за что убивал? Лесника за что убил? Он же с нами не сотрудничал…» — и услышал от «повстанца» в ответ: «А этот лесник в войну 10 евреев спас, за это и поплатился»… Проверили, и оказалось, что действительно этот лесник у себя укрывал от немцев и полицаев 10 человек, сбежавших из каунасского гетто, и среди них подпольщика Мишу Мусуласа, который этот факт подтвердил. Слово «евреи» в протоколах допроса не разрешалось употреблять, писали так: «…убили мирных советских граждан…»

Вы сейчас так спокойно рассказываете про все «черные пятна» в биографиях лидеров Литовского послевоенного антисоветского сопротивления, ныне национальных героев Литвы. Не боитесь, что в Литве скажут, что вы, находясь «за три моря», специально «клевещете и покушаетесь на святые для всего народа имена», мстит. Вас затребуют в Литву на следствие, чтобы «пристегнуть» к делу о «Райняйской бойне» в июне 1941 года и обвинят вас во всех грехах, начиная от геноцида и заканчивая депортациями. Мол, «стрелял несчастных по темницам»… Вы там до сих пор считаетесь как чуть ли не главный «злодей», символ «жидобольшевистской оккупации» и «кровавой карающей рукой русского НКВД»… А такие, как бы правильно выразиться, заявления «кто есть кто» без документального подтверждения не все примут на веру.

Я вам не про «черные пятна» из биографий этих людей рассказал, а про «кровавые пятна», от которых не отмыться. Все, что я рассказал, подтверждено документально, и в архивных документах, хранившихся в МГБ Литвы и в КГБ СССР, весь жизненный путь всех троих был прослежен и отмечен досконально: полные досье с сотнями свидетельских показаний. И в литовских архивах, если хорошо порыться, можно много интересной информации найти, идущей вразрез с современным историческим ревизионизмом в Литве. И если Жемайтис или Лукша сейчас считаются литовскими национальными героями, то каждый народ выбирает себе героев сам…

Все эти три руководителя антисоветского сопротивления были лично смелыми людьми, фанатично верили в правоту своего дела и своей жизни не жалели, этого у них не отнимешь, но дорога, по которой они шли к достижению своей цели, залита реками еврейской, литовской и русской крови, и закрыть на это глаза не получится…

Теперь по поводу обвинений литовской прокуратуры в мой адрес.

Я не думаю, что в приватном интервью российскому военно-историческому сайту я должен об этом говорить, перед кем-то оправдываться, интервью — для этого не слишком «подходящая трибуна». Но если на то дело пошло, то я несколько слов все же скажу. Я никогда не занимался депортациями, я занимался борьбой с вооруженными бандами. Пытками тоже не занимался, пусть хоть один человек в Литве встанет и скажет, что его Душанский пытал или избивал во время следствия. Я не ангел, и если кого-то убивал, то только в бою: немцев на фронте и литовских бандитов после войны в лесах. Еще раз подчеркиваю — только в бою. «Лесная война» с двух сторон не велась «в белых перчатках», но не надо «передергивать карты» и «вешать на меня всех собак».

Я офицер и честно служил советской власти, служил делу, в которое верил, воевал с бандгруппами убийц и карателей, воевал с нацистскими пособниками-холуями.

Приписывать мне геноцид? Насколько я знаю, слово «геноцид» означает массовое истребление этнической группы населения только по национальному признаку, — так о чем может идти речь? Где и когда советская власть истребляла литовцев?

Или сейчас это определение — «геноцид» — имеет другое значение?

Теперь по «Райняйской бойне», когда на вторые или третьи сутки после начала войны в лесу под Тельшаем были убиты 76 литовцев, находившихся под следствием в Тельшайской тюрьме. То, что меня в этом лесу в тот день не было, это литовская прокуратура прекрасно знает еще с 1989 года, когда стали разбираться, что же там произошло; с меня были сняты все подозрения. Но кто именно убил: «немцы или русские?» немецкие диверсанты? тюремный конвой? отступающие красноармейцы? или работники НКВД? — долго не стали разбираться, просто в «убийцы» сразу попытались зачислить прямо по именному списку весь личный состав Тельшайского отдела НКВД, командный состав погранотряда и так далее. Что произошло на самом деле под Райняем, на чьей совести эти жертвы — я точно не знаю и до сих пор лично не уверен, что суд, заочно осудивший за трагедию в Райняе моего товарища Расланаса, во всем разобрался полностью и объективно и что ему не «всучили» сфабрикованные документы и «подставных свидетелей». Не могу быть до конца уверенным, там некоторые моменты просто не стыкуются… Потом начались требования прокуратуры Литвы о моей выдаче как «подозреваемого». Я помимо 34 лет службы в органах госбезопасности, еще закончил юридический факультет Вильнюсского университета и хорошо разбираюсь в разнице между терминами «обвиняемый» и «подозреваемый». Требования выдать меня на судилище — это был политический заказ для «украшения спектакля», в качестве главной «декорации» нужен был именно «жид-чекист», этакий «страшный монстр из ГБ», так сказать «квинтэссенция». Свести со мной счеты хотели бы в Литве очень многие, ведь я лично сотни карателей и бандитов выловил, и за свои преступления они отвечали перед трибуналом. Но если я «обвиняемый» и у прокурора есть на то все прямые веские доказательства, почему не было заочного суда надо мной где-нибудь в Шяуляе, как Петра Расланаса судили? Что помешало? Если я «подозреваемый», то почему представитель литовской прокуратуры отказался от предложения допросить меня в Хайфе? Ведь я был согласен на встречу, и местный МИД не возражал… Требование было категоричным — «выдать в Литву!».

Поражает лицемерная тактика «двойных стандартов». Да, 24 июня или 25 июня сорок первого года в Райняе произошла страшная трагедия, массовое убийство, но почему никто не говорит и не пишет о том, что произошло в Райняе спустя две с лишним недели, когда литовцы после похорон жертв упомянутой сейчас трагедии, в отместку за гибель своих вырезали местных тельшайских евреев?

Кто из этих литовцев был привлечен к уголовной ответственности за это убийство после прихода «Саюдиса» к власти в новой, независимой Литве?..

Еще немцы не зашли в Каунас, как сами литовцы в первую неделю войны, так называемые «партизаны Климайтиса», зверски убили в городе две с лишним тысячи каунасских евреев. Против кого из этих убийц, которые сейчас числятся в «героях народного восстания, первыми поднявшихся на борьбу с Советами за независимость Литвы», за последние двадцать лет было возбуждено следствие, кто из них сел на скамью подсудимых? Или еврейская кровь другого цвета, а еврейская жизнь ничего не стоит? Евреи составляли почти 10 % населения Литвы, и 240 тысяч человек, литовских евреев, были убиты и замучены только за то, что они евреи… Кем? Ответ вы знаете…

У вас есть еще ко мне вопросы?

Вопросы еще есть, я для того к вам и приехал, чтобы задавать вопросы.

Вы отвечаете, я ответы записываю. «Ничего личного», как говорится… Политики не касаемся, проверкой фактов не занимаемся…

Тогда продолжайте, пока я еще держусь, но третий час беседуем, устал…

Применялись ли на допросах недозволенные методы следствия, в стиле 1937 года? Некоторые современные литовские историки пишут, что задержанных «повстанцев» били и подвергали пыткам в «застенках НКВД».

Бить подследственных на допросах было строго запрещено, после войны уже соблюдались нормы советских законов, и за этим пристально следил Особый отдел МГБ Литвы, которым руководил полковник Погнерыбко. Но не могу сказать, не могу утверждать, что законность во время следствия всегда и везде соблюдалась на все 100 %…

Например, был такой тип, полковник Леонидас Мартавичус, заместитель министра МГБ ЛССР по оперативной работе, который имел право официально применить незаконные методы следствия и избивал людей на допросах. Мартавичус был подлецом, карьеристом, шовинистом и зоологическим антисемитом, являлся законченной сволочью и пьянью, это был человек с неуравновешенной психикой, на всех собирал компрометирующие материалы, «стучал» напрямую в Москву на Снечкуса и на нашего министра ГБ генерала Капралова, порядочного человека. И когда Капралова сняли с должности, то Мартавичус направился в столицу с докладом и заодно получать министерский пост и генеральское звание. Но тут вмешался случай. В гостинице Мартавичус выпил лишнего и потерял свой портфель с секретными оперативными документами. На следующий день его привезли к Берии, на столе у которого уже лежал потерянный Мартавичусом портфель.

Берия распорядился: «Собрать материал и уволить из органов!» Выгнанный со службы Мартавичус потом окончательно спился и вскоре помер…

В Смерше каунасского гарнизона служил следователем и переводчиком один паскудный старший лейтенант по фамилии Целков — Целкаускас, русский по национальности, но уроженец Литвы, как тогда говорили — «из староверов». Так он повадился избивать задержанных. Весь отдел Смерша состоял из русских офицеров-«восточников», а командовал ими еврей, Беньямин Лившиц, начинавший службу в Красной армии еще в ЧОНе, а во время войны служивший в Смерше у Баграмяна. Лившиц был очень честный человек и настоящий коммунист, но что самое интересное, когда Лившиц приказал Целкову прекратить избиения арестованных, то Целков стал ему угрожать, обещал, что доложит наверх руководству армейской контрразведки о том, что Лившиц «специально мешает следствию и прикрывает бандитов». С Лившицем мы были знакомы еще по войне, и он меня попросил: «Нахман, ты поговори с ним, пусть прекратит, мне его художества надоели». Я просто предупредил Целкова, объяснил ему, что с ним может случиться ненароком, и этого хватило…

Если уже речь идет о нарушениях соцзаконности, то у меня есть еще несколько вопросов по этому поводу, первый из которых касается вас лично. Мне тут рассказывали, что когда вы прибыли в Израиль на ПМЖ в 1989 году, то живущие здесь литовские евреи-эмигранты встречали вас как героя и что, оказывается, вы многих из них спасли от ареста и некоторым помогали сразу после войны уйти на Запад, по маршруту подпольной сионистской еврейской организации «Бриха» («Побег»).

Как знаменитый «волкодав НКВД», тогда еще капитан Душанский, «правоверный коммунист-интернационалист» довоенной закалки, и вдруг решился на такие поступки, идущие вразрез с советскими законами того времени?

Я буду вынужден повториться, ведь я вам уже сказал, что после войны, служа в органах госбезопасности, я продолжал себя в первую очередь ощущать евреем и только потом — офицером ГБ и коммунистом. В первый раз я это четко осознал, когда летом 1944 года стоял у Девятого форта в Каунасе, в котором были уничтожены десятки тысяч литовских евреев и русских военнопленных, когда узнал, что из евреев Литвы в живых остался только один из каждых двадцати, и когда поклялся сам себе, что буду мстить палачам-карателям, пока не передавлю или не переловлю их всех, до последнего гада.

И когда в пятидесятых годах я решил, что уже сделал все возможное, все зависящее от меня лично, чтобы отомстить и не дать убийцам уйти от возмездия, то сам ушел с оперативной работы и стал заниматься «документацией и учетом» в отделе по розыску военных преступников в республиканском управлении ГБ. Да, были случаи, когда я был вынужден плевать на все законы и приказы, чтобы спасти своих единоверцев, да и не только их. Просто приведу примеры, вы все сами поймете и решите, прав ли я был в своих поступках… В ноябре 1945 года, в канун католического праздника поминания «Велина», вблизи от польско-литовской границы был задержан крытый грузовик-«Студебевкер», котором битком в кузове находились 57 человек, евреи из Каунаса, пережившие гетто и войну и пытавшиеся перебраться в Польшу, чтобы оттуда, уже по проложенному маршруту попытать счастья добраться до Палестины. Их заранее «сдал» водитель-литовец, и машину задержали по его «наводке». Я как раз в тот день был на операции по захвату бывшего литовского карателя и немецкого диверсанта Гуйги, которого немцы еще в конце сорок четвертого года сбросили в Литву на парашюте.

Вернулся в управление и не могу понять, что тут происходит, вся лестница забита евреями, охрана внизу и на пролетах. И тут я вижу знакомое лицо, это была моя бывшая соседка Вайнтрауб, рядом с ней на ступеньках сидели ее муж и трое детей. Она узнала меня и прошептала: «Нахман, спаси…» Я спросил: «В чем дело?» — и мне быстро все объяснили, а дежурный по управлению офицер сообщил, что задержанные при нелегальной попытке перехода границы ждут прихода прокурора и следователя. Органы ГБ по закону имели право задержать кого-либо только на 48 часов, а на продление ареста требовалась санкция прокурора. Прокурором по Литве от Западного пограничного округа был полковник юстиции Иван Данилович Южный, «скрытый еврей», и без его санкции задержанных не могли отправить в тюрьму, вот они его на ступеньках и ждали. Я обратился к евреям на идиш: «Слушайте и запоминайте, что сказать следователю. Вы не собирались сбегать за кордон, вы просто на один день поехали из Каунаса к границе, на «Велину», навестить могилки родных и показать польской родне своих детей!» Теперь надо было «утрясти проблему» с прокурором. Замом у Южного был майор Шмонов, горький пьяница, которых от своих, «восточников», требовал бутылку водки за каждую подпись или санкцию, но нас, «литовцев», то ли уважал, то ли побаивался, называл почтительно «каторжане» и не трогал, у нас «мзды» никогда не просил. Но Шмонов сразу бы всем задержанным «пришил» 58-ю статью — «Измену Родине», да тут еще попытка группового перехода через советскую границу, одним словом, беда, сразу несколько пунктов 58-й статьи УК, один другого «тяжелей». Я быстро нашел полковника Южного, он все понял, сразу распорядился: «Женщины и дети! Марш отсюда!» Оставил 11 человек, только мужчин, завел их в комнату и еще раз объяснил, что надо говорить на следствии. Пришел следователь, Григорий Линев, и мы с Южным ему говорим: «Оформляем по 74-й статье УК от 1926 года» — «Нахождение без разрешения в приграничной зоне», и Линев не стал возражать. Всем одиннадцати судья дал срок заключения — по полгода лагерей, сидели они в Правинишкисе, но от 58-й статьи я их спас… Другая история произошла во время первой послевоенной депортации из Литвы летом 1945 года. Выселению в Красноярский край подлежали все немцы Литвы и Клайпедского края, а также уголовный и антисоциальный элемент: воры-рецидивисты, проститутки и прочая криминальная публика. Было объявлено, что выселение временное. По всей Литве этому выселению подлежали шесть тысяч человек, по Каунасу — 600 человек… Я вернулся со службы домой и увидел, что моя жена, студентка медицинского факультета, сидит и плачет еще с двумя подругами-студентками. Они обычно готовились к занятиям вместе, вчетвером, а тут одной девушки нет, а все остальные в слезах. Спрашиваю у жены: «А где Надя? Что случилось?» — «Ты что, не знаешь? Ее взяли с семьей на улице Даукше № 7 и выселяют в Сибирь. Они, оказывается, немцы!» — «Как немцы? Она же в гетто была! У нее же фамилия чисто еврейская!» — «Мать у нее немка, вот всех и отправляют в ссылку!» Я взял двух своих товарищей, Репшу и Иокубаса Минкявичуса, и мы в форме и с автоматами поехали на машине разбираться прямо на вокзал. Весь вокзал окружен милицией и солдатами НКВД, но мы показали свои удостоверения, в которых было написано, что нас никто не смеет задерживать, и я нашел семью Нади в одном из вагонов товарного эшелона, в котором собрали депортируемых из Каунаса. Вывел всю семью, веду с собой, бегом к нам приблизился какой-то майор с вооруженной свитой: «По какому праву?!» — «По такому. Отделение борьбы с бандитизмом. Берем под свою ответственность!»

Я написал ему расписку на четверых человек, посадил всю семью в машину, повез их назад к ним домой, а их квартира уже дочиста разграблена литовскими соседями, как будто Мамай прошел. Я им сказал: «Уезжайте в Вильнюс. Обратитесь в синагоге к одному человеку (назвал имя), он вам поможет». Дал им имя того, кто имел прямой выход на организацию «Бриха» для отправки людей в тогда еще английскую подмандатную Палестину. Кстати, когда я забирал Надину семью из эшелона, то увидел, как на машине горкома партии приехал второй секретарь горкома, еврей Соломинас, и увел из вагона целую литовскую семью, увез с собой.

А про подпольную организацию «Бриха» мне рассказали мои товарищи-евреи, знающие меня по Шяуляю, те, с кем я вместе рос, те, кто выжил, воюя в партизанах и на фронте.

Они мне полностью доверяли и позвали с собой в Палестину, воевать за свое национальное государство, но я не мог в 1945 году пойти на это, не хотел дезертировать, но главное тут было другое — надо было мстить карателям, в этом я видел свою главную цель в жизни, и я еще тогда по-прежнему свято верил в партию и в советскую власть.

Но легальные польские и другие документы я своим товарищам доставал и помогал чем мог, считая их личный выбор правильным. Одному из них, Шаулю Рабиновичу, я сделал новые документы и передал с ним на Запад все материалы, обличающие немецкого генерала СС Егера в преступлениях на территории СССР. Рабинович передал их куда следует, и Егера благодаря этим материалам нашли на Западе и судили как военного преступника… Еще нужны примеры или хватит?

А если бы кто-то из «уходящих за кордон, в Палестину» вас бы выдал?

Чем все могло бы закончиться? И вообще, как вы остались на службе в органах, когда в конце сороковых годов, незадолго до начала «Дела врачей», был закрытый приказ очистить все республиканские органы ГБ от офицеров — «космополитов» — лиц еврейской национальности? Кто за вас бы заступился? Старый товарищ по подполью первый секретарь ЦК компартии Литвы Снечкус или сам министр ГБ республики?

Если бы меня взяли, то получил бы как минимум «десятку» лагерей, но могло все сложиться и хуже, скажем, если бы Мартавичус приказал своим подручным сделать из меня «английского агента» и «изменника Родины», тогда бы всю 58-ю статью получил, по всем пунктам, на «вышку» бы потянуло… Я всегда знал, на что иду…

В 1948 году Мартавичус «сдал» московским «особистам» Овсея Розовского, начальника следственного отдела НКВД Литвы. Овсей Розовский — Розаускас был из старых подпольщиков-коммунистов, мы с ним вместе сидели в тюрьме при правительстве Сметоны. Это был порядочный, чистоплотный человек, идеалист, интеллигент, который вел следствие честно и по закону, несмотря на «указку из Москвы». В 1945 году три литовских еврея написали письмо-обращение на имя Сталина, в котором просили дать евреям автономию. Письмо это, конечно, дойти до вождя не имело никаких шансов, и вскоре пришел приказ замнаркома ГБ посадить всех троих, написавших это письмо, но Розовский их не тронул. Когда Мартавичус докопался до этого эпизода, то из Москвы прибыла комиссия, Розовского разжаловали и судили, дали срок –10 лет лагерей.

Да тут еще выяснилось, что Розовский без следствия, игнорируя приказ Мартавичуса, под свою ответственность выпустил из тюрьмы четырех арестованных литовских ксендзов, и «москвичи» им занялись вплотную. Вышел он на свободу досрочно, в 1955 году, уже после смерти Сталина, и вернулся в Литву. Сенчкус, его старый товарищ по подполью, назначил Розовского начальником Государственного архива, и Розовский на основании архивных документов выпустил два тома, серию книг «Факты обвиняют», «Массовые расстрелы в Литве» под редакцией Баранаускаса, в которых раскрывались преступления и злодеяния литовских карательных полицейских батальонов в годы войны, их участие в убийствах партизан и в массовом истреблении гражданского, в основном еврейского, населения на территории Литвы, Украины, Белоруссии, России.

В этих книгах были опубликованы фотокопии архивных документов, списки карателей, точные места массового уничтожения невинных жертв.

А «зачисткой» республиканских органов безопасности от «космополитов» руководил начальник ОК (отдел кадров) МГБ Литвы полковник Карзановский, украинец, «заслуживший» в министерстве от своих офицеров кличку Фашист.

Евреев в НКВД Литвы было меньше трех процентов от всего личного офицерского состава. Был у меня в отделении оперативник — еврей, старший лейтенант Манов, бывший фронтовик-разведчик, пришел к нам в отдел после демобилизации из армии.

По документам — детдомовец. В 1949 году Манов отличился при обезвреживании крупной банды в районе Шауляя, и его хотели повысить по службе, перевести в Вильнюс, но тут его анкета попала на стол к Карзановскому, и тот распорядился проверить Манова до «пятого колена». И ведь «докопался» ретивый полковник, что мать Манова была работницей Коминтерна и репрессирована в тридцатых годах. Карзановский потребовал уволить Манова из органов, но министр Капралов целый год не давал этого сделать. Карзановский донес в Москву, что Капралов укрывает «под своим крылом» группу «безродных космополитов», пробравшихся на службу в ГБ, и Манова по указанию из Москвы уволили. Потом стали убирать из республиканских подразделений госбезопасности и пограничных частей ЗПО других евреев, но не всех сразу поголовно.

У меня в отделении было два «скрытых» еврея, которые по документам числились как украинец и как белорус, один из них был бывший литовский партизан Коган, уроженец Херсона, после побега из немецкого концлагеря сменивший в партизанах фамилию на Петренко, другой — Вадим Игнатьевич Моцык, так даже проверяющие из ОК МГБ не обнаружили, что это «не наши люди»… До меня добрались в 1952 году, во время «Дела врачей», я не знал, чем все закончится, арестом или банальным увольнением со службы, но начальник Каунасского управления полковник Синицин вызвал меня к себе и сказал: «Поедешь на полгода в глушь и сиди там, пока я тебя назад не вызову. Я не верю, что арестованные врачи были шпионами, но скоро и в Литве планируются аресты врачей-евреев, сам пойми, машина набирает обороты». Я уехал служить в Алитус, а заботу о жене с дочкой поручил Моцыку, который знал, что надо сделать, чтобы их спасти, где их спрятать, если над моей женой нависнет угроза ареста. За два дня до того, как по стране объявили о кончине Сталина, Синицин срочно вызвал меня из Алитуса обратно в Каунас и первым делом при встрече сказал: «Сталин заболел… Видимо, умрет… Но пока молчи об этом»… И когда объявили о смерти вождя, я лично не испытывал никакого ощущения горя или большой утраты, вся государственная антиеврейская кампания, проводившаяся в послевоенном Советском Союзе, вся эта запланированная антисемитская истерия с «космополитами» и «Делом врачей» и так далее окончательно убила во мне веру в Сталина, я чувствовал себя обманутым советской властью, за которую воевал, не щадя своей жизни… Вслух я об этом, конечно, не говорил…

А по поводу «заступничества» Снечкуса, что я вам могу сказать… Снечкус знал мое имя еще по подполью, но таких, как я, старых подпольщиков, в Литве были многие сотни.

После войны я пару раз был у него в кабинете с докладом и дважды со своими ребятами из ОББ охранял Снечкуса на отдыхе. Он меня неплохо помнил, знал о моей работе, но несколько раз, когда я должен был вместе со своим начальством докладывать Снечкусу в ЦК об итогах той или иной проведенной операции или давать «оперативную сводку» для партийного руководства республики, то всегда находил кого-нибудь, кто сделает это вместо меня, пойдет в ЦК. Во-первых, стеснялся своего сильного «местечкового» акцента, во-вторых, не любил «рисоваться» на людях и «числиться в героях», я просто делал свою работу. Снечкус сам обо мне вспомнил после поимки Жемайтиса и даже предложил Капралову представить меня к званию ГСС, на что министр ему ответил, что в Верховном Совете СССР уже пять лет до сих пор лежит нерассмотренная реляция на Героя на мое имя, и он не может дублировать наградной лист, пока не принято окончательное решение по первому представлению к званию…

Вы сегодня несколько раз сказали, что ощущали себя во время службы в ОББ «еврейским мстителем». А конкретно, за свою семью, отомстили? Личная «вендетта», если можно так выразиться. Вы знали, кто именно убил ваших родных?

Осенью сорок четвертого года я приехал в разрушенный войной родной город Шяуляй, пришел к своему дому, а на его месте только сгоревшие головешки. Я пошел к школе, в которой учился, и там одни развалины. Узнал, как были убиты учителя нашей школы, включая директора Хоффенберга. В школе был литовец-сторож Йонас, так его сыновья расстреляли всех учителей еще до прихода немцев. Снова вернулся к своему пожарищу. Литовцы, бывшие соседи, мне рассказали, что отца убили на третий день после прихода немцев, толпа молодых литовцев набросилась на пожилых евреев, выходящих из синагоги вместе с раввином Шяуляя Нахумовским, и всех забили насмерть, прямо на месте, перед тем как добить — истязали и мучили…

Мать погибла во время одной из акций по ликвидации части шяуляйского гетто, говорили, что ее отправили с «транспортом» для уничтожения в Польшу, и весь этот «транспорт» погиб в газовых камерах Майданека… Младший брат погиб в Паланге.

А вот с теми, кто убил мою сестру и другого брата, я расквитался, но их судили по советским законам. В 1949 году в районе Купишкис, это своеобразный «перекресток» на северо-востоке Литвы, рядом граница с Латвией, а оттуда уже шла дорога на Россию.

Так вот по этой дороге в июне 1941 года беженцы уходили из Литвы, и именно в этом районе пропали в июне сорок первого автобусы, вывозившие из Шяуляя советский и партийный городской актив, среди них находились мои брат и сестра. Райотделом НКВД в этом районе руководил Йонас Матулайтис, старый коммунист, мой тюремный товарищ, родом из Капсукаса. Нам удалось схватить в Каунасе связного «лесных братьев» из леса в районе Купишкис, он приобретал на рынке старую офицерскую униформу Литовской армии, пользовавшуюся большой популярностью у «белоповстанцев». Кстати, на приобретении старого обмундирования попадались многие… Связной из леса сразу «раскололся» и согласился сотрудничать. Информацию он дал очень любопытную, оказывается, в лесной глуши, в бункерах, оставшихся еще от советских партизан, скрывается крупная банда из бывших полицаев под командованием майора Сметоны (однофамильца бывшего президента Литвы), и в ее составе есть несколько немцев-окруженцев и бывших гестаповцев, «застрявших в Литве» с лета 1944 года, и этот факт сам по себе был особенным. Связной получил агентурную кличку «Витовтас», и я с ним выехал в район к Матулайтису для проведения совместной операции. «Витовтас» напоил до беспамятства двух руководителей местного подполья, мы взяли их «теплыми», и на допросе они нам сдали местонахождение всех бункеров и схронов отряда.

Всю банду взяли живьем. И когда в лесу обнаружили закопанный в земле архив Шяуляйского горкома партии и нашли партийные документы, то стало ясно, что именно эта банда в 1941 году и вырезала шяуляйский актив, в том числе и моих родных. Допросили: все точно, так и было, сознались и показали, где захоронены трупы. Всех отдали под суд, Сметону приговорили к смертной казни.

Были случаи предательства среди работников НКВД во время войны с «лесными братьями»? С обеих сторон сражались литовцы, каждого не проверишь, мысли у всех не прочтешь…

В головных управлениях ГБ НКВД таких случаев не было, а в райотделах были «двойные агенты», я сам видел одного такого, уже после разоблачения, его просто завербовали «на страхе за жизнь семьи», бандиты пообещали ему, что если он не выдаст информацию о планируемых операциях, то они вырежут всю его семью.

Я помню, как несколько раз пришлось попадать в очень грамотно организованные засады, особенно под Алитусом. Получаем информацию, перепроверить ее нет времени или возможности, наша опергруппа или мангруппа НКВД выезжает в указанный район, а там тебя уже ждет засада… В таких ситуациях всегда выручал фронтовой опыт и железные нервы, главное — не паниковать, прорвемся… А «мелкие» засады даже в расчет не принимались, считались обыденной частью нашей службы: мы ловим зверя, и на нас тоже охотятся… Был еще один вопиющий случай. В 1950 году из экономического отдела Клайпедского управления ГБ сбежал к англичанам сотрудник по фамилии Лялин, кажется, коренной москвич, но вряд ли им двигали идеологические причины, он до этого, как образно говорили, «погорел на бабах», и его ждало служебное расследование, вот он и «дернул на Запад». Всю секретную информацию, все, что знал, Лялин выложил до донышка новым хозяевам. Из Эстонии, как я помню, тоже двое работников НКВД сбежали морем на Запад… Но, в принципе, если у тебя в республиканских органах НКВД служат пять тысяч человек, то наличие всего лишь нескольких предателей или перебежчиков не может удивлять, в такой большой людской массе всегда найдется потенциальный изменник. Проверяли всех при приеме на службу в органы, и еще каждые пять лет кадровиками и особистами проводилась плановая негласная проверка на благонадежность и «чистую анкету»…

И административно-хозяйственный республиканский аппарат был в определенной мере «засорен» подпольщиками. Каждый литовец в первые послевоенные годы сам выбирал для себя — на какую сторону встать, какую баррикаду выбрать, или просто соблюдать нейтралитет, или демонстрировать лояльность к новой власти, но большинству литовцев не нужна была никакая война, народ просто хотел спокойно жить. Начиная с 1950 года, даже в сельских районах, в глубинке, поддержка местным населением лесных бандформирований постепенно сошла к нулю, люди устали воевать, находиться между двух огней, терять родных и близких, жить в напряжении… И тут дело не только в том, что за оказание поддержки «лесным братьям» можно было попасть в список на депортацию из Литвы. Простые крестьяне и рабочие хотели мира и спокойствия… Амнистии 1950 и 1955 годов полностью развалили и без того деморализованные остатки партизанских бандформирований, многие вышли из леса.

Но в газетных публикациях отмечают, что некоторые партизаны-одиночки продержались в литовских лесах даже до середины шестидесятых годов.

Насколько я знаю, последним антисоветским партизаном был признан Антанас Крауялис, обнаруженный в 1956 году в Северо-Восточной Литве. Сначала он был простым уклонистом от призыва и просто скрывался на дальних хуторах, но после того, как зверски убил учителя Самулениса, был принят в банду повстанцев. После разгрома банды несколько лет скрывался под печкой в доме одного крестьянина, на дочери которого он тайно женился.

Как обеспечивалась безопасность сотрудников во время встреч с агентурой? Ведь нарваться на «двойного агента» было проще простого, у «лесных братьев» своя контрразведка тоже неплохо работала. Рассказывают, что только в 1945 году в Каунасе на вас было организовано три попытки покушения.

Про организованные на меня покушения — это неправда, я не был столь значимой фигурой, чтобы подполье специально за мной лично охотилось. Жил я на обычной городской квартире, а не в бункере или в доте, моя жена без охраны ходила на занятия в институт. Так… стреляли пару раз из-за угла, но попались какие-то дилетанты, если бы меня хотели убить наверняка, то это было бы не так сложно сделать…

Если встреча назначена с агентом в лесу, то не всегда оперативник шел на нее с подстраховкой, приходилось работать и в одиночку. Опасно, конечно, но выбора не было. Все офицеры отделения ОББ носили штатскую одежду — и на встречу с агентами, и на боевую операцию. И конечно, соблюдались азы конспирации, опасность попасть в ловушку на встрече с агентом всегда принималась в расчет, но случалось всякое.

Как-то на встречу с агентом отправился капитан Петкявичус, оперуполномоченный Алитусского отдела ГБ, работавший «по церкви», и бесследно исчез. Через определенное время в районе Вильнюса был взят в плен ксендз по кличке Граф из банды «Таурас». Зверь был еще тот, имел свое клеймо с надписью «оккупант» и ставил это клеймо на тела людей, убитых им лично. Он признался и все рассказал, как был убит капитан Петкявичус. Капитан пришел на явочную квартиру один, его оглушили, пытали, а потом зарезали. Тело расчленили и вынесли из дома по частям в чемоданах.

Нередко в охоте за чекистами или за простыми армейскими офицерами бандиты использовали красивых женщин, «приманки-наживки». Знакомится такая дама с офицером ГБ или с каким-нибудь неискушенным лейтенантом из гарнизона, улыбки и так далее, потом приглашает куда-нибудь в «тихое место», а там офицера ждет засада, бандюки ему финку засунут под ребро или удавку на шею, и поминай как звали.

В районе Шакяй таким образом попал в руки бандитам оперуполномоченный Гликас, бывший солдат из 16-й Литовской стрелковой дивизии, «любимая» девушка завела его в лес и выдала банде, ждущей в засаде, все было разыграно как по нотам. Но бандиты, вместо того чтобы сразу прикончить чекиста, привязали его к дереву и стали пытать.

Но если везет кому-то в жизни, то везет на все 100 процентов. Совершенно случайно именно через этот участок леса возвращалась с задания опергруппа НКВД, которая нарвалась на эту банду. Чекиста отбили живым, пятерых партизан убили на месте, но спасенного офицера после этого происшествия уволили из органов «за утрату личного оружия» и «за потерю бдительности».

У «лесных братьев» были свои «тропы-маршруты» чтобы уйти за границу, на Запад?

Были… Это было сделать очень сложно. Через Калининградскую область, Восточную Пруссию — практически пройти никто не мог, были два других варианта.

Один маршрут был через Эстонию, а оттуда морем, подпольно на кораблях можно было попытаться добраться до Финляндии.

Второй маршрут — прорыв через польско-литовскую границу, но впереди литовских партизан-«счастливчиков» ждали сотни километров опасного пути через Польшу и Германию, и до американцев мало кто смог добраться пешим маршрутом, многих вылавливали и отстреливали по дороге, и особенно — на последнем переходе границы в оккупационные зоны бывших союзников, на демаркационной линии.

Польская госбезопасность, кстати, очень толково работала, несколько серьезных литовских бандитов взяла на своей территории, один из них был известный палач, командир карательного батальона Семашко, арестованный в Варшаве. Мы потребовали его выдачи, но у поляков к нему был свой счет, они судили его сами, и Семашко был приговорен к смертной казни через повешение. В ГБ Литвы поляки передали нам пять томов допросов Семашко, и по информации, полученной от соседей, мы многих карателей взяли в Литве. На переходе через польскую границу в 1945 году, например, был схвачен Вилюс Вилавичус (Велявичус?), бывший комендант Девятого форта в Каунасе, садист и убийца, который каждый день лично убивал евреев и военнопленных. Приговоренных им к смерти сначала хлестал нагайкой, а потом добивал выстрелами.

Одного из известных палачей, Никштайтиса, я поймал на операции под Алитусом, за день до того, как эта сволочь собиралась уйти на прорыв «за кордон». Никштайтис участвовал в массовом уничтожении евреев, сам спрыгивал в яму, куда падали расстрелянные, шел по свежим трупам и тех, кто еще дышал, недострелянных жертв, добивал пистолетными выстрелами в глаз. Детей, женщин… Безжалостно добивал несчастных таким жестоким, варварским способом.

Я даже потом жалел, что взял его живым…

Кстати, у меня вопрос по Семашко. Правда ли, что его 7-й литовский полицейский батальон был в конце 1942 года в Сталинграде и сумел вырваться из окружения?

Да, 7-й батальон под командованием майора Семашко после проведения массовых расстрелов советских граждан в Виннице и Харькове был переброшен в Сталинград, незадолго до начала советского наступления.

Майор ЛА Йонас Семашко на прорыв из кольца окружения получил личное разрешение от Паулюса, прорвался еще в декабре, на участке, где оборону против наших держали румыны, которых за серьезного противника никто никогда не держал.

При выходе из окружения из 580 солдат и офицеров своего карательного батальона Семашко потерял 250 человек, но вышел навстречу войскам Манштейна. Вся эта «эпопея» была отражена в протоколах допросов пойманных после войны полицаев из этого батальона и в показаниях самого Семашко, которого за этот прорыв наградили Рыцарским крестом. Семашко и еще несколько офицеров из его батальона были удостоены личной аудиенции у самого фюрера и награду Семашко получил из рук Гитлера. В 1945 году из Курляндского «котла» Семашко выскочил, переодевшись в женскую одежду.

Но сколько веревочке ни виться… а свою заслуженную кару этот палач понес.

Вы сегодня неоднократно упоминали про установку, которую начальство давало перед операциями оперативникам спецгрупп ГБ — «Брать живым».

Но вот я просматривал архивные документы, сводки по операциям частей НКВД против литовских партизан, и тут и там можно прочесть такие доклады: «…во время операции убит начальник штаба партизан Южной Литвы полковник Виткус… застрелен командующим Жемайтийским партизанским округом Ашколис… уничтожен командир 3-го партизанского округа Зинкявичус… при проведении операции по задержанию убит командир Шяуляйского партизанского округа Вилейскис…» и так далее, и у меня возник вопрос. Кто принимал решение, кого «брать живым», а кого уничтожать на месте? Были какие-то предписывающие приказы, напрямую направленные на истребление командного состава партизан?

Постоянно требовали брать повстанцев живыми, невзирая о ком идет речь: о рядовом повстанце или о командире партизанского округа. Каждый «язык», каждый боевик, взятый в плен, мог дать необходимую информацию, позволяющую выйти на след других бандформирований или подпольных ячеек. Но тут надо учитывать определенные факторы. Если операцию проводил погранполк или «ястребки» вместе с местным гарнизоном НКВД, то требовать от каждого бойца, чтобы он в перестрелке не задел повстанца, скрутил его в рукопашной или стрелял бы из своего оружия не на поражение, а только по конечностям, — это нереально. Идет бой, все хотят первыми убить врага и самим выйти из боя живыми. Только когда работали наши опергруппы, обладающие нужной выучкой, чтобы нейтрализовать без лишних выстрелов хорошо подготовленного парашютиста-диверсанта или опытного партизана, то максимально прилагались все усилия брать всех живьем, такие операции сейчас называются «точечные», «хирургические». Но опять же, если группа попала в засаду, где-нибудь в глухом лесу под Мариямполем, не будешь же ты, находясь под пулями со всех сторон, кричать: «Сдавайтесь! Гарантируем жизнь!» Все по обстоятельствам, но, не дай бог, ты парашютиста живым не взял — голову с плеч снимали всей опергруппе… Обычно, когда в лесу окружался бункер с партизанами, по негласной инструкции оперативники дважды предлагали сдаться в плен без кровопролития. Если те не соглашались, то начинался захват со стрельбой.

Какие потери понесло литовское сопротивление в «Войне после войны»?

Есть данные видного литовского историка Арвидаса Анушаускаса и цифры из книги (сборника документов), посвященной действиям войск НКВД в 1944–1953 годах на всей территории СССР, но эти данные сильно разнятся между собой. Советские цифры в два раза меньше как по своим потерям, так и по потерям «лесных братьев» и гражданского литовского населения.

Я думаю, что самые точные сведения о потерях среди литовских повстанцев даны в книге Алексеева «Ответственность нацистских преступников», изданной в 1967 году в Москве издательством «Международные отношения» тиражом 29 000 экземпляров.

Из 38 000 литовцев, служивших у немцев, включая карателей из полицейских батальонов, 20 000 задержано органами ГБ, 14 000 убито в лесах во время боев с антисоветскими вооруженными формированиями, 3 000 не найдено, 900 человек приговорены к смертной казни за преступления, совершенные в годы войны, 100 человек покончили жизнь самоубийством во время задержания.

На совести «литовских партизан» 23 000 жизней простых литовцев, убитых «лесными братьями» в период за 1944–1953 годы.

Литовская ГБ имела тесные связи с органами сопредельных республик, скажем, с латвийскими или белорусскими отделами госбезопасности? Ведь отряд повстанцев из района Зарасай мог уйти в сторону Латвии, к Даугавпилсу, а преследуемая бандгруппа из Южной Литвы могла прорваться куда-нибудь к белорусскому Гродно?