СМЕРШ и НКВД [Сборник]

Верно. В Каунасе не было уличных боев, город не пострадал, немцы ушли из города без боя, и что бы вам там ни рассказывали, знайте, что части Красной армии заходили в город, уже контролируемый специальным отрядом литовского НКГБ. Командовал этим отрядом полковник Воронцов. Я, когда узнал, что для проведения специальной операции формируется группа, идущая на Каунас, то захотел попасть в нее, поближе к родному Шяуляю, который еще был в немецких руках. Я еще в Вильнюсе подошел к Воронцову, представился и попросил включить меня в состав этой группы и был принят. Зашли в город на рассвете. Мне было поручено захватить в Каунасе генерала СС Кароля Егера и начальника полиции генерала Люциана Высоцкого. Где располагается его особняк, мы знали точно. Ворвались в особняк, а в нем никого, только на полу разбросаны вещи и книги. Среди них я заметил книгу Фейхтвангера на русском языке «Иудейская война». В доме, стоящем напротив, жил врач — литовец Абрайтис, который сказал, что генералы Егер и Высоцкий уехали с чемоданами на машине с охраной, за три часа до нашего появления, по направлению к Алексотскому мосту, ведущему на Кенигсберг. Мы двинулись дальше, на захват здания гестапо и немецкой разведшколы на улице Жальгирис № 9. Эту школу немцы успели эвакуировать в Кенигсберг, но многие важные документы, включая списки учащихся, они в спешке забыли сжечь или не успели увезти с собой. Уже когда совсем рассвело, я поехал на «Виллисе» в Слободку — Вильямполь, где находилось каунасское гетто. Взял с собой пять человек. Проезжали мимо горящей текстильной фабрики, навстречу нам бежали местные жители с тюками награбленной на фабрике мануфактуры. Доехали до моста, ведущего в гетто, но он был разрушен, и машина по нему пройти не могла. С двумя бойцами я побежал через остатки моста к гетто. А там местные литовцы копаются в развалинах, ищут хоть какую-то добычу. Они сказали, что остатки гетто немцы еще неделю тому назад вывезли в Германию в концлагеря. Один из литовцев сказал мне, что под землей есть еще живые евреи, спрятавшиеся во время эвакуации гетто, и указал на нужный дом. Я подбежал, увидел стену, загороженную шкафом, и услышал за ним какие-то голоса. Дал выстрел в воздух и крикнул: «Люди, выходите! Пришла Красная армия! Вы свободны! Вы будете жить!» Кричал по-русски и по-литовски, но из схрона никто не отзывался. Тогда я стал кричать на идиш — «Евреи! Выходите! Мы русские солдаты!» Я слышу голос оттуда: «Нахман! Это ты?» Меня узнала по голосу Гитель Вайсман-Березницкая, бывшая соседка по Шяуляю. Из тайного убежища вышли 17 человек, выжившие подпольщики каунасского гетто. В рваной одежде, истощенные, голодные. Мы отдали им все, что смогли: еду, нашли для них возле горящей фабрики тюк ткани, нашли для них какую-то обувь и увели из Слободки в город, разместив в брошенных квартирах. А на следующий день в город вошли еврейские партизаны. И тут я поехал в Девятый форт, в котором немцы уничтожили многие десятки тысяч евреев и советских военнопленных. И глядя на могильные рвы, в тот день я поклялся себе, что не успокоюсь и не перестану уничтожать всех этих карателей и палачей, пока не отомщу им за свою погибшую семью и за всех убитых литовских евреев. И если до этого дня я чувствовал себя первым делом чекистом, офицером-коммунистом, а уже потом евреем, то тогда все поменялось, и я сказал себе, что в первую очередь — я еврей, а все остальное мне уже не так важно. И я дал себе слово, что за свой народ, из которого в Литве уцелели единицы, я мстить не устану. Пока каждый из палачей не будет лежать в могиле или гнить в колымских снегах…

Долгие годы вы были начальником отделения по борьбе с бандитизмом МГБ Литвы, и о ваших успехах в войне с «лесными братьями» в послевоенные годы до сих пор не перестают говорить. В современной Литве ваше имя некоторые люди произносят с ненавистью и с зубовным скрежетом, а соратники вспоминают о вас как о легенде, с огромным уважением. Имеете ли вы желание рассказать о борьбе с «лесными братьями» в послевоенной Литве?

В принципе, я не против, но надо подумать… Ведь придется рассказывать фактически о гражданской войне в Литве, где с нашей стороны столкнулись в схватке с врагом люди, свято верящие в правоту своего дела и чистоту своих идей, а с противоборствующей стороны в лесах и в подполье находились в основном только бывшие палачи и каратели из «отдельных полицейских литовских карательных батальонов» (руки которых по локоть обагрены еврейской, литовской и русской кровью), а также фашистские прислужники, сумевшие после войны найти укрытие в лесах и искалечить судьбы многих и многих десятков тысяч простых литовцев. И полную правду об этой войне никто рассказывать не хочет. Вся информация в последние годы подается только в одном лживом ракурсе — «как злобные Советы и русско-еврейские монстры-опричники из НКВД душили литовский народ». Такого не было и в помине. Думаю, мне есть о чем рассказать…

Лето 1944 года. Литва снова стала советской, и на освобожденной территории организованы управления НКВД (МГБ), и вас, как опытного оперативника, направляют на службу в Каунасское управление ГБ, в 5-й отдел, в отделение ОББ (отделение по борьбе с бандитизмом). Со временем, возглавив ОББ в Каунасе, вы вели многолетнюю борьбу с «лесным братьями» — с литовским антисоветским сопротивлением. Давайте начнем по порядку. Какова была структура управлений ГБ и в частности ОББ?

В Литве помимо столичного, вильнюсского управления ГБ, были созданы еще три управления: в Каунасе, в Шяуляе и весной 1945 года, в только что занятой нашими войсками Клайпеде. Эти управления занимались борьбой с противниками советского строя по всей Литве, согласно территориальному делению зон ответственности каждого отдельного управления. В 1953 году все эти четыре управления были объединены в одно республиканское, в Вильнюсе, и меня перевели служить в столицу Литвы.

Каждое управление имело в своем составе отдел контрразведки (работавший по шпионам), отдел разведки (в сфере деятельности которого была и охрана границы), экономический отдел и так далее. 5-й отдел управления ГБ являлся «отделом по борьбе с контрреволюцией» и имел отделения: «по работе с духовенством», «по работе с интеллигенцией», но главным подразделением этого отдела, да и всего управления, было ОББ — отделение по борьбе с политическим бандитизмом и разведывательно-диверсионными группами, или, как бы сейчас сказали, «антитеррористический отдел».

ОББ состояло из 32 офицеров, задачей которых была борьба против контрреволюции: вооруженного антисоветского бандитизма, против засланных из-за «кордона» боевиков, а также — поимка бывших фашистских прислужников и карателей с «кровью на руках». Все эти тридцать два человека были оперативными работниками, и почти все из них отличались хорошей боевой подготовкой и фронтовой закалкой. Первым начальником 5-го отдела при Каунасском управлении ГБ был Мартавичус, за ним — Олейник, а ОББ руководил Беркович, и его на этой должности заменил я. В состав отделения входила специальная группа из семи человек, целенаправленно занимавшаяся поиском и задержанием бывших карателей, скрывшихся после освобождения Литвы от немцев на территории республики, и основным направлением моей работы вплоть до назначения на должность начальника отделения был именно поиск палачей-карателей и борьба с антисоветским подпольем, вражеской агентурой и парашютистами.

Для проведения боевых антипартизанских и прочих специальных операций конкретно нашему Каунасскому управлению НКВД был подчинен полк внутренних войск, которым после войны командовали полковники Попов и Павлов, а начальником штаба этого полка был подполковник Мархасин. В этом полку сразу после освобождения Литвы от немецкой оккупации служило много бывших партизан и бывших кадровых пограничников, люди с большим боевым опытом и хорошей подготовкой, так что части этого полка представляли собой серьезную боевую силу.

В Каунасе существовала также отдельная школа войск НКВД, готовившая солдатский и сержантский состав для погранчастей и маневренных групп по борьбе с бандитами.

Здесь обучали многим деталям «антипартизанской войны», начиная от ориентирования в ночном лесу и заканчивая организацией засад.

Давайте заранее определимся, как будем в интервью именовать участников литовского антисоветского сопротивления. В литовском варианте они назывались «лешке бролес» — «лесные братья», и для современной литовской молодежи, изучающей историю своей страны по новым учебникам истории Литвы, они являются национальными героями, борцами за независимость Литвы против «советских оккупантов», но для вас по-прежнему «лесные братья» в своем большинстве — немецкие прислужники, каратели и убийцы. Как будем называть тех, с кем вам пришлось сражаться в послевоенной Литве? Партизанами или «белоповстанцами», как когда-то писали в официальных документах, или по-современному — «резистентами»?

Для меня они были, есть и останутся бандитами. Мне трудно подобрать более приличный, «удобоваримый» для всех словесный эквивалент.

Ладно, будем называть их «повстанцами» или «партизанами», если вам так нужна пресловутая политкорректность, то пожалуйста.

Кого набирали на службу в ОББ?

Ядро отделения по борьбе с бандитизмом составляли литовские коммунисты, бывшие подпольщики, с 1940 года служившие в НКВД ЛССР. Национальный состав отделения: литовцы, русские — уроженцы Литвы, несколько евреев и один татарин, старший лейтенант Николай Танчурин, которого выгнали из отдела и уволили из органов МГБ, когда обнаружилось, что он присваивал себе деньги, выделенные на работу с агентурой. В ОББ набирали также демобилизованных из армии офицеров с боевым опытом, бывших разведчиков или направляли к нам бывших фронтовых смершевцев. Но было несколько человек из бывших литовских подпольщиков, старых коммунистов, направленных к нам, которые не имели достаточного боевого опыта. Одним из них был старый коммунист, бывший портной Моченис. Как-то в одном боевом столкновении в районе местечка Швенчонис он «прозевал» двух бандюг, вылезших из бункера и зашедших к нему за спину. Я заметил их, когда они уже прицелились из автоматов в спину Мочениса. Тут все решали доли секунды, и я успел его спасти и срезал этих двоих автоматной очередью.

Какой была обстановка в Литве в 1944–1945 годах?

За исключением Вильнюсского края, обстановка на большей части республики была относительно спокойной. В лесах находились с оружием в руках примерно 3000–4000 бывших карателей из полицейских батальонов и бывших офицеров старой ЛА (Литовской армии) и примерно 500 агентов-диверсантов, прошедших подготовку в немецких разведшколах, заброшенных по воздуху на территорию Литвы или специально оставленных немцами в республике после отступления вермахта, но боевая активность этих банд была низкой в этот период, они в основном прятались по схронам и бункерам в лесной глуши, совершая мелкие террористические акты, нападая на представителей советской власти на местах, на небольшие подразделения «ястребков» и солдат Красной армии, на малочисленные гарнизоны в деревнях и на одиночные армейские машины. Наиболее активно в последний год войны действовали банды и антисоветское подполье в Вильнюсе и его окрестностях, там кровь лилась обильно с двух сторон. Но эти банды в основном состояли из поляков, бывших партизан АК, и именно ими и занимались в первую очередь части по охране фронтового тыла и погранполки. После того как фронт прокатился через Литву, в тылах воюющих прибалтийских фронтов почти не осталось окруженцев из частей вермахта, пограничники их выловили по лесам к зиме 1945 года.

Когда в мае 1945 года к нам поступил сигнал, что в поселке возле Девятого форта полностью вырезана литовская семья, то мы были уверены, что вырезал кто-то не из наших, не из местных. Так и оказалось. Я заметил, что в доме, где произошло массовое убийство, часть атласной скатерти на столе была аккуратно отрезана, видимо, на портянки взяли. Недалеко — железная дорога, по которой один за другим на восток, на грядущую войну с Японией перебрасывались армейские эшелоны. Мы выяснили, какие составы проходили за эти сутки через Каунас, и дали шифровку по транспортным отделам НКГБ. Убийц нашли только через две недели, уже за Уралом, это была банда военнослужащих из семи человек, у одного из них был найден кусок красного атласа из дома убитой семьи…

Я лично считаю, что основной рост численности участников литовского антисоветского сопротивления произошел уже после речи Черчилля в Фултоне, положившей начало холодной войне. До этого момента войска НКВД и местные истребительные батальоны («ястребки») не давали повстанцам развернуться в полную мощь, и большинство старых «партизанских кадров, призыва 1944 года» было уже уничтожено в лесах или взято в плен, но в 1946 году был настоящий всплеск политического бандитизма. Количество ежедневных партизанских террористических вылазок и всякого рода диверсий дошло до трех в сутки по территории Литвы, согласно ежедневной оперативной сводке МГБ, обстановка резко накалилась. Тогда в надежде, что скоро «с Запада наши придут», первыми активизировались находившиеся в подполье бывшие офицеры ЛА (Литовской армии) на юге Литвы. Одним из них был бывший офицер русской царской и впоследствии — литовской буржуазной армий Сергеюс Станишкис по кличке Литас, во время войны служивший офицером в карательном батальоне Импулявичуса. Он был на тот момент главным пропагандистом антисоветского подполья и после речи в Фултоне выпустил по всей Южной Литве листовки на русском языке с красными буквами — «Готовьтесь к атомной бомбе!» Вскоре группой Станишкиса было вырезано все русское население деревни Обшутай, и с этого момента «повстанцы» перешли к более активным действиям по всей Литве, началась довольно серьезная мобилизация в партизанские бандитские вооруженные формирования. За границей к тому моменту уже существовали организации литовских националистов VLIK (Общелитовский освободительный фронт), и на территории западной части Германии активно стала действовать не менее реакционная организация — BDPS, мозговой центр которой составляли представители литовской интеллигенции и старшего офицерства ЛА в эмиграции. Оставленные на территории Советской Литвы агенты этих организаций сразу приступили к эскалации партизанских действий, один из руководителей «лесных братьев» и организации LLKS Жемайтис приступил к созданию 12 партизанских округов и к общей мобилизации боевых отрядов в Литве. Мобилизационный резерв состоял в основном из бывших литовских офицеров и бывших карателей из полицейских литовских батальонов, но на увеличение численного состава антисоветских бандгрупп повлиял еще один немаловажный фактор. В лесах и на дальних хуторах прятались тысячи дезертиров, скрывающихся от армейского призыва, в своей массе это была ранее аполитичная молодежь. Еще в начале 1945 года нарком ГБ Литвы Гузявичус-Гудайтис лично написал письмо на имя Сталина, в котором просил отменить армейский призыв в Литве, аргументируя свою просьбу тем, что в Литве, до войны считавшейся отсталой католической страной, служба в армии никогда не была популярной (приводил в доказательство своих утверждений полицейскую статистику за 1918–1939 годы, в которой указывалось, что 17 % литовцев-призывников занимались членовредительством или симуляцией, лишь бы не служить в буржуазной армии), и отмечал, что массовый уклон от призыва и последующее дезертирство в леса может только усугубить и без того напряженную обстановку в республике и способствовать росту численности вооруженных антисоветских формирований. Гузявичус был прав: еще при правительстве Сметоны за уклонение от призыва давали тюремный срок от 7 месяцев до трех лет, но это мало помогало… Когда в конце 1944 года в Литву из Смоленской области перебросили 50-ю запасную Литовскую стрелковую дивизию, готовившую литовских призывников для 16-й СД и других фронтовых частей, то из запасных полков этой дивизии за короткое время сбежали в леса свыше полутора тысяч дезертиров. Кроме того, Гузявичус привел пример, что и немецкая мобилизация в 1944 году в Литовский территориальный корпус под командованием генерала Плехавичуса потерпела неудачу, части этого корпуса оказались небоеспособны и не смогли активно вести борьбу с советскими партизанами, многие просто разошлись по домам, невзирая на то, что большая часть личного состава корпуса была набрана из литовских добровольцев. Это письмо стоило Гузявичусу его должности, по распоряжению Сталина он был снят с поста наркома госбезопасности республики, на его место назначили Ефимова, и все последующие «сталинские» министры госбезопасности (наркомы ГБ) были уже не местными уроженцами, а были присланными из России: генералы Кондаков и Капралов. Массовый призыв в Литве был продолжен до конца войны, и немалая часть скрывающихся в лесах уклонистов от призыва и армейских дезертиров, численность которых оценивалась нами в 1947 году примерно в 17 000–20 000 человек, со временем взяла в руки оружие и влилась в ряды партизанских антисоветских бандформирований. Еще надо принять во внимание, что когда советская власть сразу после войны объявила полную амнистию дезертирам и «армейским уклонистам», с повинной явилось несколько десятков тысяч человек, которые были отпущены по домам и не подвергались никаким репрессиям. Максимальное число «повстанцев» — «лесных братьев», находившихся в лесах с оружием в руках, пришлось на 1947–1948 годы, по оценке МГБ ЛССР, в бандах воевали 32 000 человек, но большинство бандгрупп не проявляли высокой боевой активности, сидели в глухих лесных массивах и ждали у моря погоды, мы им просто не дали возможности развернуться в полный рост.

Как к этому явлению — «партизанское антисоветское движение» — относилось партийное руководство республики?

Многие партийные руководители Литвы в свое время воевали в Испании в 1936–1938 годах в составе интербригад, и они открыто говорили, что в республике идет гражданская война. Руководитель республики Снечкус лично на закрытых партийных собраниях сравнивал происходящее в республике с испанскими событиями.

Снечкус и его соратники были порядочными людьми, честными коммунистами и настоящими литовцами, и когда Москвою несколько раз поднимался вопрос о проведении масштабной войсковой операции на территории всей республики, то партийное руководство Литвы резко противилось подобным предложениям, доказывая, что политический резонанс от такой операции на Западе нанесет сильный ущерб репутации СССР, мол, как это можно, показать всему миру, что на территории советской страны существуют сильные антиправительственные вооруженные формирования и что из-за них со всего Союза нужно собирать войска, чтобы покончить с ними? А ведь были предложения, исходившие напрямую от Берии, что надо собрать из других мест СССР одновременно тысяч 200–250 солдат и офицеров из войск НКВД и обычных армейских частей, задействовать технику, подключить местные ресурсы личного состава и, как «бреднем», плотными цепями прочесать всю Литву с четырех сторон и покончить одним ударом со всеми силами сопротивления за одну неделю. Но Снечкус понимал, что во время такой крупной операции неизбежны немалые жертвы со стороны мирного населения и возможны проявления произвола, и он категорически возражал против подобного окончательного решения «партизанского вопроса». Более того, по требованию Снечкуса, в 1945 году нарком внутренних дел республики Барташунас обратился в листовке с воззванием к укрывающимся в лесах дезертирам и вооруженным бандитам с предложением сложить оружие, призвал к явке с повинной, гарантируя неприкосновенность и полную легализацию всем, кроме бывших карателей. Из лесов вышли и сдались добровольно пять тысяч человек, которым на месте, в райотделах, выдавались советские паспорта и справки, что человек не имеет грехов перед новой властью и является полноправным гражданином.

Все делалось для того, чтобы избежать лишних, никому не нужных жертв, по-настоящему не скатиться в кровавое болото братоубийственной гражданской войны…

Но я лично не считаю послевоенную борьбу с литовским антисоветским движением гражданской войной, хотя примеров тому, как брат шел на брата, хватает.

Полковник Мотека — командир стрелкового полка, воюет за советскую власть в 16-й СД, а его брат — офицер-каратель на службе у немцев. Один брат Тендегольскис — коммунист, а второй — полицай-каратель и впоследствии парашютист, заброшенный в наш тыл после обучения в диверсионной школе.

Большая часть литовского народа хотела спокойно жить и работать, в подпольной или в «лесной» войне не участвовала и приняла новый советский режим, хоть и «со скрипом», как «неизбежное, но меньшее зло», но, не считая бывших офицеров ЛА, в леса ушли воевать только бывшие бандиты-каратели (залитые чужой людской кровью по макушку и знавшие, что пощады им от советской власти никогда не будет), кулаки и дезертиры и, к сожалению, часть «зеленой» молодежи, одурманенной националистической пропагандой. И даже националистически настроенная, ориентированная на Запад литовская интеллегенция и духовенство со временем осознали, что братоубийственная война не приведет к независимости. Мне приходилось с такими людьми много общаться, они понимали, что оказавшись между «молотом и наковальней», между битвой двух империй, после нового передела мира Литва только выиграла от того, что являлась в составе СССР частью антигитлеровской коалиции.

В 1940–1941 годах многие из них уповали на приход немцев, хотя было ясно, что Гитлер никогда не признает литовцев арийцами и никогда не признает Литву независимым государством, достаточно вспомнить его выступление в Мемеле.

Даже литовские нацисты не смогли добиться от немцев для себя независимой политики и своего государства. В октябре 1941 года генерал Прапуленис и другие руководители «Фронта литовских активистов», Мачекас и Пундзявичус, послали Гитлеру и Браухичу «Меморандум», в котором жаловались на то, что отношение немецких оккупационных властей к литовцам еще хуже, чем отношение Советов, они писали, что как же это так (текст привожу примерно, по памяти): …мы выставили 100 000 партизан для помощи наступающим немецким частям вермахта, вырезали всех своих евреев и коммунистов, стреляли в спину красноармейцам, помогая «освобождению Литвы от диких орд жидокоммунистов», а нас немцы за людей не считают?! Дайте нам независимое государство, мы ведь ваши союзники, дайте нам возможность вновь создать свою армию, мол, мы оправдаем доверие, поможем в борьбе с «большевистской заразой»… и так далее — все письмо было в таком духе. Гитлер отреагировал на это письмо своеобразно — были ликвидированы все самостоятельные литовские государственные учреждения, оставлено только местное самоуправление и литовский «губернатор» Кубилюнас, а почти все уже сформированные литовские полицейские батальоны были отправлены на проведение карательных операций по истреблению гражданского, в основном еврейского, населения и на борьбу с партизанами за пределами Литвы.

А разве только силами войск НКВД, находившихся в Литве, и частей Прибалтийского ВО не могли провести подобную «зачистку» территории республики?

Части НКВД на территории Литвы не были столь многочисленны. Были войска Литовского пограничного округа и отдельные полки войск НКВД. В 1945 году таких погранполков было на территории республики всего пять, потом стало одиннадцать, и часть из них занималась своим обычным делом — прикрытием границы и борьбой с бандитским элементом в приграничных районах. Максимальная численность войск НКВД, включая оперсостав и отдельные маневренные группы погранчастей, в Литве в послевоенный период не превышала 17 000 солдат и офицеров — всего 14 полков.

В местных истребительных батальонах, сформированных из комсомольцев и литовской молодежи, поддерживающей советскую власть, в 1945 году было 11 000 бойцов, а в 1948 году — только семь тысяч. Я не думаю, чтобы всех этих частей было достаточно для полной ликвидации повстанческих формирований, хотя уже после войны, летом, в июне 1945 года и в 1946 году были проведены крупные операции с блокадой лесных районов, отличавшихся высокой повстанческой активностью.

А обычные армейские части Приб. ВО после войны никогда не привлекались к масштабным антипартизанским операциям. Но сразу хочу заметить, что армейские отделы Смерша также занимались борьбой с белоповстанцами — «лесными братьями».

Вы говорите, что Снечкус мог проводить относительно самостоятельный политический курс в своей республике. Но его замом, вторым секретарем ЦК ЛКП, после войны был будущий серый кардинал и главный идеолог КПСС Суслов, ставленник Сталина в Литве. Как Снечкус при таком плотном контроле мог не быть марионеткой?

Суслов почти не лез в республиканские партийные и хозяйственные дела, и со Снечкусом у него были очень хорошие отношения. Снечкус в 1945 году фактически спас партийную карьеру Суслова, и тот чувствовал себя ему обязанным. Что произошло?

Когда Суслов прибыл в Литву, то его поселили в пустой квартире в Вильнюсе, но всю люкс-мебель туда завезли трофейную из Калининграда (Кенигсберга), и занималось этой перевозкой хозуправление при ЦК ЛССР. Кто-то донес прямо в Москву, что Суслов занимается «мародерством», его карьера висела на волоске, и Сталин приказал собрать всех членов бюро ЦК республики на заседание, на которое он должен был лично позвонить из Москвы. Так и сделали, и когда Сталин позвонил, то Снечкус ему сказал: «Товарищ Сталин, мы с вами хорошо знаем, что такое спать на холодных тюремных камнях, так что, я не могу своего товарища по партии поселить в хороших условиях? Вся мебель была взята в брошенных пустых домах, Суслов здесь ни при чем, наказывайте меня», и Сталин в ответ рассмеялся. Снечкус очень хорошо ориентировался в обстановке в республике, в местных реалиях, в тонкостях психологии литовского народа, и Суслов ему в работе не мешал.

Понятно. Давайте перейдем к вопросам, освещающим конкретную деятельность вашей группы, входившей в состав ОББ.

По данным Министерства Германии по делам оккупированных восточных территорий, на январь 1945-го в частях вермахта и в различных других вооруженных формированиях, воюющих на стороне немцев, насчитывалось 36 800 литовцев. Насколько я понимаю, в это число, скорее всего, не вошли служившие в 22 (по другим данным, в 25) карательных полицейских литовских батальонах. Кроме того, только в 1943–1944 годах около тысячи человек, уроженцев Литвы, прошли подготовку в разведшколах абвера и гестапо в Кенигсберге, Штеттине и Каунасе и были засланы впоследствии на территорию республики.

Как проводилась работа по выявлению и задержанию гитлеровских прислужников? Откуда добывалась нужная информация по местонахождению тех или иных карателей, находящихся в розыске? На чем основывалась агентурная и оперативная работа отдела?

Я вам уже говорил, что в Вильнюсе была захвачена телефонная и адресная книга с точными адресами руководящих сотрудников СД и гестапо на территории Литвы.

Во время обысков на их квартирах было найдено множество документов, которые в спешке, во время бегства из Каунаса и Вильнюса, они не успели уничтожить.

В Каунасе немцы вообще сделали нам «настоящий подарок»: бросили основную часть архива разведшколы абвера, личные дела курсантов с фотографиями и часть архивов гестапо. Все эти захваченные документы очень помогли нам определиться в точном направлении поиска предателей и нацистских прислужников.

На каждого разыскиваемого заводилось отдельное дело, и начинались следственно-разыскные мероприятия… По всем карателям из полицейских батальонов поначалу не было достаточного количества документальных материалов, позволяющих изобличить и доказать участие каждого полицая в массовых убийствах. Но со временем мы имели поименный список на 8 800 человек, непосредственно участвовавших в расстрелах, служивших в карательных полицейских частях, в «шуцманшафтбатальонах», сформированных из литовцев, и всю документацию, позволявшую отследить по месяцам кровавый путь каждого полицейского карательного батальона, начиная со дня его формирования, и отдельно — полный список командного состава этих батальонов.

Кроме того, мы составили отдельный список на 3 200 человек, также служивших в этих полицейских батальонах во вспомогательных и тыловых подразделениях, то есть тех, кто лично мог и не быть запятнанным в участии в преступлениях против народа и, возможно, не имел «чужой крови на руках». Первым в нашу следственную разработку попал 2-й полицейский батальон, которым командовал майор Антанас Импулявичус, который был сформирован из самых отъявленных головорезов и извергов, самая кровавая банда варваров, на совести которой жизни 70 000 убитых ими евреев и свыше 20 000 уничтоженных военнопленных красноармейцев. Эти головорезы отметились по всей Литве, потом проводили карательные операции в Белоруссии, служили охранниками в лагере уничтожения Майданек в Польше, участвовали в антипартизанских операциях во многих местах. Сплошь убийцы, звери, а не люди, пробы ставить негде, многих из этого батальона мы достали, но вот главного изувера, Импулявичуса, поймать не успели, он с частью своих карателей под видом беженцев сумел перебраться в конце войны в оккупационную зону союзников, и обнаружили мы его уже в США, но американцы отказали нашим неоднократным требованиям его выдать на суд, как военного преступника…

В 1949 году я получил письмо из Москвы, которое послал мне бывший каунасский коммунист Фишер, немец по национальности, с которым мы вместе сидели до войны в тюрьме. В начале войны Фишера, находившегося на тот момент в России, арестовали и посадили в лагерь как немецкого шпиона, но он смог как-то связаться оттуда с находившимся в СССР руководителем немецкой компартии Пиком, который вызволил его из заключения, и в 1949 году, сразу после образования ГДР, Фишер стал работать в отделе Штази, занимавшемся поиском нацистских преступников. Находясь на курсах в Москве, Фишер услышал от кого-то, что я жив, написал мне письмо, в котором просил срочно приехать к нему. В Москве Фишер мне рассказал, что в Германии обнаружены архивные документы гестапо, и передал один список из этих архивов, в которых были отражены действия литовских карателей, и там же стояли отметки напротив каждой фамилии: такой-то за участие в акции получил денежное вознаграждение 100 марок, другой — 200 марок и так далее. Получив эту информацию, я оформил себе командировку в Берлин, где со всех документов «по Литве» были сняты фотокопии, и используя эти данные, мы продолжили поиск карателей, имея на руках полную доказательную базу, изобличающую карателей в массовых убийствах мирного населения и зверствах в годы войны. Но и до этого, используя работу с агентурой, мы постепенно всех вылавливали.

Мне вообще крупно повезло поймать «золотую рыбку», сейчас уже можно об этом рассказать, поскольку главный участник этих событий уже ушел в мир иной.

На четвертый день после освобождения Каунаса я вышел из нашей комендатуры, находившейся на Лайсвис-аллее № 6, и заметил стоящего неподалеку переминающегося с ноги на ногу человека в цивильной одежде. В Каунасе в те дни гражданского населения осталось очень мало, многие жители, ожидая ожесточенных боев за город, перебрались на время в сельскую местность, мало кто мог предположить, что немцы оставят Каунас без боя. Поэтому странный человек, одетый в штатское, стоящий в напряжении возле управления НКВД, вызвал определенный интерес. Я был в форме пограничника, в фуражке с зеленым околышем. Подошел к нему и спросил по-русски: «Кого вы ищете?» Он отозвался: «Вы советский офицер?» — «Да, я пограничник, а что вы, собственно, хотели?» — «Я хочу узнать судьбу своего брата, он коммунист, в 1941 году ушел на восток с Советами». Я перешел на литовский язык и поинтересовался: «Как зовут вашего брата, кем он был до войны?» — «Его зовут Витаутас Баршкетис, я его брат Йонас»… Витаутас Баршкетис был моим близким товарищем, работником НКВД и личным охранником Снечкуса, и Йонас даже слышал, как в 1942 году Витаутас выступал по московскому радио, призывая литовцев подняться на партизанскую борьбу с немцами. Я сказал, что его брат жив и находится сейчас, скорее всего, в Вильнюсе.

И тут Йонас произнес фразу: «Я ваш друг, я хочу вам помочь». В 1940 году Йонас после прихода Красной армии и новой власти в Литву бежал в Германию, где примкнул к группе литовских националистов. Вернувшийся осенью 1941 года на Родину, в Каунас, он получил «теплое» место, стал директором буфета в здании каунасского гестапо. После поражения немцев под Сталинградом Йонас Баршкетис понял, что поражение Германии в этой войне не за горами, и стал тайно вести дневник, в который записывал всех немецких агентов, пособников и карателей, включая имена, клички и приметы. Он у себя в буфете слышал все пьяные хвастливые разговоры карателей и предателей, как и где они убивали и расстреливали, и все это подробно заносил в свой дневник. Но особую ценность представляла учетная книга, где отмечалась выдача «продуктовых вознаграждений» агентам гестапо, с настоящими фамилиями получателей. Такому-то — 5 кг сахара, такому-то — 3 кг сала — плата за убийства, за предательство, за истребление невинных людей, Баршкетис выдавал им продукты лично со склада… Все эти записи Баршкетис передал мне, и по ним моя группа выловила многих. Увидев записи «о вознаграждении» и свои подписи в учетной книжке, пойманные нами бывшие каратели сразу признавались, без угроз и без каких-то следственных «трюков». Баршкетис стал моим агентом по кличке Примас, он был внедрен в каунасское националистическое подполье, занял в подпольной иерархии важное положение, оставаясь вне подозрений, и благодаря его агентурной информации многое, что планировалось и происходило в подпольной антисоветской организации Каунаса, мы знали досконально, многое было под нашим контролем, но, конечно, не все…

Немало карателей было опознано после войны свидетелями их преступлений, случайно выжившими во время расстрелов, и эти люди сразу сообщали в органы МГБ, что такой-то появился в городе или в определенном районе. В качестве примера расскажу один случай. Мой товарищ Калман Лурье, родом из Шяуляя, вернувшись в родной город, узнал от своих бывших соседей-литовцев, кто из земляков лично убил всю его семью.

И с этим человеком, с убийцей, он случайно столкнулся ночью в Каунасе на улице, и Калман, не выдавая волнения, спросил: «Стасис, ты жив?» — «Да, все в порядке, работаю в горисполкоме. Тороплюсь, извини, увидимся и поговорим в другой раз», — и скрылся в переулке. Калман Лурье той же ночью прибежал сразу ко мне, все рассказал, и утром, взяв с собой своего товарища-чекиста Йонаса Матулайтиса, мы, одетые в штатские костюмы, отправились на «Виллисе» к зданию горисполкома. В здание все входили медленно, через дверь-вертушку, и тут Лурье подает знак: вот он, идет.

Мы — за ним, этот человек заходит в свой кабинет, на двери табличка «Начальник отдела строительства», в приемной его ожидают люди. Я вышел из здания и подошел к Калману: «Ты уверен, что это он? На табличке значится совершенно другая фамилия». — «Нет, я не ошибся, это именно Стасис». Тогда мы с Матулайтисом зашли в кабинет к этому начальнику стройотдела, предъявили свои удостоверения и сказали, что он арестован. Этот убийца от потрясения и испуга даже не смог совладать с собой и описался на месте. Он не стал прикидываться дурачком на допросе и сам привел следственную группу к тому месту, где он убил и закопал семью Лурье.

Тогда же, в 1944 году, Баршкетис мне рассказал, что за несколько дней до отступления немцев из Каунаса он видел старшего сына из семьи немецкого лютеранского пастора Йодаса, который при немцах поменял фамилию на Шварц и стал карателем. «Отличился» этот Шварц во время массового убийства каунасских евреев 23–25/6/1941 года, и во время акций по ликвидации минского гетто, и в расстрелах белорусских партизан. Материал на него был собран серьезный. Но Шварц-Йодас как в воду канул, у нас не было информации, что он находится в отрядах «лесных братьев», и на определенном этапе поиски Шварца зашли в тупик. И тут у меня возникла мысль: если он при немцах свою фамилию, которая переводится с литовского на русский язык как «Черный», поменял на Шварц, то, возможно, и сейчас носит новую «созвучную» фамилию. Мы знали, что до войны он работал инженером-электриком. Фактически наугад проверили всех по фамилии Чернавис и Чернаускас и тому подобные, и в городе Швенчонис в горэнергоуправлении нашелся инженер с такой фамилией. Проверили, а это и есть «наш» Йодас-Шварц, убийца-каратель и немецкий пособник. Взяли его…

В некоторых публикациях, посвященных событиям в послевоенной Литве, описывается, что ГБ внедрила своего агента в руководство организации BDPS? Насколько это соответствует истине?

Да, это правда. С целью оттянуть часть воюющих в лесах партизан к более умеренным борцам, Снечкус и Гузявичус решили создать свое «партизанское антисоветское движение», превратить «в свою» организацию «Общедемократическое сопротивление», во главе которой встал наш агент, бывший генерал медслужбы профессор Маркулис (Меркулис), имевший агентурную кличку Орел. Маркулис находился на легальном положении и преподавал в Вильнюсском университете. В это время по указанию руководителя антисоветского сопротивления и организации LLKS Жемайтиса создавались партизанские округа, и вильнюсским округом, который они называли «Округ великой борьбы», командовал Куликаускас (партизанская кличка Зеленый черт). Маркулис, имевший сильное влияние на Куликаускаса, вел свою линию, убеждая партизанских командиров: «Зачем нам терять своих лучших бойцов в сражениях с русскими частями НКВД? Сейчас не время для открытого вооруженного противостояния, у коммунистов много войск, нас так быстро истребят. Мы обязаны сберечь нашу молодежь. Мы временно должны отказаться от террора и ждать, когда американцы нападут на Советы, и вот тогда, сохранив свои лучшие боевые кадры, мы поднимем восстание по всей Литве. Мы должны преобразовать наши лесные боевые отряды в «запасные», ждущие своего часа и общего приказа». Маркулис доставил Куликаускасу 6 000 чистых легальных паспортов, и тот приказом «демобилизовал» своих партизан до лучших времен, снабдив каждого новыми документами. Паспорта для людей Куликаускаса были изготовлены в нашем республиканском МГБ, так что мы знали, кто куда направился и чем занимается. А Куликаускаса из Вильнюсского края Маркулис выманил «на встречу с английским резидентом в Литве», и тут Куликаускас был схвачен, и за свои преступления, за массовые убийства, совершенные в годы немецкой оккупации, был приговорен к расстрелу. Маркулис долгое время оставался «свой среди своих», на него не падала тень подозрения, но он был «выведен из игры», когда мы узнали, что один из диверсантов, заброшенных с Запада, Лукша, смог доказать Жемайтису, что Маркулис — «агент НКВД», и тогда Маркулиса вместе с семьей наши чекисты вывезли из Литвы, чтобы не подвергать его смертельному риску. Кажется, Маркулис потом проживал в Ленинграде.

Внедрение своих агентов в подполье — это общеизвестный прием из тактики действия спецслужб, обычная агентурная комбинация.

Но вот в сборнике, посвященном действиям войск НКВД в послевоенной Прибалтике, я прочел информацию об одном интересном эпизоде. В лесах, в районе Паневежиса, была задействована чекистская опергруппа под командованием Мирковского, которая выдавала себя за банду «власовцев». С ними на связь вышел отряд литовских «лесных братьев» под командованием Новицкаса, и «власовская банда», не вызвавшая у повстанцев никаких подозрений, просто перебила отряд Новицкаса, а 20 человек были взяты в плен. Насколько часто органами ГБ Литвы применялась подобная практика — создание «ложных партизанских отрядов»?

Подобный метод борьбы с «лесными братьями» использовался крайне редко.

Но были особые случаи, что мы даже выбрасывали своих агентов в леса на парашютах, под видом «английских диверсантов», Лукша, кстати, на этой «наживке» и попался.

Операции, проводимые «псевдопартизанскими» группами, были связаны с большим риском, и не всегда были удачными. Приведу пример. В Лаздийском уезде, это на польско-литовской границе, местным райотделом ГБ в довольно серьезную банду, состоявшую из десяти бывших офицеров ЛА, был внедрен наш агент. В соседнем районе нами была создана «лжепартизанская группа», состоявшая якобы из молодых литовцев, дезертиров из Красной армии, и офицеры захотели объединиться «с молодежью». Был составлен план операции по обезвреживанию «офицерской» банды, и я стал настаивать на том, чтобы нашего агента вывели из банды еще до начала операции, но «московские кураторы» мое предложение отвергли, и я просто в резкой форме отказался участвовать в этой операции. Наша «дезертирская» и «офицерская» группы назначили встречу на озере, но все пошло наперекосяк, офицеры почуяли неладное и открыли огонь по «дезертирам», и в итоге всех офицеров перебили во время огневого контакта, и среди них погиб и наш агент Йочус… Начальник каунасского Управления МГБ полковник Яков Федорович Синицын после подошел ко мне и сказал: «Нахман, ты был прав»…

Как понимать фразу — «московские кураторы»?

По линии НКВД из Москвы в Литву был прислан уполномоченный по республике комиссар госбезопасности Ткаченко. Прибалтику курировали в разное время заместители Берии: Круглов, Кобулов, Питовранов. Это я перечислил только «птиц высокого полета», в генеральских званиях. Разработкой некоторых масштабных операций по ликвидации крупных отрядов «белоповстанцев» в определенный период занимался лично руководитель Управления ОББ НКВД(МГБ) СССР генерал Леонтьев.

Тут речь не шла о недоверии республиканским органам ГБ, просто так было принято.

Как говорится, «на вашей совести» — поимка ключевых фигур в Литовском партизанском движении, перечислю фамилии: Раманаускас, Лукша, Жемайтис.

Как это происходило? Что это были за люди?

Лукшу вы мне не приписывайте, мне лишней славы не надо, его поимкой и задержанием, кстати неудачным, в последний момент занялись «москвичи», и эта операция закончилась провалом. Лукша погиб, хотя был строжайший приказ — его брать только живым. Из всех перечисленных вами троих я лично брал только Жемайтиса и участвовал в разработке операции по задержанию Раманаускаса.

Майор Литовской армии Жемайтис, уроженец Польши, в Литву перехал в 1919 году, закончил офицерскую школу во Франции. В 1940 году, с приходом Красной армии в республику, Жемайтис дезертировал из ЛА, перешел новую границу с Германией и был принят на службу офицером в вермахт. В 1944 году Жемайтис носил уже звание полковника немецкой армии, командовал охраной всех концлагерей в Люблинском округе. Весной того же года он прибыл в отпуск в родные края и на службу к немцам не вернулся, дезертировал и остался в Расеняе, где организовал подпольную сеть LLKS, далее стал руководить формированием партизанских округов и со временем стал главной фигурой в литовском антисоветском сопротивлении. Брала Жемайтиса в лесном бункере в Расеняйском лесу именно моя группа, а выдал его местонахождение человек, которому Жемайтис доверял, как себе самому… Приказ был прямым «Взять живым!» — без оговорок и всяких «но…», и поскольку мы приняли во внимание вероятность того, что Жемайтис при задержании может застрелиться, решено было использовать спецсредства, в бункер закинули «огурчик» — химическую гранату, и задержание было проведено молниеносно. Вел дело Жемайтиса следователь Григорий Линев, и я присутствовал на допросах.

И когда на одном из допросов, припертый фактами и показаниями свидетелей, Жемайтис стал рассказывать, как он лично заталкивал в газовую камеру еврейских детей, прибывших транспортом в лагерь уничтожения из Шяуляйского гетто, я спросил его: «Вы же были образованный и интеллигентный человек, почему вы так ненавидели евреев?!» — и он ответил мне: «А почему вы воевали за Сталина?!» И вдруг дело Жемайтиса от нас забрали, в республику приехал адъютант Берии, полковник по фамилии Зацыкин, и увез с собой все следственные материалы и самого Жемайтиса в Москву, где (как нам потом говорили хорошо информированные люди из нашего большого начальства) Жемайтис трижды встретился и беседовал с самим Берией, который предложил Жемайтису должность заместителя председателя Совета министров Литвы по национальным вопросам, обещал жизнь и прощение «всех прошлых грехов» в обмен на публичное покаяние и осуждение антисоветского партизанского движения в республике. Зачем это нужно было Берии, какие политические дивиденды он хотел на этом нажить — трудно понять, но вскоре Лаврентий Палыч сам оказался на нарах в роли «врага народа», а Жемайтиса вернули в тюрьму, назад в Литву. После «возвращения из Москвы» Жемайтис замкнулся, прекратил сотрудничать со следствием. Суд приговорил его к высшей мере наказания.

А по вашему мнению, Жемайтис мог пойти на такую сделку с Берией?

Пишут же литовские историки, например профессор Труска, что первый заместитель Жемайтиса Раманаускас еще в 1952 году обратился к литовским партизанам с призывом прекратить вооруженную борьбу, сложить оружие и выйти из лесов в обмен на очередную, обещанную советскими властями еще в 1950 году полную амнистию.

Вильнюсский профессор Людас Труска, по моему мнению, самый компетентный и объективный ученый-историк в нынешней Литве, но здесь какое-то недоразумение.

Это ошибка, которая, видно, пошла «гулять» по разным публикациям историков, занимающихся событиями периода 1944–1953 годов в послевоенной Литве.

Заместитель Жемайтиса Раманаускас никогда не делал подобных заявлений.

С призывом к повстанцам прекратить вооруженное сопротивление обратился известный в Литве, уже арестованный органами ГБ католический епископ Раманаускас, однофамилец главного «лесного брата». Его обращение, которое условно можно назвать так: «Хватит воевать!» — зачитывали во всех костелах. Сам Раманаускас никогда на такое бы не пошел, не та у него была закалка и биография, чтобы идти даже на минимальный компромисс «с Советами», он был непримиримым врагом советской власти. Адольфас Раманаускас был учителем в Алитусе и лейтенантом ЛА, в свое время женился на дочери крупного помещика и в 1940 году занимал должность заместителя директора гимназии. Когда в Литву пришла советская власть, Раманаускаса сняли с должности, и после этого он работал простым учителем в Вильнюсском крае, в Друскининкае, где сразу организовал подпольную боевую организацию. С приходом немцев Раманаускас стал вырезать всех окрестных поляков, вода в Немане стала красной от польской крови, и сами немцы, желавшие спокойствия, «утихомирили» Раманаускаса и его озверевшую от крови и безнаказанности банду. Раманаускаса отправили в Ладзеняй, на родину жены, но там он сразу набрал новый отряд головорезов и первым делом вырезал всех евреев в местечке Меркинес, а потом продолжил свой кровавый путь…

В 1944 году, сразу после вступления Красной армии на территорию Литвы, Раманаускас-«Ванагас» создал в Южной Литве партизанский округ «Дайнава» и вскоре занял в организации LLKS пост заместителя Жемайтиса и стал его личным другом.

До 1955 года Раманаускас был фактически «невидимкой», органы не могли его выследить и взять. По агентурным данным, было ясно, что Раманаускас остается в Литве, но где он залег, в каком глухом бункере прячется, информации не было.

А потом всплыл такой факт, что прошедшая подготовку в английской разведшколе диверсионная группа Лукши, выброшенная на парашютах на территорию Советской Литвы, привезла с собой большую сумму денег в американской валюте и основную часть денег, а это были многие десятки тысяч долларов, Лукша передал Раманаускасу.

И тогда под плотное наблюдение были взяты все валютные менялы в Вильнюсе и Каунасе, мы предполагали, что рано или поздно люди Раманаускаса или он сам там засветятся на обмене долларов, ведь для нелегального существования и финансовой поддержки остатков подполья требовались советские деньги. И наше терпение было не напрасным, чутье не подвело. В дни Венгерского восстания Раманаускас был взят спецгруппой МГБ, захвачен вместе с женой Бируте и двумя телохранителями на квартире у одного «валютчика». У каждого из них было по два пистолета, но захват был произведен молниеносно, они не успели открыть огонь. Были также задержаны дочка Раманаускаса и его теща. Раманаускаса судили в Минске и приговорили к расстрелу, его жене дали срок 5 лет за хранение оружия, а тещу и дочку оставили в покое, им разрешили поселиться в Каунасе.

Йозас Лукша, знаменитый, легендарный партизан-диверсант, добавлю сразу уточнение — антисоветский.

В Литве о нем снят кинофильм, да и сам Лукша в конце сороковых годов на Западе написал и издал книгу о своей «борьбе с советскими оккупантами».

Обстоятельства его гибели до сих пор не ясны. Кто его выдал? Кто его застрелил? Называются фамилии Кукаускас, Хайнаускас, другие имена, но кто из них именно — понять нельзя. Что можно рассказать о Лукше?

Впервые Лукша обратил на себя внимание органов НКВД сразу после освобождения Литвы от немцев. Он присутствовал на встрече литовской студенческой молодежи с приехавшим из Москвы писателем и главным сталинским публицистом Ильей Эренбургом и там передал из зала Эренбургу записку с текстом: «Сталин и Гитлер — оккупанты Литвы». И кто-то из присутствующих на этой встрече сразу узнал в Лукше одного из тех студентов, которые 23–25 июня 1941 года убивали ножами и забивали насмерть ломами каунасских евреев в центральном гараже «Летукис».

Так что ваш «легендарный партизан» с самого начала был просто жестоким убийцей. Да и диверсантом он был никаким, особых боевых достижений за ним не числится.

Лукшу в тот день не успели задержать, он ушел в лес к «лесным братьям», партизанил до1947 года, а потом вместе с бандгруппой Крикшунаса, состоявшей из 5–7 человек, пытался с боем прорваться через польскую границу на Запад. В этой попытке почти всех их перебили, но Лукша вдруг «всплыл» живым в Стокгольме, а оттуда перебрался в Америку, где год обучался в разведшколе, успел за это время жениться и написать свою первую книгу мемуаров. Осенью 1949 года он был заброшен в Литву через Лондон, при участии английской разведки. Холодная война была в самом разгаре, и наши бывшие союзники работали против СССР сообща. Мы заранее знали, что Лукша скоро должен появиться в наших краях, из Москвы нас об этом предупредили. Работник американского посольства, понятно что разведчик, работающий под дипломатическим прикрытием, положил в тайник контейнер для своего агента. Контейнер осторожно «на время» изъяли, все находившееся внутри сфотографировали, и среди прочего там было письмо на литовском языке, которое переслали нам. По почерку мы определили, что это письмо Лукши, в котором он своей подруге Регине Будрекайте написал «Скоро увидимся».

Сам Лукша со своей группой парашютистов высадился благополучно, но вслед за ним забрасывалась группа диверсантов под командованием Ширвиса, которая была схвачена местным райотделом ГБ сразу же после приземления, двоих взяли живыми, одного убили в перестрелке. Сам Ширвис, как говорится, был с «чистыми руками», кровью не повязан, в карателях не числился, и вышка ему не светила. Он и его напарник согласились сотрудничать с нами и выдали связника Мощинскаса, который жил в одной из деревень и использовался парашютистами-диверсантами «втемную», сам Мощинскас мало что знал. Мы сразу же организовали из надежных литовцев своих агентов, свою диверсионную «лжегруппу Ширвиса», которую «сбросили» в лес, в район, где проживал связник. Наши агенты под видом «десанта из Америки» вышли на связника и сказали, что привезли для Лукши новые инструкции и тому подобное. Лукша решил проверить «новичков» и поручил Мощинскасу задать Ширвису вопрос: «Как звали трехногую собаку, которая жила с нами в одном доме?» Но нам Ширвис все рассказал, мы знали многие детали, и даже кличку собаки, и «наш» ответ был правильным.

Лукша согласился прибыть на встречу с «отрядом Ширвиса» и с «представителем каунасского подполья», которая была назначена в местечке Гарлява, в 12 километрах от Каунаса. От места встречи с нашим агентом-«проводником» и до Гарлявы надо было пройти в ночное время 30 километров лесом, и такой путь мог занять не одну ночь.