СМЕРШ и НКВД [Сборник]

А как?! Дивизия! А что эта дивизия?! Я помню, когда на Дону начальник дивизии пишет сообщение: «В дивизии семьсот человек». — «Всего?!» — «С писарями, с поварами. И у многих винтовок нету. Ждут, пока убьют солдата, чтобы винтовку отдал». Вот так вот: «Дивизия вся разбита, я остался один». Ну, мы так поговорили… «Давай, иди на Сталинград». Дали карту, покормили. Он заплакал, да и я слезу пустил там. Говорит: «Ребята, я вас в жизни не забуду никогда!» Судьбы дальнейшей — не знаю.

Потом встретили большую группу наших. Макарчук, комбат был такой боевой. Я говорю: «Вот указание». Говорит: «Я понимаю, но тут я заметил группу небольшую немецкую: я их разгромлю — тогда пойду». Я говорю: «Хорошо». Потом действительно прибыл в Сталинград, ему присвоили полковника, командиром дивизии назначили… 32-й. И во время наступления погиб. Похоронили в Зимниках. Хороший был командир…

Вот я так, значит, дней семь… больше! — по калмыцкой степи захватил. Уехал далеко-далеко там… ночь едем — ага, надпись, знак: «Элиста». Вот заехали! Давай обратно.

Потом — под Сталинградом весь период… ну, там бои, все прочее… Жуков приезжал, помню… такой, в кожаном пальто… конечно, никто не знал, старались все держать в тайне: потому что, если немец узнает, что приехал Жуков, значит, что-то такое намечается на дворе. Главнокомандующий, член Совета! И 20 ноября пошли в наступление.

В какой вы части были?

В 51-й армии. Особый отдел. Я как раз, когда наступление — был в дивизии, в 32-й. В наступление пошли — значит, приехал Хрущев, он был членом Совета фронта. Командир дивизии: «Товарищ член Военного совета, восемьсот человек пленных взяли!» Он: «Что так мало?! Отступление, что ли, было?!» Больше ничего не сказал, уехал. Ну, что это… «член Военсовета»… До сих пор в памяти осталось это так.

А в начале ведь пошел Рокоссовский там, северней… 19-го. 20-го — мы… А почему успех? Как раз южнее Сталинграда чуть-чуть — румынские части, а они — вояки плохие, сразу: раз-раз! Там и итальянские были, самые северные: то же самое. Поэтому это было учтено, и вот так успешно замкнули кольцо. И пошло наступление. Вот Жутово, 2-е, Садовое там, значит — пошли-пошли, освободили Ростов, и — уже под Таганрогом.

Помню там один случай… Политотдельская — такая громадная станица! Там — 51-я армия… корпус кавалерийский Кириченко… Столько войск! Немцы как туда глянули — и как пошли непрерывно самолеты! Полк бомбят с утра до вечера: страшная бомбежка! Я там — с работниками (сам замначотделения был). Стал в угол, думаю: «Сейчас — снаряд. Осколки будут лететь — голову-то не заденет». А тут — свист, грохот, шум, гам! Рядом там подвал — в подвал никогда не заходил: гиблое дело. Значит, крышу снесло, дверь выбило, окна, хата вся трясется. Ну, думаю — все, привет… целый день! — с ума сойти. К вечеру как-то затихло… гарь, дым… Я оглянулся — а я, оказывается, стою под образами! Надо мной — иконы! Вот я — человек неверующий, но — спасибо, боженька, ты меня спас! Вот такой случай со мной был.

А потом пошли оттуда в Николаев, в апреле вошли в Одессу: я — в числе первых. А потом нашей армии — под Тирасполь, и — задача: наступление на Кишинев! Но — готовить и держать — в тайне. Вот как раз там я очень много задерживал всяких… Я вообще задержал за время службы — тридцать агентов… разоблачил, короче.

Там была одна группа — они обычно забрасывались с самолета на парашютах. В начале войны немцы не очень шли в разведку. Они — «блицкриг!» и так далее. А когда под Сталинградом они уже хватились, и были образованы школы разведывательные, курсы и так далее, обучались они по пять-шесть месяцев, документы прикрытия, легенды… Уже на высоком уровне. И — сбрасывали с самолетов.

Вот — солдатская книжка: подделана здорово, как надо. Серого цвета. Но — какая промашка? У нас в книжке — скрепка железная: поносит — справа и слева следы; а у них — никелированная. Все.

Да-да, в последнее время неоднократно уже звучало, и в кино снято…

Так я же сам таких задерживал! Или — орден Красной Звезды подделывали. У нас — стоит в сапогах, они сделали — в обмотках! Ага. Смотришь — все: бери и работай с ним: значит, агент засланный.

Было в районе Черобазово [Так у автора. — Прим. ред.] пять человек — никаких ни фамилий, ничего не знали. И — за восемь дней всех вывели! И был один капитан, у него документы — такие! Вроде из госпиталя дали, в отделе кадров армии был, получил назначение в оперативный отдел штаба корпуса… А там же в этом отделе — все планы наступления! Окажись он там — какой бы ущерб нанес! Мы его, когда он подъезжал к штабу, прямо там и схватили. А двух, которые там диверсию хотели сделать!..

В общем, командующий Берзарин приехал, вручил мне орден Отечественной войны I степени. Потому что, говорит, чтобы разоблачить такую группу, это равносильно выигрышу большой боевой операции. Ну, действительно, так и было.

Потом освободили Кишинев в августе, в конце. Дней там пять побыли — команду получили на Варшаву передислоцировать армию. И вот полустанок Веселый Гай. Стоит состав такой: товарные вагоны — и ничего там нету! Ни соломы, ни нар, пусто. Я говорю: «Ребята, найти доски». Чтобы нары сделать.

А мы с Кишинева взяли ящики помидор, груш, винограда, яблок набрали: там их полно. Будем ехать, есть и так далее. И вот доски нашли. «Вы, — говорю, — ищите вагон почище, а я постою тут, покараулю, чтобы их не растащили». А мне нездоровилось, дня три не брился, так что-то бледный был… а день — такой теплый, хороший. Смотрю — идут две девчушки, младшие лейтенанты. Одна — такая белокурая, красивые глаза… Подбегает эта белокурая, говорит: «Дяденька, а дяденька, дайте нам доски, нары построить!» — «Товарищ младший лейтенант, как обращаешься?! Устав забыли?!» Она с перепугу: «Ой, какой важный! Подумаешь!» И убежали.

А ехать — дней пять. Останавливаемся где-то в лесу, в поле. Ну вот встретились там еще раз, посмеялись, познакомились. В мае 1946 года в Берлине поженились. Жена… сейчас я вам покажу карточку ее, одну минуточку… вот, Полина Ивановна, красивая девка. Добрая, заботливая, это вот она…

…потом мы в районе Бреста перешли в Польшу, были в районе Минск-Мазовецкий. Там были аковцы: это — Армия крайова. Миколайчик — их бывший руководитель. Премьер-министр Польши в Лондоне. Англичане были заинтересованы в Польше. Денег давали много — и создали армию. Она вооружена была, хоть и в лесах. Обута, одета. С немцами не воевали, но и с нами тоже столкновений не было. Но мы, когда дошли — все-таки же армия… Сталин дал команду: «Разоружить». И вот, значит, я руководил этим разоружением… это долго говорить.

Каждый день в Москву Сталину докладывали: сколько разоружили, количество оружия и так далее. И вот где-то в декабре Берзарин, командующий армией, говорит: «Товарищ Иванов, мы готовимся к наступлению — надо сделать так, чтобы противник не знал, что готовимся». А были случаи измены. Вот чтобы не допустить ни одного перехода к противнику.

Какая измена?! Уже победа маячит, а измена — была! Почему? Потому что, когда мы освобождали нашу территорию Советского Союза, город, село — там всегда оказывалось много людей молодых призывного возраста. Они часто и в армии уже были, но остались в окружении, присосались там к тетушкам, кумушкам… а полевой военкомат: всех — в армию! И даже бывали случаи: не успеют их переодеть — они прям в армяках идут в наступление. Немцы: «Что за армия наступает?!» Ну, они люди-то военные, но — переодеть не успели. И вот брали таких в армию… там попадали и полицейские, и предатели… А он же видит: уже победа, он понимает, что немцев добьем до конца — и за него возьмутся. Его же арестуют. Поэтому — уйти к немцам. И вот Берзарин и говорит: «Прошу вас сделать так, чтобы ни одного случая не было».

Мы были на Магнушевском плацдарме. Я 15 дней декабря и 15 дней января был на переднем крае, везде ползал, принимал меры. Особо бывало часто: из боевого охранения, из охраны, из дозора уходили. Там между немцами и нами — окопчик. Два солдата: чтобы наблюдать, как себя немец ведет. Вот один другому: «Перейдем?» Нет — он его убивал и уходил. Поэтому мы внимательно отбирали тех лиц, которые пойдут в боевое охранение. В разведку — то же самое. А попытки были перейти. Мы пресекали эти попытки в корне. Ни одного случая измены не было! И когда об этом командующий узнал — он приехал и наградил меня орденом Красного Знамени.

Вообще болтают, что «вот, работники контрразведки, тупые, ограниченные, сидели в тылу там, пьянствовали с бабами…» Какое пьянство тут?! Я за один год четыре ордена получил! Если бы я пьянствовал — кто бы мне их дал? Это клевета настоящая. Конечно, были какие-то работники, может быть, отдельные, которые вели себя, может, недостойно… и в моральном плане, может быть, и выпивали — может быть и такое. Но в целом оперштаб был преданный, боевой, честный, порядочный! Занимались работой! Если бы не контрразведка, победы в мае в 1945 году не было бы. Она бы была все равно, но — позже и с бо`льшими потерями. И недаром Сталин по окончании войны объявил благодарность всем войскам военной контрразведки. И пятерым начальникам особой контрразведки армий (они по штату — полковники) было присвоено звание генералов. Вот так-то оно.

15 января мы пошли в наступление. Быстро пошли: в день по 50–60 километров. Вышли к границе: «Вот она, проклятая Германия!» И там — никогда не забуду: у них тарантас, на облучке сидит немец убитый. Цилиндр, трубка во рту. Сзади него — еще три немца убитых, голых, тоже в цилиндрах — и надпись: «Вперед, великая Германия!»

Ну конечно, вошли в нее. Чистый город. Но, как входим — горит. Коровы бегают, пищат собаки: только-только, видимо, бежали. Ну, наш народ — злой: у кого семья потеряна, дом и так далее. Короче, насилия — были. Были и убийства, и поджоги… Мы об этом дали информацию в Москву, и вскоре была директива ГлавПУРа — Политуправления Красной армии, — что мы вошли в Германию не как поработители, а как освободители немецкого народа от фашизма. Вести себя достойно, никаких насилий, грабежа и убийств и так далее. Кто это будет делать — будет привлекаться к уголовной ответственности… такой — серьезной. Работа была проведена, разъяснения — все пошло на спад. Но все равно отдельные случаи были, имели место…

Наша армия находилась около Кюстрина, а Кюстрин — родина Геббельса. Там они [Немцы.] имели такую опору! Пристреляно все. Они — сверху, а мы — внизу. И когда мы пошли в наступление 16 апреля — конечно, потери были большие… Болтают: «Вот, значит, не жалели солдат». Ничего себе, как это «не жалели»?! Командующий армией перед наступлением собрал всех командиров, говорит: «Товарищи, последний бой. Как можно больше сберечь солдат, чтобы было меньше потерь. Перед боем — обласкать солдат!» «Обласкать» — какое выражение! Да? Но потери, конечно, были. Первый день был не успешный, а на второй — прорвали, и — прямо на Берлин! Вошли в него 22 апреля. А 2 мая — капитуляция. Вот, пожалуйста: десять дней — миллионную группировку разгромили.

Капитуляция. Меня Берзарин пригласил — я принимал участие в приеме капитуляции. Значит, справа, слева — два танка были, взвод автоматчиков. Ну, немцы, черт его знает: всего можно ожидать. Тут — группа генералов. И я: офицер, майор… шли часа полтора, колоннами. В пенсне, так гордо: вроде не в плен, а на параде. Другой — голову понурил, третий — зыркает так зло на нас… в общем, прошли.

А потом мы создали группу оперативную: по розыску Гитлера, Геббельса и так далее, и я этой группой руководил. У меня в руках были кителя Гитлера, штук десять, на обороте — там, где карман, голубыми нитями «АН» — Адольф Гитлер. Золотой значок такой массивный… Башмаки Геббельса — меня поразило — кожа такая сыромятная! У него одна нога — короче: каблук такой большой… палки там, ручки… ну что мне стоило взять тот же китель или этот значок?! Я бы миллионером был, если не больше. И мысли не было! Но — мы взяли три коробки витаминов, которые Гитлер пил: «Ребята, это — берем». И всей моей деревней месяца три пили. Думаем, Гитлеру-то зря не дадут. Поправим свое здоровье.

Потом была создана группа по обеспечению безопасности подписания капитуляции. Темпельгоф — громадный аэродром на западе Берлина, там было много наших работников, и я там был. Прилетали американцы, англичане, французы — их делегации, и Кейтель. Встречал Соколовский: генералом армии он был, замкомандующего фронтом. Рота почетного караула — и оркестр. Приезжают американцы, рота проходит, и — гимн американский. Английская сторона — то же самое. Кейтель приехал последним. Конечно, никакого гимна.

Нужно охранять: еще же война идет! Весь Берлин раздолбан, снаряды падают, еще стрельба, взрывы, дороги все разбиты. А ехать — километров двадцать, да через Берлин и далее. Но благополучно часа в три прибыли. Там здание инженерного училища, особнячок такой — в нем группу Жукова поместили. Все эти англичане пошли к нему. Народу — много: и генералы, и полковники, и журналисты… идут фотосъемки… Там я видел писателя Симонова. От него немножко коньячком попахивало. Ну, осуждать не надо: победа!

Я осуществлял наружную охрану: по углам расставил работников, дал команду «никого не подпускать: ни военных, никаких, даже если он идет в форме офицера. Команду — «Стоять!» Если не выполняет — стрелять на поражение». Потому что — а может, в этой форме немец идет?! Бросит гранату через окно — и все.

Вы охраняли училище, где должно быть подписание капитуляции?

Да.

Пять часов — никого, шесть часов, десять — никакого подписания. Народ уже собирается: «В чем дело?!» Одиннадцать часов — нет никакого подписания!

Ну, я так: дай зайду в здание… имел право. Зашел. Народу — полно! Вот Жуков, а там Серов еще был, это нарком внутренних дел. А он знал Жукова хорошо по Киеву. Жуков был командующим Киевским округом, а Серов был наркомом НКВД. И он к нему — раз, подошел, чего-то шепчет…

Заходит Кейтель со своим жезлом. И значит, сразу все переглянулись. А ковер-то — он понял — взят из кабинета Гитлера! И он впился глазами в Жукова. Кто же его победил, что за русский маршал такой?! Так внимательно рассматривает…

Я ушел, потому что у меня своя задача там была.

А примерно в 12 часов состоялось подписание. Наше время, европейское. В чем было дело? Некоторые технические вопросы по акту капитуляции со Сталиным согласовывать надо было. А он отдыхал. И вот, значит, когда он проснулся, позвонили — все и пошло. Какой день объявить Днем Победы? 8-го или 9-го? 9 мая и объявили. И — только подписали… откуда это солдаты тут же прознали?! По всему Берлину стрельба пошла! Из зениток, из пулеметов — как будто война продолжается. Победа!

А на другой день я поехал в район Бранденбурга, там площадь большая. Столько там людей! Полковники, генералы… Ура, кого-то подбрасывают, целуются, и — ни одного пьяного. Народное гуляние — никогда не забуду! Я так с часок побыл, но — нужно заниматься своими делами. Мы обнаружили… не мы — дивизия 32-я, командир Антонов — склад СС с ценностями большими. Я поехал. Командир дивизии говорит: «Посмотрим». Открываем — там такие коридоры, крысы бегают… справа — ящики… тут — все золото: там зубы, там слитки, там какие-то монеты… Я еще помню, подобрались какие-то такие треугольные, легкие. Я говорю: «Вот это вроде египетские…» Громадные ценности там! Выходить — я командиру дивизии: «Поставь охрану не ниже майора и команду: «Никого не пускать!» Если пускать — только с запиской коменданта». А комендант тогда Берзарин был, он первый.

Выходить — а выйти не можем! Вот такая дверь! [Показывает.] Твою мать, что делать, а?!

Дверь в этот склад захлопнулась?

Открыть не можем! Я потом стал смотреть: ага, рядом что-то какое-то пятно. Типа пульт. Нажал кнопку — начинает открываться. Ну, слава богу! Вышли, поставили охрану, уехали. А потом от Серова приходили три полковника туда — их наш наряд не пустил, говорят: «Давайте записку от коменданта!» — «Мы полковники от Серова, от НКВД!» — «Ничего не знаю, не пущу!» Не пускал, да.

А потом меня хотели включить в группу по учету этих ценностей. Говорю: «Я не буду. Я в золоте ничего не понимаю. Потом — это отвлекает меня от работы». Взяли моего зама, он там был.

А потом я был в Потсдаме. Работал начальником большого отделения: пятьдесят три человека. Арестовывали много каких-то шпионов. У нас были книги розыска, в которых неразысканные предатели и так далее. Большая работа. Ну, и занимались ею.

Потом я был назначен начальником корпуса, приехал в Киев. А потом в Москве был начальником отдела по обеспечению безопасности Генерального штаба. А потом начальником контрразведки Прибалтийского округа, Южного округа, Киевского округа — и закончил в Московском округе.

Уволен уже — не хотели отпускать, хоть мне было под семьдесят лет. Три пятилетки продлевали. Говорят — опытный и так далее. У меня и дела были интересные, и вербовки очень хорошие… даже уже в наше время. Один был завербован — замнач Генштаба дальстран. Информацию давал. Я ее — сразу Циневу (такой был зампред КГБ), он — немедленно к Андропову. Потом тот приказ издал: за инициативу, за творчество при приобретении источника генерал-майору Иванову — благодарность, ценный подарок, приказ довести по всему Союзу, всем работникам! Мне потом — звонки: «Кого ты там, что такое?» Впервые было, что Андропов подписывает такой приказ. [Смеётся.]

Расскажите, пожалуйста, сколько это вообще возможно, о контрразведке, о Смерше…

Контрразведка существует 95 лет (интервью было взято в 2013 г.). Были «Особые отделы». Где-то в конце 1940 года они были переименованы в «Третьи отделы». Был приказ Тимошенко о переименовании. Они выходили из состава НКВД и входили в состав Наркомата обороны. И «Третьи отделы» подчинялись командованию. Уже они стали как бы «карманными». Завербовать — никого нельзя: каждый боится, что командир будет знать. Теперь — материалы на командира полка я не могу доложить без ведома командира дивизии. Он дает указание, а в работе ничего не соображает. Вот это была ошибка. И она — дорого стоила, отрицательно повлияла на работу… особенно в начале войны.

Война началась — опять переименовали в «Особые отделы». И подчиняться — уже вышли из Наркомата обороны. Но тут — какая тоже особенность? Я — уполномоченный НКВД, а нахожусь в батальоне. В батальоне сколько человек? Питание, обмундирование — на 800. А я по штату не прохожу! А я же с ними хожу в атаки. Кормить-поить меня — надо. Одевать — надо. Машины — там где-то в бригаде — надо иметь. Бензин — надо. А — откуда, как?! Тут какие-то пошли на этой почве недоразумения, ну, и другие…

Поэтому утверждена была контрразведка Смерш. Она уже вошла в состав Наркомата обороны, но командованию не подчинялась. Единственное — Абакумов подчинялся только Сталину. И был замнаркома обороны. И соответственно, скажем, вот начальник контрразведки армии — он ее командующему не подчинялся. Но это ничего не значит: взаимодействие было полное! Информацию — давали, и он передавал: как готовится наступление и так далее. Чтобы мы были в курсе и принимали свои меры. Это было абсолютно правильно сделано.

И вот когда состоялся приказ образования Смерш, решили написать положение о правах, обязанностях и так далее. И чтобы это положение не с потолка было взято, а было такое реальное, заместители Абакумова разъехались по фронтам беседовать с работниками, которые уже воевали, узнавать их мнение.

Я был в 51-й армии, это в районе Краснодона. Приехал Сильвановский Николай Николаевич, был первый зам Абакумова, и Ковальчук, начальник управления Южного фронта. Они беседовали с работниками про все: как работа была организована, как вербовать, какие трудности, какие пожелания. Со мной беседа была часа полтора. Я уже прошел войну, воевал… чувствую — они переглядываются, заметки делают подробные… Ну, вижу, что я попал в унисон. А там еще сидит начальник Никифоров, полковник. И в конце Сильвановский говорит: «Товарищ Никифоров, назначьте майора Иванова заместителем начальника отделения». Никифоров говорит: «Товарищ генерал, это не майор, а только капитан». Он так Ковальчуку: «Товарищ Ковальчук, подпишите приказ о присвоении звания майора». Тот говорит: «Товарищ Иванов, цепляйте сегодня погоны майора, а приказ я подпишу, когда приеду в Управление. Подпишу, зарегистрируем, и — в ваше личное дело». Так я за один день стал замначальника отделения и майором сразу. А отделение — под дивизионным руководством. Вот такая структура…

А структура общая?

Значит, Главное управление контрразведки Смерш. Во главе — Абакумов, и он — замнаркома обороны. 560 примерно человек всего-навсего. Там — отдел по Генштабу, отдел по руководству корпусами, отдел прифронтовой работы и другие отделы.

Фронт — управление фронта. Примерно так, зависит от войск, 120–130 человек — аппарат управления. И у него — батальон охраны. Она там где-то может и окопы порыть, и донесение переслать.

Контрразведка армии — 52 человека, со всеми.

Дивизия имела 21 человека. Сюда входил и комендант, и секретарь, и шифровальщик, и переводчик.

Работников на полку было — три человека. Старший уполномоченный и два уполномоченных. Но фактически их не было, потому что убыль была очень большая.

Вы упомянули, что были отделения по зафронтовой работе…

Да, Третьи отделения. Это в управлении фронта были отделы. А в армиях — отделения человек по пять-шесть. В дивизиях этого уже не было. А те пять-шесть — они подчиняются только начальнику контрразведки армии. Подбирали людей на засылки, посылали, потом те возвращались, их принимали. Наша агентура была и во вражеских разведшколах. Мы про многих знали, кто там учится. Бывало, получали даже фотографии, данные. Скажем, тогда-то в таком-то месте будет высадка десяти человек. Они высаживаются — мы уже хватаем.

Хватали вы — как? У Управления контрразведки фронта — батальон. Он привлекался — или стрелковые части?

Нет, вот, например, в районе Тирасполя была высадка: пять человек. У нас была рота — мы используем роту. И — заградотряд. Никого больше не надо. Он был у нас в контрразведке, он помогал делать проческу, искать и так далее. Они уже руку набили — и в этом плане были для нас большими помощниками. А во фронте — батальон. Но обычно, когда мы брали такого солидного агента, фронт забирал его сразу к себе. Они его там допрашивали и так далее.

Были ли случаи явки завербованных врагами и диверсантов к вам с повинной?

А как же! С ходу вербовали — изменников Родины. Потому что изменник — понятно: он их уже не предаст. А такие, которые не изменники, — некоторые шли на вербовку и в школу почему? Ага, он будет заброшен через линию фронта, явится с повинной — и будет опять воевать с немцами! Единственный путь, чтобы оказаться у своих. И были многочисленные случаи явки с повинной.

Под Тирасполем звонит начальник дивизии. Пришел лейтенант, с документами, все. «Я, — говорит, — агент разведки. Вот заброшен, и со мной еще два человека было заброшено…» — «Кто такие?» — «Один, значит, там капитан, фамилии не знаю, но вот примерные приметы».

Мы образовали разыскную группу. Я — на машину его: там, где рынки, вокзал… все тут, в районе прифронтовом. «Заметишь — ухо почеши». Подъезжаем там к одному вокзалу — видим, что похож. И этот уши зачесал. «Поближе подъедем». Подъехали — а он чего-то бежать начал. Мы — за ним. А тогда была такая у офицеров мода — сапоги из брезента. Они легкие у него! А у нас — сапоги такие, обычные. Бег-то — он уходит! Я: «Ребята, стрелять!» Не попадаем. Там какое-то дерево — я прижался спиной, глубоко вздохнул, прицелился — ага: упал. Упал, но стреляет. Я: «Ребята, считай, сколько выстрелов». Подбегаем — а он уже ранен в ногу, у него кровь… Берем — капитан, тот. Вот так, к примеру… ну, это кратко говоря… там гораздо сложнее всегда.

Когда вы освобождали нашу территорию — на контрразведку возлагалась задача поиска коллаборационистов, полицаев?

В приказе контрразведке об этом ничего не говорится. Но — мы входим в село. Ага, там тюрьма. «Меня выдал такой-то!» — «Фамилия, кто?»

Или приходишь — жители: «Этот — предатель, он расстреливал!» — и так далее. Ну мы же здесь сейчас первые органы госбезопасности! Мы же не можем быть в стороне! Арестовываем его, ведем следствие… Но это нам ни к чему, это обуза. Надо его возить… мы же — все время в движении, на марше. Охранять, кормить надо и так далее. Это очень большая забота была. Но арестовывали всех, кого могли: много было таких. И предателей, и старост, и комендантов всяких, и тех, которые расстреливали… Это была задача для Особого отдела — одна из важных. Мы это делали.

Когда Управление особых отделов НКВД было переформировано в Главное управление контрразведки Смерш — туда приходили офицеры? Вообще, в Управление Особых отделов приходили офицеры из армии — или это были просто чекисты?

Работники говорят: мы же вели не только работу оперативную, но мы же и вели боевые действия. И в атаке, и в обороне. И были большие потери. Вот я помню, когда был уполномоченным батальона — передо мной уже два работника было убито. Потери — были. Тысячи убитых, раненых, пропавших. А возьми сейчас — откуда? Командир роты — берем. Скажем, проверенный. При управлении фронта были курсы месячные. Вот на месячных курсах ему — азы: что такое работа агентурная и так далее. Но этого, конечно, мало. Он приходит в полк, а опыта — никакого. И вот я, поскольку я в армии уже опытный, обстрелянный, с ним езжу по полкам, работаю, обучаю, говорю, как надо делать и как себя вести…

К 1945 году основная масса офицеров контрразведки — это бывшие армейцы?

Многие — да, пришли уже во время боевых действий.

Вели ли вы радиоигры?

Нет, армия — не вела. Только фронт и, самое главное, 3-е управление. Аппарат. Там 3-й отдел — мощный.

Был генерал — забыл его фамилию — очень солидный, много игр вели, дезинформацию давали, согласовывали с Генштабом, чтобы там, где надо, отвлечь внимание. А там, где будет наступление, — наоборот, создать тишину. Мол, оно — совсем в другом месте…

Известно, что в 1937–1938 годах был пик репрессий и досталось в том числе и самим чекистам. Вы можете оценить, насколько сильно эти события подорвали мощь органов госбезопасности?

Вообще — говорят: виноват ли Сталин в этом деле? Обычно вот так спрашивают. Ну, я считаю — конечно, в какой-то мере виноват. Почему? Стоишь во главе государства — значит, ты должен знать, что в нем делается. Если ты не знал, что идут массовые репрессии, — твоя вина! А если знал и мер не принимал, то — двойная вина! Поэтому, как ни крути, какая-то вина есть.

Но, говоря о репрессиях, о вине Сталина, надо быть объективным — и говорить и о том, что он сделал для страны. Страна была неграмотная, лапотная, забитая (у меня вот мать — ни читать, ни писать). Сплошная голытьба… И — стала лидером впервые в мире! [Так у автора. — Прим. ред.] Черчилль, враг советской власти, и то говорил: «Гениальная». Это — радость для народа, что был Сталин. Принял с сохой, оставил с атомной бомбой. А сейчас — только хают.

Вопрос был немного о другом. Вы с высоты вашего опыта, всех ваших знаний — можете ли оценить, насколько силен был ущерб от этих репрессий?

Ущерб, конечно, был! Ну конечно! Потому что были выбиты кадры, которые прошли войну, имели уже опыт, боевые действия вели. Конечно, война назревала — другая, но тот опыт, который у них был, он, конечно, в какой-то мере мог быть востребован. А их арестовали, расстреляли, и пришли молодые люди, совершенно неопытные…

Вот тот же Кирпонос, который был командующим всем Киевским округом, — он был до этого командиром дивизии. Это — одно дело, а тут — командующий округом! Громадный округ! Откуда у него опыт?! Конечно, это все имело значение глубоко отрицательное…

Насколько силен был ущерб для органов госбезопасности?

Мне трудно сказать, потому что я сам тогда в них только пришел. Главный ущерб когда состоялся? После ареста Берии вот хватились, что в органах контрразведки много людей не таких…