Ведьма и зеркало

— Пока что нет, — ответила матушка. — Присматриваюсь к нему.

Забавно, право слово.

— То есть, чтобы взять его в ученики — ты доверяешь Косте недостаточно, но при этом считаешь, что можешь подсовывать его собственной дочери, — прокомментировала я. Ситуация казалась мне все более абсурдной.

Мама повернулась ко мне и пожала плечами.

— Ну, если вы друг другу понравитесь — это не моя печаль. Как потенциальный зять меня Костя полностью устраивает. Но муж — это не могильный крест, всегда можно избавиться, если надоест. С ученичеством, сама понимаешь, так легко не выйдет.

Да уж, логика у моей родительницы была поистине железной, даже в какой-то мере машинной. Но чем-то же не устраивает до конца маму Костя как ученик?

— Так что все-таки с ним не так? — спросила я напрямик мать, решив разобраться во всем сразу. — С Костей?

Родительница пожала плечами без особой озабоченности.

— Да вот совместимость сил, — махнула она рукой.

Ну да, в дом-то она Костю пускает без вопросов и даже на ночь оставляет.

— Ложись спать пораньше, Соня. День выдался тяжелым, беспокойным. Тебе нужно отдохнуть как следует.

Со сном-то у меня все сложилось, но вот с отдыхом… Я снова застыла между двух зеркал, вокруг меня стояли зажженные свечи, чье желтое сияние разгоняло темноту, вот только я откуда-то точно знала, что за этой темнотой на самом деле ничего нет. Нет моей комнаты, нет всего дома, вообще ничего нет. Только я и смутный силуэт, который приближается ко мне через зазеркалье. И никак не удавалось понять, хочу ли я встретиться со своим суженым или нет.

— Жди меня, Соня, жди, — доносился до меня мягкий вкрадчивый голос. — Я уже совсем рядом, Соня.

Одна за одной гасли свечи, и я тонула во тьме под шелест чужого голоса. И только зеркало продолжало мертвенно светилось, а мой суженый все шел и шел ко мне, и вот мертвенно-бледная рука уже протянулась через стекло, коснулась меня… И я проснулась.

Надо мной склонился встревоженный отец.

— Сонечка, что-то с тобой не в порядке, — произнес он.

В глазах его, таких же серо-голубых, как и мои собственные, застыла тревога.

— Снилось просто… — пробормотала я, подтягивая колени к груди.

На душе было неспокойно, тоскливо как-то. Словами и не описать.

— С тобой что-то происходит, дочка. Что-то не слишком хорошее, — сказал папа, присаживаясь рядом со мной на постель.

С чего он взял такую ерунду?

— Так, снилось что-то муторное, — ответила я без особой тревоги. — Бывает. Мелочи.

К сожалению, папа всю жизнь очень уж дотошен, когда речь заходила о мелочах. В отличие от мамы, которая обращала внимание только на нечто поистине масштабное.

— Или не мелочи, — задумчиво произнес отец, покачав головой. — Что тебе снилось?

Я хмыкнула. Нет, рассказывать о сне все мне было не с руки. Тогда бы пришлось выкладывать и о своем неудавшемся гадании.

— Да толком и не помню, — отозвалась я с улыбкой. — Какие-то неясные образы. Правда, мелочи, папа. Даже упоминания не стоит.

Голова слегка ныла, во рту было сухо, но, в целом, я чувствовала себя вполне… терпимо. Не хуже обычного.

— Распереживалась вчера, верно? Из-за Левина? — снова заговорил отец так ласково, как мог только он. Мама нежничать особо не любила.

Я покачала головой.

— Не больше обычного. Я уже привыкла к нему. Ну, в той или иной степени.

Левин был только вершиной айсберга под названием "Одна моя большая проблема", и, кажется, он даже не являлся корнем всех зол в данном конкретном случае.

— Просто все как-то странно завертелось, па, — задумчиво произнесла я. — Словно вдруг стала маленькой лодкой, которую затянуло в водоворот. И сколько ни греби веслами, а выплыть не получится. Даже водоворота — и того не разглядеть.

Отец вздохнул и погладил меня по голове.

— Ты сильная, выгребешь из любого водоворота. Ты же моя дочка, вот и мама твоя так каждый раз говорит.

Я весело фыркнула. Когда речь заходит о том, что я вся в отца, обычно до комплиментов дело не доходило. Чаще всего в этот момент и мне, и папе объясняли про то, насколько мы оба слабовольные, несуразные и далее по списку.

— Именно, я вся в тебя. Поэтому, наверное, и влипла так серьезно.

И снова меня погладили по голове, утешая и подбадривая.

— Глупости это все, ты у нас чудесная, Сонечка. Самая замечательная девочка на всей земле. Уж я это знаю.

Да уж, мои родители, не смотря на мой довольно-таки почтенный возраст, считают меня своей маленькой драгоценной девочкой. И, наверное, до моих седых волос вряд ли хоть что-то изменится.

— Вот только ваших ожиданий не оправдала, — покаялась я с тяжелым вздохом. — Но, наверное, к этому уже все и так привыкли.

Обсуждать эту тему можно было бесконечно, именно потому поднимать ее совершенно не хотелось.

— Пойдем завтракать, Соня. И тебе наверняка нужен чай покрепче.

Мама поднялась чуть позже, когда стол был уже накрыт, и сияла куда ярче тусклого ноябрьского солнца.

— Сегодня у меня будет встреча с городским начальством Инспекции. Так сказать, налаживание сотрудничества и добрососедских отношений. Заодно прощупаю почву, не хочет ли кто-то из "больших шишек" надавить на меня при помощи единственной дочери, — радостно сообщила родительница.

Да, мало кто способен радоваться тому, что, возможно, назревает конфликт.

— Считаешь, кто-то из начальства решил устроить многоходовку? — флегматично осведомился папа, подливая мне молока. — Они же лет десять не пытались устроить переворот в Ковене. Может, все-таки все дело в Кирилле Левине и его озлобленности? Чего стоит ушлому инспектору найти кого-то не слишком чистого на руку и попросить об услуге?

Мама пожала плечами и вроде бы не слишком доверчиво.

— Левин другого полета птица. Если вцепится, то намертво, но чтобы кого-то сознательно подставлять… Не его стиль.

Папа пожал плечами.

— Если бы ему удалось уличить хотя бы Соню, его карьера могла бы снова пойти в гору. А если бы при этом еще и тебя задел — вообще бы взлетел. Хороший вариант, чтобы все исправить.

Слишком очевидно. Я тоже не верила.

— Сам Левин вряд ли пошел на такое ради своей карьеры, — вынесла вердикт матушка. — Но у Левина есть очень уж заботливые друзья, всегда готовые прийти на помощь. К примеру, милый мальчик Никита Павлицкий.

Так все-таки Никита, а не Николай. И чем именно он настолько сильно не угодил моей маме? Она еще в аэропорту говорила, что он скользкий и что его должны за что-то бить. Моя родительница резка на слова, тут ничего не скажешь, но обычно говорит правду, пусть и грубой форме. Скользкий? Почему именно скользкий? Скользкий — означает подлый? Или просто изворотливый?

— Чем тебе так сильно не угодил Павлицкий? — не удержалась и спросила я.

Мама трагически вздохнула и всплеснула руками, едва не опрокинув свой стакан.

— Господи ты боже мой, Сонька, вот скажи, как можно быть настолько не от мира сего? Павлицкий на городском уровне такое откалывал, что об этом несколько месяцев говорили в Ковене. Но ты как всегда ничего не знаешь. Приди в себя, наконец.

Мне оставалось только глазами хлопать. Крыть-то все равно нечем.

— Но так ведь спокойней, мама, — неуверенно улыбнулась я. — Мне совершенно не хочется знать, кто, как и кого именно обманывает, предает. И ради чего — тоже не хочется.

Папа вздохнул украдкой, мама же отвесила мне затрещину.

— Ума как не было, так и нет. То, что ты не хочешь играть во все эти подковерные игры, не значит, что и другие не захотят тебя в них втянуть. Ты должна хотя бы в курсе быть, что происходит.

Я понурилась, понимая, что, вероятно, на этот раз родительница моя все-таки права. Куда проще было бы разобраться в плетении той паутины, в которую угодила.

— Так что там с Павлицким? — тихо спросила я, надеясь получить ответы.

Мама вздохнула и принялась убирать со стола.

— Их было трое друзей, один перспективней другого. Левин, Павлицкий, Одинцов. Мушкетеры, чтоб их всех. Один за всех и все за одного. Умные, одаренные. Вместе начали работать в Инспекции. И Павлицкий из них троих был самым хитрым, самым мерзким. Однажды ему пришла в голову замечательная идея по поводу того, как повысить свою раскрываемость. Он просто решил сам их… ну, если не создать, то спровоцировать. Подбил нескольких молоденьких идиотов из наших, нашептал в уши. Они не знали, что "мудрые советы" им дает инспектор. Стали баловаться черным колдовством, а тут, как понимаешь, коготок увяз — всей птичке пропасть. А потом Павлицкий триумфально задержал всю группу черных колдунов, взял с поличным. Что было дальше, сама понимаешь.

Я и понимала. Мораторий на смертную казнь, не было его на нашей стороне мира, той, которую не видели обычные люди. Ну, пропали люди. Так бывает, что люди пропадают. Полицейские положенное время поперекладывают бумажки с одной стороны стола на другую, но, конечно, ничего не найдут. Да и искать не станут всерьез. Мы живем по другим законам.

— А что Павлицкий? — помертвевшим голосом задала я самый важный вопрос.

Мама передернула плечами, даже не глядя в мою сторону.

— Да что с ним сделается? Дураки те, конечно, выложили все, что приходил, рассказывал… Но так мало ли какие бредни приходят в голову черных колдунов? Наговаривают на порядочного мага, вот и все. Их и слушать никто не стал, — буднично, безо всякого надрыва продолжала свой невеселый рассказ. — А Павлицкий по служебной лестнице поднялся, да еще на несколько ступенек. Такой и через тебя перешагнет — не заметит.

Каждое слово казалось кислотой, которая капает на кожу.

Разве можно вот так поступать? Настолько подло, настолько жестоко…

— Ты не пыталась помочь этим бедолагам?

Мама замерла, словно ее ударили.

— Эх, Сонька… Чем черным уже поможешь? Тут помилования нет и быть не может. Павлицкого я пыталась вслед за ними отправить. Да только толку не было. Не докажешь, что это он им подбрасывал идеи. Никак не докажешь.

Жизнь бывает и жестокой, и подлой, и очень, очень несправедливой. Поэтому я и сторонилась ее, застыв в своем ожидании на долгие годы. Лучше не знать о том, какая на самом деле жизнь, какие на самом деле люди. Пока я никого не вижу, проще верить, что мир не такой кошмарный, каким он и является.

Но как Павлицкому совести хватило поступить так? Точнее, ее отсутствия.

Конечно же, я не могла говорить о невиновности тех, кого Павлицкий так легко отправил на смерть. Они сами выбрали свой путь и за это поплатились, но разве нет вины за тем, кто им этот путь показал, вывел на него?

Но правосудие в руках магов, не колдунов. Поэтому и приговоры выносят нам, а не магам. Они почти неприкосновенны.

— И Павлицкий с Левиным большие друзья… — осторожно, будто каждое слово пробуя на вкус, произнесла я.

Скажи мне, кто твой друг… Что же, дружба Кирилла Левина с Никитой Павлицким говорила о надзирающем инспекторе только дурное.

— Как ни странно, да. Эти двое друзья, — кивнула моя родительница.

Папа нахмурился.

— Или, наоборот, вовсе не странно. Нужно, чтобы рядом с Соней постоянно кто-то находился. Нужно, чтобы всегда нашлись свидетели, которые могли бы подтвердить, что именно и когда делала наша дочь.

Мать кивнула, соглашаясь.

— И хорошо бы это были не мы с тобой, Андрюша. Сам знаешь, показания родителей всегда ставятся под сомнение.

Все верно, но кто именно? Друзей у меня не так чтобы много, и далеко не каждому можно навязать свое общество на двадцать четыре часа в сутки. Разве что…

— Вернусь снова к Яне. Поживу у нее, — сказала я, немного успокоившись. — Ей со мной будет веселей, а у меня появится стабильное алиби. Пусть она и близкая подруга, но не родственница же.

Если, конечно, после впечатляющего общения с моей мамой Яна вообще пожелает со мной разговаривать. В аэропорту наговорили моей подруге много чего такого, что она может припомнить.

— Ну, к Янке можно. Костик говорил, к тебе Левин уже заходил. Значит, мог что-то и притащить. А вот у нее квартира чистая. Звони этой курице. Пусть тебя забирает. С чемоданом. И от нее ни на шаг, тебе ясно?

Яна, как и подобает настоящей подруге, согласилась снова принять меня под своей крышей, разве что маму мою ругала на чем свет стоит и требовала предоставить расписку, что именно мать меня к ней, Яне, и направила для проживания. Я только улыбалась. Все равно не поможет, случись что.

От мысли, что ближайшее время проведу с подругой, на душе стало легче. Свобода. Да, относительная, да, с Левиным, который будет все также стоять над душой, но свобода. Из родительской квартиры я уходила, с трудом удерживаясь от счастливой улыбки.

— Ну, могла хотя бы изобразить, что тебе грустно с родителями расставаться, — проворчала мама, целуя меня на прощанье. — Езжай уже. И сиди у Янки своей тихо, как мышь, понятно? Ни на шаг от подруги? В идеале, можете еще и фотографироваться каждые три минуты для надежности. Кажется, это модно…

Вот только в любви к селфи меня сложно упрекнуть.

— Хорошо, я буду очень осторожна.

Яна ждала меня в машине у подъезда, подниматься к родителям она отказалась категорически. Несмотря на то, что более позитивного человека, чем моя подруга, найти было сложно, назвать ее образцом христианских добродетелей точно никто бы не назвал. Так просто прощать мою маму Яна не собиралась.

— Надзирающую сволочь уже предупредила? — сварливо поинтересовалась подруга, заводя машину. — А то будет бегать по всему району.

Я пожала плечами. Наверняка мать предупредит инспектора, что я съехала от них с отцом. Ну, и сама я собиралась позвонить Кириллу Александровичу и сказать о том, где буду жить в ближайшее время. Лучше проявить добрую волю, возможно, это вернет хоть каплю его доверия.

Хотя кого я обманываю, в самом деле? Кажется, для инспектора дело принципа не верить всем, а особенно мне. Чем же я так не угодила Кириллу Александровичу?

Или не я ему не угодила? Но кидается на меня Левин с таким рвением, будто это все очень и очень личное.

— Ты в другом районе живешь. Значит, бегать Левин будет не под твоими окнами, — улыбнулась я, пристегиваясь ремнем безопасности.