Помоги проекту - поделись книгой:
Когда молодой красавец, поднявшийся на сцену, обошел Светлову, уже заранее начавшую улыбаться ему, и преподнес букет красных роз Фаине, Фаина чуть было не сказала ему, что он ошибся. Хотя как он мог ошибиться? Светлову невозможно было спутать с Фаиной, настолько у них были разные лица, а тут еще и одежда была совершенно разной — у Светловой голубое муаровое платье, а у Фаины платье простое, черное, поверх него белый фартук и на голове белый чепец.
Галантно приложившись к Фаининой руке, красавец спустился в зал и присоединился к аплодирующим. Фаина смутилась и убежала в гримерную, которую она делила еще с двумя актрисами, не дожидаясь окончания аплодисментов. Среди роз, цвет которых сам по себе был намеком, ибо красное обозначает любовь, нашелся конверт с письмом. Первым делом Фаина бросила взгляд на подпись. Гамм Максимилиан Александрович. Удивило несоответствие между именем и фамилией — имя длинное, а фамилия короткая.
В письме Максимилиан Александрович пылко восторгался игрой Фаины (даже Фаине показалось, что он перегибает палку) и просил позволения изложить свое восхищение лично. Дочитать письмо помешали вернувшиеся со сцены соседки по гримерной. Разумеется, не обошлось без шуточек по поводу букета. Фаина засмущалась так сильно, что вышла на улицу, забыв смыть с лица грим. Хорошо еще, что переодеться не забыла. Сочетание черного платья с белым фартуком делало лицо блеклым, поэтому приходилось добавлять выразительности при помощи гримировальных красок. На сцене это смотрелось хорошо, но на улице, вблизи, с таким гримом на лице Фаину можно было принять за девицу легкого поведения. Но об этом она подумала только когда пришла к себе в гостиницу "Петербургская", а пришла она туда нескоро, потому что Максимилиан Александрович, сразу же предложивший удобства ради называть его Максом, встретил Фаину на выходе из театра.
Немного прогулялись по Пушкинской. Максимилиан говорил о том, как он любит театр. Около синагоги Фаина поинтересовалась национальностью Максимилиана. Профиль у него был не еврейским, но рыжеватые волосы и слегка выпяченная нижняя губа в сочетании с фамилией давали основания для такого вопроса. Вообще-то Фаина хотела спросить, не из выкрестов ли ее новый знакомый. Многие, переходя в православие, меняли имена и фамилии. Гамм вполне мог оказаться Гаммером. Фаина не была чересчур религиозной, но некоторое предубеждение к выкрестам испытывала. Дома заложили, в детстве.
Оказалось, что Максимилиан из обрусевших немцев. Спохватившись, он перестал говорить о театре и рассказал о себе. Киевлянин, из семьи потомственных дипломатов, сам недавно окончил университет и теперь готовится к поступлению на дипломатическую службу. В Харькове гостил у университетского товарища. Понизив голос до шепота и слегка зарумянившись, что ему очень шло, Максимилиан признался Фаине, что пишет стихи и прозу. Фаина заинтересовалась и попросила прочесть что-нибудь. Максимилиан попробовал отнекиваться, но потом уступил и прочел трогательное лирическое стихотворение, похожее на лермонтовское "Из-под таинственной, холодной полумаски…". Фаина попросила прочесть еще… Потом они поужинали в ресторане, после чего долго гуляли по городу. Максимилиан проводил Фаину до гостиницы и попросил позволения встретить ее после завтрашнего спектакля. Фаина позволила.
Гостиница, в которой размещалась труппа, стояла на набережной, и из Фаининого номера открывался замечательно романтичный вид на реку. Впрочем, Фаина была в таком состоянии, что ей показался бы романтичным любой вид, даже если бы перед окном была глухая стена. Дело же не в виде, а в настроении.
Чувства и настроения Максимилиана можно было без труда прочесть по его глазам. Фаине он тоже понравился, даже очень. Скорее всего она влюбилась в него в тот момент, когда он преподнес ей букет. Но она не собиралась строить далеко идущих планов и делать виды, а просто радовалась тому, что в ее жизни вдруг появился Максимилиан. Точнее — она убеждала себя в том, что ей не стоит строить планы и делать виды. Слишком уж велика разница между актрисой и дипломатом, особенно с учетом того, что актриса еврейка, а дипломат — православный обрусевший немец. Ну и происхождение тоже разное… Если оценивать исключительно с материальной точки зрения, то отец Фаины скорее оказался бы богаче дипломата и возможно, даже влиятельнее отца Максимилиана, консула в чине статского советника. Но читателям не стоит забывать о том, что дореволюционная Россия, которую сейчас принято рисовать в идиллических тонах, была государством сословным и разница между сословиями ощущалась на каждом шагу. Каким бы богачом ни был отец Фаины, с потомственным дворянином он сравняться не мог. Так что у Фаины с Максимилианом вырисовывался выраженный мезальянс. Годящийся для хорошей пьесы, но сулящий много осложнений в реальной жизни. Фаина это понимала, вот и убеждала себя относительно планов. Ну и вообще, жизнь с ее частыми невзгодами уже сделала ее осторожной.
В Максимилиане Фаине нравилось все, но больше всего то, что он писал стихи. К поэтам Фаина испытывала особенное расположение, смешанное с благоговением. Сама тоже когда-то пыталась писать стихи, но больше четырех строчек срифмовать не могла, да и рифмы у нее получались примитивные, неинтересные.
И еще Фаине грело душу то обстоятельство, что у нее (наконец-то!) появился настоящий поклонник! Настоящей актрисе без поклонников нельзя. Точнее, при отсутствии поклонников актрису нельзя считать настоящей.
Спустя несколько дней у Максимилиана обнаружилось еще два достоинства. Он оказался храбрецом, не побоялся схватиться с двумя типами, попытавшимися ограбить их на пустынной ночной улице, и победил — одного сбил с ног сокрушительным ударом в челюсть, а у другого отобрал нож и отвесил под зад хорошего пинка, чтобы убегалось легче. Фаина даже испугаться толком не успела, так быстро все произошло. Эта сцена доставила ей такое удовольствие, что она была готова расцеловать лежащего на мостовой бандита, но пока она выражала Максимилиану свое восхищение, тот успел уползти. А еще Максимилиан замечательно играл на гитаре и пел негромко, но с чувством. Фаине очень нравилось, когда пели с чувством, но без надрыва. Она млела, когда Максимилиан брал гитару и начинал петь свой любимый романс на стихи Фета: "Уноси мое сердце в звенящую даль, где как месяц за рощей печаль…". А заключительную фразу "и все выше помчусь серебристым путем я, как шаткая тень за крылом", Максимилиан произносил очень тихо, почти шептал, но так пронзительно, что сердце на мгновение останавливалось, чтобы затем забиться в упоенье. Фаина только после знакомства с Максимилианом поняла, что имел в виду Пушкин, когда написал "сердце бьется в упоенье". Когда Максимилиан уехал домой, в Киев, Фаине показалось, что жизнь закончилась, настолько она успела привыкнуть к нему за две с небольшим недели. Но вскоре он вернулся и жизнь снова обрела смысл. Так, то затухая, то разгораясь, их роман продолжался до октября. Максимилиан приезжал к Фаине в Харьков, в Ростов, в Мариуполь, где Фаина оказалась уже с другой труппой, потому что Синельников не пригласил ее на новый сезон. Фаина подозревала, что виной тому была актриса Светлова, "восходящая звезда" труппы и синельниковская обже. Светлова видела в Фаине потенциальную конкурентку.
Фаине казалось, будто их роман никогда не закончится. Она уже строила планы и была готова на большие жертвы во имя своей любви. Было ясно, что для того, чтобы выйти замуж за Максимилиана, ей придется перейти в православную веру. Браки в то время были только церковными, а венчаться православному с иудейкой было невозможно. О том, что Максимилиан ради того, чтобы заключить с ней брак, может стать иудеем Фаина даже и не думала, поскольку допустить такое было абсолютно невозможно. Жертва требовалась от Фаины, и она внутренне была к этому готова. Потому что любила и еще понимала, что Бог един, это просто люди поклоняются ему каждый на свой лад. Ну а раз Бог един, то он непременно простит ее за то, что она сменит одну веру на другую, чтобы быть рядом с любимым человеком. Спустя полвека Фаина скажет своей близкой подруге Нине Станиславовне Сухот-ской, племяннице Алисы Коонен: "Один раз в юности я хотела Пожертвовать всем ради любви, и Бог наказал меня за это".
В октябре Максимилиан сказал, что очень скоро, возможно уже в декабре, ему придется уехать по службе за границу, в Швейцарию, и что он хочет, чтобы Фаина поехала с ним. Но есть одно условие…
— Да! — с жаром ответила Фаина, не дав Максимилиану договорить. — Да, я согласна! Я много думала об этом и согласна сменить веру!
Они сидели за столиком в ресторане Вонсовского, одном из лучших мариупольских ресторанов, расположенном на центральной Екатерининской улице. Публика здесь собиралась самая что ни на есть аристократическая, поэтому никто из сидевших поблизости не стал оборачиваться на громко говорившую Фаину. В менее культурном обществе, пожалуй, без насмешек не обошлось бы.
— Вера, это само собой, — ответил Максимилиан. — Об этом и говорить нечего. Я имею в виду сцену.
— Сцену?! — растерялась Фаина. — Ты хочешь, чтобы я оставила сцену?! Почему? Ты же любишь театр и сам хочешь написать пьесу…
О том, что ему хотелось бы написать пьесу о студенческой жизни, нечто вроде андреевского "Gaudeamus"'a", Максимилиан говорил Фаине не раз. Пьесу, правда, не показывал. Он вообще не показывал свою прозу, хотя стихи читал с удовольствием. Иногда Фаина даже сомневалась, пишет ли Максимилиан прозу вообще?
— Ну и что с того? — в свою очередь удивился Максимилиан. — Мало ли что я люблю. Я и поесть вкусно люблю, но это же не означает, что я должен жениться на кухарке. Пойми, что у дипломата не может быть жены актрисы. Это моветон. Крах карьеры. Девять из десяти дверей будут для нас закрыты. Знаешь поговорку: "на фраке у дипломата не может быть даже одной пылинки"…
Фаина ущипнула себя за ногу, чтобы убедиться в том, что она не спит. Максимилиан ли это? Как он может сравнивать ее с кухаркой или пылинкой после всего, что между ними было?
— Да и как ты себе представляешь свое актерство за границей? — продолжал Максимилиан, опрометчиво приняв молчание Фаины за согласие. — Ты же не сможешь играть в Швейцарии…
— Смогу! — перебила его Фаина. — Я знаю немецкий и французский. Если потребуется, выучу итальянский, или английский, или любой другой язык. У меня способности к языкам. Что же касается сцены, то я ее ни за что не оставлю, потому что жить без нее не смогу!
— А без меня сможешь? — спокойным и каким-то отстраненным голосом спросил Максимилиан.
Взгляд у него тоже стал отстраненным. Фаине стало ясно, что пора заканчивать разговор. Она старательно училась чувствовать партнера на сцене, и это умение постепенно перенеслось со сцены в жизнь.
— Попытаюсь, — сказала Фаина, вставая. — Ты только что доказал, что я для тебя ничего не значу. Так что другого выбора у меня нет. Буду привыкать.
Максимилиан пожал плечами, словно хотел сказать: "поступай, как считаешь нужным", и даже не сделал попытки встать. Фаине удалось спокойно пройти через зал и гардероб. Актерская профессия учит владеть собой и притворяться. Она разрыдалась только после того, как назвала извозчику адрес.
К январю 1917 года боль утихла. Но царапала еще долго, до тех самых пор, пока все вокруг не изменилось настолько, что собственное прошлое начало казаться Фаине прочитанным романом о чьей-то чужой жизни.
СЕМНАДЦАТЫЙ ГОД
Март 1917 года застал Фаину в Белгороде, городе, считавшемся среди антрепренеров "хлебным местом" по причине… отсутствия в нем здания театра. Деревянный театр, построенный в конце девятнадцатого века, просуществовал недолго — сгорел. Новые отцы города строить не стали — разорительно. Решили, что перебьются и без театра. Постоянной антрепризы в городе без театра, разумеется, никто не держал. Заезжие труппы выступали в здании синематографа "Орион", там же устраивались благотворительные концерты. Здание синематографа было большим, но неудобным — с крошечными гримерками и ужасной акустикой. На сцене приходилось кричать, чтобы было слышно в задних рядах. От этого все актеры ходили немного охрипшие. На то, что в синематографе отсутствовали такие сценические атрибуты, как колосники да подъемники, гастролеры внимания не обращали, потому что декорации возили с собой скромные. Кулисы есть и хорошо.
Из-за отсутствия в городе постоянной антрепризы белгородцы были жадны до зрелищ. Любая, даже самая слабая труппа, с любым, даже самым затасканным репертуаром, пользовалась здесь успехом. Труппы приезжали сюда на месяц-другой и играли спектакли ежедневно и имели полный сбор. Загвоздка была только в том, чтобы не столкнуться с конкурентами, но эта проблема решалась заранее. Еще по весне, встречаясь в Ростове на бирже, антрепренеры договаривались между собой, кто когда поедет в Белгород. Здесь даже в Великий пост можно было заработать, потому что спектакли не давались только в Страстную седмицу, а во все остальные недели ограничения заключались лишь в том, чтобы не играть водевилей. Впрочем, с началом войны нравы повсеместно, даже в чинных провинциальных городах, пришли в такой упадок, что некоторые труппы играли в пост и водевили. Подобный эпатаж вызывал возмущение у благочестивых христиан, но часть публики встречала его на ура. Устои пошатнулись, эпатаж вошел в моду, непристойное стало считаться современным. Жизнь менялась, но к лучшему или к худшему пока было непонятно. На первый взгляд — к худшему, потому что война продолжалась, а цены росли. Но в воздухе витало радостное ожидание каких-то перемен. Что-то будет…
Антрепренер Стоянов Фаине не нравился, потому что он был грубиян и сквернослов, к тому же любивший пускать в ход кулаки. Актеров Стоянов не трогал, только ругал ругательски, а вот монтера или плотника мог запросто съездить по уху. Приходилось терпеть, потому что выбора особого не было. Зато Стоянов был хват и платил исправно. Фаина уже успела заметить, что грубияны обычно бывают честны в расчетах и вообще во всех денежных делах. А вот с разными Сахарами Медовичами надо держать ухо востро. Но летом она собиралась уходить от Стоянова и ехать в Москву. Алиса Коонен еще осенью прошлого года написала ей о том, что Камерный театр лишился здания на Тверском бульваре, которое перехватила у него какая-то ушлая труппа, пообещав платить более высокую арендную плату. Коонен не писала, что то была за труппа, не упоминала имен, просто называла их "разбойниками". Разбойники и есть. Польстились на чужую репутацию, на чужое, уже "намоленное" место. Камерный театр был вынужден играть свои спектакли на маленькой и неудобной сцене актерской биржи. Несколько актеров и актрис, не желая мириться с подобными неудобствами, предупредили Таирова, что не станут продлевать контракт на следующий сезон, стало быть, в труппе образуются вакансии. Коонен писала, что Таиров полон грандиозных замыслов, что он не даст их детищу, то есть — театру (детей у Таирова с Коонен не было), погибнуть, что на следующий сезон они или вернутся на Тверской бульвар, или арендуют что-то достойное. Короче говоря, все образуется и Фаина может рассчитывать на место в труппе. В начале февраля Коонен подтвердила свое приглашение и по секрету сообщила, что Таиров собирается ставить "невероятную прелесть". Коонен даже "по секрету" избегала конкретики. Но Фаина поняла так, что в "невероятной прелести" ей достанется роль, разумеется, не главная. На главную роль в театре, труппу которого венчает Алиса Коонен, на главные роли ей и рассчитывать было нечего. Но от самой мысли о том, что она может играть на одной сцене, в одном спектакле с Коонен, у Фаины захватывало дух. Она так скучала по корифеям Летнего театра… Стоянов собрал добротную труппу, в которой был даже один "императорский"[14], но корифеев в ней не было и душу в роль вкладывали единицы, такие, как Фаина.
Весть об отречении царя Фаину не удивила — все шло к этому. Подумалось только, что теперь будет с императорскими театрами. Закроют их или просто переименуют?
На главной улице города, названной в честь Николая Второго, люди с красными бантами сбивали с домов таблички с названиями. Вокруг стало больше красного. На репетиции Стоянов объявил, что надо изменить репертуар. Все старое долой, играть только современные пьесы, проникнутые революционным духом. Кто-то из актеров предложил поставить запрещенную пьесу Леонида Андреева "К звездам", посвященную событиям пятого года, и сказал, что она у него есть. Наличие пьесы на руках решило дело, потому что можно было сразу же приступать к постановке. Самые осторожные сомневались — стоит ли ставить запрещенное, но Стоянов в обычной своей грубой манере посоветовал им выглянуть в окно и посмотреть, что творится на улице.
Из-за дележки ролей, как обычно, возникла склока. Фаина захотела сыграть Анну, дочь ученого Терновского. Ее пленила авторская ремарка: "Красива и суха, одета не к лицу". Андреев владел словом не хуже Чехова. Но в итоге Фаине досталась роль служанки Минны. Три выхода, точнее — два, потому что в одном только свою физиономию в дверях показать надо, одна реплика: "никого нет". Что можно сделать с такой ролью? Другие актеры завидовали Фаине. Постановка срочная, нужно "галопом" учить роли, а у нее всего одна реплика!
С репликой Фаина провозилась дня три. То произносила сокрушенным голосом, то равнодушно, то всплескивала руками, то не всплескивала… Наконец остановилась на равнодушно-деловитом ответе. Какое дело служанке до того, приехал кто к господам или нет? А вот кофе подавала, выражая неприязнь и лицом, и резким стуком блюдца о стол и чашки о блюдце, потому что подавала его неприятному человеку. Стоянов похвалил. Сказал: "Видно, что вас так и подмывает вылить кофей Поллаку на голову". Фаине было приятно, что скупой на похвалу антрепренер оценил ее игру в такой маленькой роли. Маленькой по объему, а не по значению.
Пьеса, поставленная за неделю с небольшим, имела огромный успех. Несмотря на то, что дело было в Великий пост, публика валила валом. Предприимчивый Стоянов напечатал сорокакопеечные билеты на стоячие места, отчего театр стал напоминать цирк с его галеркой. Гласный городской думы Барышников, бывший также издателем, редактором и главным корреспондентом газеты "Белгородские силуэты", написал восторженную рецензию, в которой хвалил труппу не только за игру, но и за смелость. Фаина обычно отправляла матери номера газет, в которых хвалили спектакли с ее участием, но на этот раз воздержалась. Побоялась, что родители начнут за нее беспокоиться, ведь в рецензии было упомянуто о нарушении цензурного запрета.
Обрадовавшись успеху, Стоянов добавил к "Звездам" еще одну запрещенную пьесу — трагедию Давида Айзмана "Терновый куст" о евреях-революционерах. Пьеса из еврейской жизни была выбрана не наугад, а с расчетом потому, что из Белгорода путь труппы лежал в Екатеринослав, добрую половину населения которого составляли евреи. Расчет Стоянова полностью оправдался. В Екатеринославе каждый вечер был аншлаг. Поскольку Фаина оказалась единственной еврейкой в труппе, ей на репетициях приходилось не только играть свою героиню, но и консультировать других актеров относительно еврейского быта и еврейских правил. Таким образом, на репетициях "Тернового куста" Фаина получила свой первый режиссерский опыт. Можно предположить, что привычка спорить с режиссерами начала формироваться у нее с той поры. В "Терновом кусте"
Фаина играла Дору, восемнадцатилетнюю дочь лудильщика Самсона. Роль была большой и трагической, потому что в финале Дора погибала. Из-за поспешной постановки удовлетворения эта роль не принесла. "Над такой ролью надо работать и работать, — вспоминала позднее Раневская. — А мне пришлось играть уже через две недели после прочтения пьесы. Репетировали кое-как, на скорую руку. Моя героиня умирала от пули, а я вместе с ней умирала со стыда".
В конце июня Раневская ушла от Стоянова. Расставание вышло бурным. Стоянов, будучи человеком вспыльчивым и обидчивым (грубияны они все такие), воспринял ее уход из труппы как личное оскорбление. Фаина имела неосторожность сказать, что собирается ехать в Москву, и это обстоятельство почему-то сильно задело антрепренера. Почему-то… Можно предположить, что в глубине души он сам мечтал о московской сцене (Стоянов, подобно большинству антрепренеров, прежде был актером), да вот не сложилось. В ответ на упреки, бывшие совершенно необоснованными, Фаина наговорила Стоянову дерзостей. Припомнила все — и площадную брань в храме Мельпомены, и скорые скверные постановки, и репетиции в дороге (случалось и такое)… Короче говоря, расстались они врагами и очень скоро Фаина об этом пожалела.
Время было беспокойное, новости, приходившие из обеих столиц, были одна удивительнее другой, поэтому Фаина, прежде чем брать билет, отправила Коонен телеграмму: "Собираюсь выезжать. В силе ли наш уговор?" Коонен посоветовала на время воздержаться от приезда. Телеграф не располагает к многословию, к тому же Алиса Георгиевна вообще имела привычку выражаться уклончиво, намеками. "В телеграмме было написано: "непонятно, что происходит", а ты понимай, как хочешь. Фаина расстроилась и корила себя за недальновидность — надо было отправить телеграмму до разговора со Стояновым. Он, конечно, хам и взгляды на искусство имеет своеобразные, но деньги платил исправно и даже несмотря на ссору заплатил все сполна.
Фаина уже приобрела опыт и прекрасно понимала, что от захудалых провинциальных антреприз многого ожидать не следует. А в хорошие сильные труппы начинающей актрисе попасть сложно. Фаина время от времени писала письма, интересовалась вакансиями. Половина писем оставалась без ответа, другие отвечали сухо: "не требуется", а легендарный одесский антрепренер Михаил Федорович Багров прислал Фаине длинное, обстоятельное письмо, в котором пространно объяснял, что всяк сверчок должен знать свой шесток. Фаина не обиделась, потому что письмо было написано деликатно и потому что его написал человек, у которого в труппе Радин с Юреневой играют!
А к Багрову хотелось, очень. Все его хвалили и как антрепренера, и как человека. Фаину особенно подкупало то, что он сторонник большого репертуара и никогда не экономит на постановках. И труппа сильная, в такой многому можно научиться. Но — не судьба. Всяк сверчок должен знать свой шесток.
Екатерина Гельцер в письмах спрашивала, не надумала ли Фаина возвращаться в Москву, но о вакансиях ничего не писала. То, что ей не предложили играть в малаховском Летнем театре следующим летом, Фаина расценила как недовольство ее игрой. На самом же деле про начинающую актрису попросту могли забыть. Невелика птица, не Садовская и не Лешковская, чтобы про нее помнить. Или, если вспомнили, то узнав, что она уехала из Москвы, снова забыли. Но Фаина сильно переживала. Она сама постоянно была недовольна своей игрой, как бы ни сыграла, считала, что надо было сыграть лучше, и от других ожидала подобного отношения. Если хвалили, то считала, что хвалят из вежливости. Если ругали — расстраивалась (а кто бы не стал расстраиваться?), но принимала к сведению и делала выводы. Секрет актрисы Раневской крылся в критичном отношении к себе и постоянной работе над собой, вечном стремлении к совершенству.
"Худшее от хорошего лучше, чем лучшее от плохого", гласит еврейская мудрость. Фаина вспомнила ее, когда выбирала между двумя антрепризами. Одну держал Сергей Новожилов, бывший актер виленской труппы Константина Незлобина, той самой труппы, в которой когда-то служила великая актриса Вера Комиссаржевская. Уже одно это обстоятельство расположило Фаину к Новожилову. Кроме того, Новожилов обещал платить в полтора раза больше, чем другой антрепренер по фамилии Казанский, репутация которого была подмочена убыточным сезоном в Рязани. В убытках не всегда виноват антрепренер, но любой убыточный сезон, вне зависимости от его причин, подрывает доверие к антрепренеру.
Неудивительно, что Фаина предпочла Новожилова Казанскому и на первых порах считала, что не прогадала. Новожилов был душка и держался с актерами, даже с начинающими (а таких у него было половина труппы), на дружеской ноге. Рассказывал анекдоты, делился воспоминаниями о службе в Вильно у Незлобина, славившегося своей строгостью, несмотря на "незлую" фамилию, селил в приличные гостиницы и не по пять человек в номер, а максимум по двое. Только авансами не баловал, но тому было объяснение. Новожилов говорил, что взял взаймы крупную сумму на нужды антрепризы и должен отдать ее до Рождества. Антреприза дело недешевое — декорации, костюмы, разъезды, проживание… Актеры все понимали и входили в положение, не докучая Новожилову требованием авансов, экономили. Некоторые находили, что так даже лучше. Было бы у них сейчас на руках больше денег, они бы их истратили. Деньги же, что вода, утекают меж пальцев стремительно. А так в конце сезона Новожилов выплатит крупную сумму — хорошо! Фаина, когда ей требовались деньги, продавала что-нибудь из гардероба, утешая себя тем, что гардероб все равно нужно обновлять. Актрисе не подобает годами носить одно и то же, нужно следить за модой…
Кто тогда мог предположить, что всего через три года никому до моды не будет никакого дела? Все начнут одеваться по единой моде: "что имеем, то и носим", и, сочетая несочетаемое, люди станут похожи на пугала.
Новожилов увез труппу в Крым. Фаина снова побывала в Керчи и убедилась в том, что если браться за дело умеючи, антреприза в Керчи приносит неплохой доход. Новожилов умел договариваться и своевременно заключал договоры. Дисциплина в его труппе могла на первый взгляд показаться слабой, но на самом деле она была поставлена иначе. Новожилов не штрафовал актеров, не грозил им земными и небесными карами, а напирал на сознательность и идею актерского братства. В то время идеи всеобщего братства были необычайно популярны. Актеры боялись не штрафов, а боялись подвести своих товарищей и разочаровать симпатичного антрепренера.
Незадолго до Рождества симпатичный антрепренер Новожилов совершил абсолютно несимпатичный поступок. Он сбежал с деньгами. Два дня труппа не могла в это поверить. Высказывались самые фантастические предположения, вплоть до похищения Новожилова бандитами с целью получения выкупа. Актеры были настолько расположены к Новожилову, что некоторое время верили в подобную чушь и требовали от полиции найти и спасти его. Нет бы подумать — на что мифическим бандитам сдался Новожилов, если они заполучили все деньги труппы? Из чего им выплачивали бы выкуп за Новожилова?
Зима в Феодосии пасмурная, сырая, ненастоящая, без морозного задора и веселого снежного хруста. А если еще и ни денег, ни перспектив, то впору пойти на берег и утопиться.
ПАВЛА ЛЕОНТЬЕВНА ВУЛЬФ
В 1911 году Фаина увидела на сцене таганрогского театра известную актрису Павлу Леонтьевну Вульф в роли Лизы Калитиной из "Дворянского гнезда". Образ Лизы привлекал многих хороших актеров своей красотой, художественной выразительностью и скрытой в нем внутренней силой. Но он очень сложен, несмотря на то, что Лиза молода. Трудно передать богатый внутренний мир Лизы, глубину ее натуры, трудно показать Лизу во всей красе, такой, какой ее описал Тургенев. Недаром же критик Дмитрий Писарев считал Лизу "одной из самых грациозных женских личностей, когда-либо созданных Тургеневым".
"Славная девушка, что-то из нее выйдет? Она и собой хороша. Бледное, свежее лицо, глаза и губы такие серьезные, и взгляд честный и невинный. Жаль, кажется, она восторженна немножко", — пишет Тургенев. Писателю в какой-то мере проще. Можно написать: "Слово не выразит того, что происходило в чистой душе девушки: оно было тайной для нее самой" и все становится ясно. А вот легко ли передать это актрисе, играющей Лизу? "И не взглянула на него; только ресницы обращенного к нему глаза чуть-чуть дрогнули, только еще ниже наклонила она свое исхудалое лицо — и пальцы сжатых рук, перевитые четками, еще крепче прижались друг к другу…" Едва дрогнувших ресниц зрители не увидят и того, что пальцы еще крепче прижались друг к другу, не заметят. Автор может донести до читателя все, что он пожелает, автор может подолгу вырисовывать образы… Актеру в каком-то смысле легче показать образ, потому что в его арсенале больше средств, не только одни слова, но в то же время и сложнее. Мазки должны быть более яркими, иначе выразительности не достичь. И "рисовать" образ надо быстро, в темпе сценического действия… Композиторы, впрочем, убеждены, что им приходится труднее всего, ведь в их распоряжении только звуки музыки. Но дело не в этом. Дело в том, что такие сложные образы, как Лиза Калитина, по плечу только одаренным и опытным актрисам. И да не введет вас в заблуждение юный возраст Лизы.
Павла Вульф сыграла Лизу так, что Фаина ее запомнила. Бредившая театром Фаина посещала все спектакли, которые давались в Таганроге, а их было немало. И то, что она запомнила Павлу Леонтьевну, уже говорит о многом. Посредственная игра не запоминается.
Весну 1918 года Фаина встретила в Ростове. Для ее тогдашнего состояния как нельзя лучше подходило слово "мыкалась". Работы не было, с деньгами было туго, просить деньги у отца Фаина стеснялась, мать писала ей, что дела у отца шли не самым лучшим образом, а в конце прошлого года завертелась такая кутерьма, что было не до переписки. А даже если бы и захотелось написать письмо, то отправить его было невозможно, потому что почта не работала. Переписка стала возможной лишь с мая, когда Таганрог был занят германскими войсками.
На дворе был не "несчастливый" тринадцатый, а суровый восемнадцатый год, еще не показавший всей своей суровости, но уже внушавший тревогу. Казалось, что мир перевернулся с ног на голову. Белые воюют с красными, немцы наступают широким фронтом и занимают Киев, в Мурманске высаживаются англичане, турки оккупируют Баку, большевики переводят столицу России из Петрограда в Москву, а по Ростову ходит изможденная девушка, с немного нелепым выражением лица — не то улыбается, не то гримасу корчит, и интересуется вакансиями для актрис. В суровом восемнадцатом году Ростов продолжал оставаться театральной столицей юга России. Если где и можно было надеяться найти работу, то только здесь…
""Дворянское гнездо", спектакль в двух действиях" — было написано на афише. И ниже, более мелким шрифтом: "Лиза, дочь Марии Дмитриевны, — г-жа Вульф". "Неужели?!" — замерла Фаина, заново переживая впечатление, полученное семь лет назад. Надо же, какое совпадение!
Фаина тогда еще и не предполагала, что это совпадение окажется поистине судьбоносным и наложит отпечаток на всю ее жизнь. Обрадовавшись тому, что ей посчастливилось снова увидеть на сцене такую замечательную актрису, как Павла Леонтьевна, Фаина направилась в кассу за билетом…
Наставница и близкий друг Фаины Раневской, человек, без которого не было бы той великой актрисы, которую все мы знаем и помним, безусловно заслуживает отдельной главы в этой книге. Тем более, что творческая судьба ее была интересной и непростой.
Павла Вульф с детства мечтала стать актрисой. С пяти лет она принимала участие в домашних спектаклях, к которым относилась очень серьезно, не как к забаве, а как к настоящему делу. Павла родилась в небогатой дворянской семье. У ее матери было небольшое имение, которое было продано еще до рождения Павлы. Семья — мать, отец, бабушка, Павла и ее старшая сестра Анна, жила на капитал, вырученный от продажи имения, потому что глава семейства болел и не мог служить и вообще заниматься каким-либо делом. Он умер, когда Павле было пятнадцать лет.
Мать и бабушка Павлы, точно так же, как и родители Фаины, не разделяли ее увлечения театром. Точно так же, как и Фаина, Павла сумела настоять на своем. Ей это удалось не сразу. Потребовалось вмешательство самой Веры Комиссаржевской.
Впервые Павла увидела Комиссаржевскую на сцене Александрийского театра весной 1896 года в почти забытой ныне комедии "Бой бабочек" немецкого драматурга Генриха Зудермана. Этот спектакль стал своеобразной "визитной карточкой" Комиссаржевской, а роль юной мечтательницы Рози — одной из лучших ролей, которую великая актриса играла на протяжении всей ее жизни. Комиссаржевская обладала невероятно сильным даром перевоплощения и до конца дней своих сохранила изящество фигуры, поэтому играть юных девушек ей не составляло труда.
Комиссаржевская только что переехала в Петербург из Вильно, где провела два года в антрепризе Константина Незлобина (да-да, того самого, у которого служил антрепренер Новожилов; о Незлобине еще будет речь впереди). В Петербурге ее еще не знали и не привыкли ею восхищаться, так что сильное впечатление, которое игра Комиссаржевской произвела на юную Павлу Вульф, следует отнести исключительно на счет таланта актрисы, а не ее славы, слава пришла позже. После того вечера детская любовь Павлы к театру превратилась в намерение стать актрисой. В очень стойкое, как оказалось, намерение. Она написала Комиссаржевской восторженное письмо и получила от нее ответ. Завязалась переписка. Комиссаржевская поддерживала желание Павлы стать актрисой, потому что из ее писем было видно, насколько страстно девушка любит театр. Но в то же время Комиссаржевская писала Полиньке (так она называла Павлу) о том, что служений искусству есть дело серьезное, требующее полной самоотдачи.
Мать и бабушка Павлы находились под влиянием распространенного в то время предубеждения против актеров. Собственно, только после Октябрьской революции, перевернувшей все — и законы, и уклад, и представления, актерская профессия начала считаться достойной и даже почетной. До революции большинство людей, посещавших театры и восхищавшихся игрой актеров, одновременно считали актеров беспутными людьми, пьяницами и развратниками. Такой вот получался оксюморон. В глазах обывателей актрисы стояли чуть выше проституток, поэтому выбор Павлы в семье расценили как "падение" и начали горячо ее переубеждать. Мать Павлы даже написала письмо Комиссаржевской, в котором потребовала прекратить поддерживать пагубные фантазии ее дочери и убедить ее в том, что актрисой становиться не нужно. Вера Федоровна к тому времени уже успела расположиться к Павле настолько, что приняла горячее участие в ее судьбе. Она пригласила Павлу с матерью в гости и, вместо того, чтобы разубеждать девушку, попробовала разубедить мать. Рассказала ей, что среди актеров есть много семейных людей, приличных людей, что слухи об актерской распущенности сильно преувеличены, рассказала о себе, упомянула о своем знакомстве с Чеховым… Увы, Комиссаржевской не удалось переубедить мать Павлы. Девушку спасло вмешательство ее тетки, Александры Трифоновны, родной сестры матери. Тетка была женщиной умной и придерживалась передовых взглядов. Александра Трифоновна выбрала наилучший способ для решения семейного конфликта, который уже зашел очень далеко. Она объяснила, что запреты только сильнее разжигают желание, и предложила отпустить Павлу учиться в драматической школе. Школа это еще не театр, обучение длится долго, глядишь, Павла и передумает за это время. Многие же передумывали… Мать с бабушкой вынужденно согласились, но решили взять непокорную девушку не уговорами, а измором. Они положили Павле всего двадцать рублей месячного содержания и не разрешили жить у Александры Трифоновны, опасаясь того, что под ее влиянием Павла окончательно отобьется от рук. Павла поселилась у другой своей тетки. Шесть рублей она платила тетке за диван, на котором спала, десять отдавала за обеды и жила на оставшиеся четыре рубля. Приходилось экономить на всем, в том числе и на конке. Павла пыталась найти работу, но девушке, только что окончившей гимназию, было очень трудно найти что-то приличное.
Комиссаржевская посоветовала Павле поступать в драматическую школу Поллак, где в то время преподавал известный актер и хороший педагог Юрий Озаровский. Проучившись у Озаровского год, Павла Вульф поступила на драматические курсы при императорском балетном училище, где ее учителем стал актер Александрийского театра Владимир Николаевич Давыдов. Его учениками были и Комиссаржевская, и Озаровский и многие другие видные актеры того времени. Давыдов, бывший в то время режиссером Александрийского театра и сильно занятый в репертуаре, уделял своим ученикам недостаточно времени. На курсах он появлялся изредка, мог от усталости заснуть в кресле… Когда Давыдов был в ударе, его уроки были бесподобными, но, к сожалению, это случалось редко. Павла Вульф на всю жизнь запомнила совет Давыдова "не входить на сцену "пустой", а приносить то, чем ее героиня жила до выхода на сцену". Давыдов часто прерывал показы учеников вопросами: "Откуда пришел?" или "Что с собой принес?". Тем, кто отвечал: "был за кулисами", доставалось от мэтра.
Комиссаржевская опекала Павлу, приглашала ее в гости, давала советы, разговаривала об искусстве. Общение с великой актрисой послужило для юной девушки мощным толчком к развитию. Когда Павла закончила первый год обучения на курсах, Вера Федоровна пригласила ее принять участие в летних гастролях по провинции с актерами Александрийского театра. С актерами Александрийского театра! С самой Комиссаржевской! Радости Павлы не было предела. К тому же ей обещали не только "выходы", т. е. участие в массовке, но и роли в пьесах, в том числе и в "Бое бабочек". А в пьесе Модеста Чайковского "Борцы" Павла получила одну из главных ролей. Павла заняла сто рублей на платья, потому что с нарядами у нее дело обстояло плохо — одно платье на все случаи жизни, — и отправилась в поездку, полная радостных ожиданий, смешанных с тревогой. Тревогу вызвали репетиции перед поездкой. Павла ожидала, что это будут настоящие репетиции (а как же иначе — Александринский театр!), и была поражена тем, что актеры наспех проговаривали тексты своих ролей и уходили. У большинства из них роли были играны по многу раз, и репетиции воспринимались ими, как простая формальность, но начинающим актерам на таких "репетициях" невозможно было войти в образ, не говоря уже о том, чтобы его раскрыть. Павла была в отчаянии. Комиссаржевская заметила это и провела несколько занятий с Павлой у себя дома, отчего та немного успокоилась.
Организатором поездки был актер Казимир Викентьевич Бравич, друг Комиссаржевской, впоследствии ставший пайщиком ее театра. У Павлы не сразу сложились с ним хорошие отношения. Бравичу приходилось поддерживать в труппе дисциплину, порой он делал замечания даже самой Вере Федоровне, что сильно возмущало Павлу. Но она изменила свое мнение о Бравиче после того, как в ответ на несправедливую критику его игры (речь шла о Паратове), вызванную желанием уколоть неприятного человека, Казимир Викентьевич доброжелательно объяснил, почему он играет именно так. А мог бы просто отчитать дерзкую девицу за наглость и напомнить о том, что яйца курицу не учат.
Труппа Александрийского театра побывала в Харькове, Одессе, Николаеве и Вильно. Павла осталась очень довольна поездкой и ею все были довольны, несмотря на то, что в Харькове она от волнения допустила ужасную, по ее мнению, ошибку — играя Поликсену в спектакле "Правда хорошо, а счастье лучше", в последнем действии Павла покинула сцену раньше положенного. Положение спасла актриса, игравшая Мавру Тарасовну. Она окриком вернула Поликсену на сцену. Павла думала, что после спектакля ее с позором выгонят из труппы, но ее даже не ругали — с кем не бывает.
На следующий год Комиссаржевская снова пригласила Павлу в летнюю антрепризу. Павла приняла предложение, но немного позже получила такое же предложение и от своего педагога Владимира Давыдова. Желая заставить Павлу изменить свое решение (иначе говоря — изменить данному слову), Давыдов затронул в ее душе нужную струну. Он сказал, что для Павлы, как для начинающей актрисы, очень вредно находиться "в плену" у Комиссаржевской. Есть риск стать "второй Комиссаржевской", бледной тенью великой актрисы, вместо того, чтобы быть первой и единственной Павлой Вульф. Вдобавок Давыдов пообещал подготовить Павлу к роли Софьи в "Горе от ума", очень серьезной роли, которая стала бы для молодой девушки чем-то вроде экзамена на право называться актрисой. Сам Давыдов играл Фамусова. Павла колебалась. "Вы обязаны избавиться от влияния Веры Федоровны! — настаивал Давыдов. — Напишите ей, что я, ваш учитель, запрещаю вам ехать с ней в эту поездку!"
Комиссаржевская в то время была в Италии, она ежегодно ездила проведывать жившего там отца. Павла написала Вере Федоровне письмо с отказом от гастролей и получила от нее неожиданно резкий ответ. Комиссаржевская обиделась. Она напомнила Павле, что у приличных людей принято держать данное слово, и подчеркнула, что пригласила Павлу в труппу ради ее же блага и что свое влияние пагубным не считает.
Письмо Комиссаржевской вызвало у Павлы потрясение. Она тяжело переживала свой поступок, обернувшийся порчей (как бы еще и не разрывом!) отношений с ее благодетельницей и кумиром. Давыдов успокаивал Павлу, убеждал, что ничего страшного не произошло, обещал переговорить с Комиссаржевской. Гастролями с ним Павла осталась недовольна. Ролей у нее было меньше, чем в прошлой поездке, Давыдов с ней не занимался, другие актеры относились к ученицам Давыдова (их было несколько) безразлично. Софью она так и не сыграла и потом всю жизнь не любила эту роль, не стремилась играть ее и критически отзывалась об образе Софьи.
Павла считала, что она пострадала заслуженно, что это наказание, ниспосланное ей за измену Комиссаржевской. Она поклялась себе, что больше никогда не нарушит данного слова. Эта клятва впоследствии сыграет большую роль в актерской карьере Павлы Вульф, но об этом будет сказано чуть позже.
Комиссаржевская была доброй женщиной, она искренне любила Павлу и, конечно же, понимала, что та изменила свое решение под натиском Давыдова. Юной актрисе трудно устоять перед мэтром, тем более что, будучи ученицей Давыдова и играя с ним на одной сцене, Комиссаржевская прекрасно знала, насколько настойчивым и красноречивым может быть Владимир Николаевич. Вероятно, Вере Федоровне было неловко за то резкое письмо, которое она написала под влиянием обуявших ее чувств. Комиссаржевская помирилась с Павлой, восстановленные отношения стали такими же теплыми, что и прежде.
По окончании училища Давыдов посоветовал Павле ехать в Москву и поступать в Художественный театр. "Этот театр для вас, вы там пригодитесь", — сказал он и дал Павле рекомендательное письмо к Станиславскому и Немировичу-Данченко. Сама Павла в то время имела весьма смутное представление о Художественном театре, знала только, что есть такой в Москве и заправляет там всем Станиславский. Но с готовностью поехала, поскольку безгранично доверяла мнению Давыдова.
Станиславский с Немировичем-Данченко предложили Павле место во вспомогательном составе (то есть — играть на выходах) с двадцатипятирублевым окладом. Павла, окрыленная похвалами Давыдова, рассчитывала на большее. Стоило ли ради этого ехать в Москву, ведь играть на выходах она могла и в Александрийском театре? Кроме того, деньги, вырученные ее родителями от продажи имения, к тому времени почти истаяли, и рассчитывать на помощь из дома Павла не могла. Из двадцати пяти рублей, предложенных Станиславским, как минимум десять ушло бы на наем приличного жилья, такого, в котором одинокой девушке было бы неопасно и не зазорно жить. Десять, а то и двенадцать рублей ушло бы на питание. Не сидеть же на пирожках с требухой и гороховом киселе! Что остается на прочие нужды? Три или пять рублей? В первые свои годы в Петербурге Павла жила в подобной нужде. Но тогда она была юной слушательницей курсов, могла обходиться одним платьем, к тому же она жила у родной тетки и, в случае чего, могла рассчитывать на небольшой кредит. Актрисе Художественного театра (пусть даже и актрисе на выходах) прожить на двадцать пять рублей в месяц без помощи со стороны было невозможно. В других театрах актрисам платили сорок, а то и сорок пять рублей, но Художественный театр в ту пору еще не так крепко стоял на ногах и, кроме того, Владимир Немирович-Данченко, в ведении которого находились финансы, не любил швыряться деньгами.
Объяснив свое решение только экономическими соображениями, Павла отказалась от предложения и вернулась в Петербург. Давыдов ей посочувствовал и более участия в ее судьбе не принимал. В отличие от Комиссаржевской, которая устроила Павлу к своему бывшему антрепренеру Незлобину. Настоящая фамилия Незлобина была Алябьев. Он был сыном богатого петербургского торговца мясом, но продолжать семейное дело не пожелал, потому что был сильно увлечен театром. К тому времени (на дворе стоял 1901 год) Незлобин перебрался в Нижний Новгород, где арендовал городской театр, новый, построенный всего пять лет назад, большой и удобный. Сезон у Незлобина продолжался круглый год, а не шесть месяцев, как в других антрепризах, что было очень привлекательно, поскольку исключало необходимость в летних разъездах с "чужими" труппами.
Незлобин считался одним из самых лучших антрепренеров российской провинции. В его труппе царил образцовый порядок. Незлобин не только требовал дисциплину, но и продумывал до мелочей весь рабочий процесс. Вот один пример. Обычно актеры на репетициях и спектаклях ожидали своего выхода за кулисами, поэтому за кулисами всегда было шумно, что мешало тем, кто находился на сцене. У Незлобина актеры ждали выхода в особом артистическом фойе. Помощник режиссера вызывал актеров за кулисы незадолго до их выхода, поэтому за кулисами было тихо.
Незлобин взял Павлу на первые роли драматических инженю с месячным окладом в сто двадцать пять рублей! Причем на время полуторамесячного отпуска, выпадавшего на время Великого поста, оклад сохранялся. В сравнении с тем, что предложили Павле в Москве, это было поистине царское предложение. У Незлобина Павле Вульф понравилось. В первый сезон она переиграла множество ролей, самой значительной из которых была Ирина в "Трех сестрах". Заодно познакомилась с Максимом Горьким, который жил в Нижнем под надзором полиции и произвела на него впечатление своей игрой.
В свой первый отпуск Павла Вульф поехала в Петербург. Давыдов, увидев ее, сказал, что ее ищет Станиславский, бывший в Петербурге на гастролях с Художественным театром. Павла встретилась с ним и получила предложение вступить в труппу Художественного театра. Станиславский срочно искал замену заболевшей актрисе Марии Лилиной, игравшей Соню в "Дяде Ване", одной из основных постановок театра. Павла решила, что за нее замолвил словечко Давыдов, но много лет спустя узнала от жены Горького Екатерины Павловны, что великому писателю понравилось, как играет Вульф, и он тоже советовал Станиславскому обратить на нее внимание.
Павле очень хотелось принять предложение Станиславского. Она уже успела немного отыграть на провинциальной сцене (пусть даже и в таком большом городе, как Нижний, где во время ярмарки было оживленнее, чем в Петербурге) и прекрасно представляла, какие широкие перспективы откроются перед ней в Художественном театре у такого наставника, как Станиславский. Но она была связана словом, которое дала Незлобину. Надо было отыграть в Нижнем год, полный сезон. Заметим к слову, что отпуск, в котором она находилась, оплачивался при условии отработки полного сезона.
Павла снова оказалась на распутье. И снова с одной стороны стоял Давыдов, рекомендовавший ее Станиславскому, а с другой — Комиссаржевская, устроившая ее к Незлобину. Вспомнив свою клятву впредь всегда держать данное слово, Вульф отказалась от предложения Станиславского. И всю жизнь об этом жалела, потому что, приняв его, смогла бы избежать всех мук и тягот провинциальной сцены с ее вечными странствиями и ее неизбежными штампами. Если в столичных театрах труппы подбирались гармонично и представляли собой, если можно так выразиться, единый организм, то провинциальные антрепренеры набирали актеров по принципу "что под руку подвернется". Как писал в своей повести "Я был актером" Константин Федин: "Актеры были с бору да с сосенки… Тут были старики, инвалиды, чудаки, страдавшие манией величия". Федин писал о труппе времен Первой мировой войны и объяснял ситуацию тем, что многие были мобилизованы в действующую армию, но и в мирное время в провинции положение было примерно таким же. Труппы, набранные с бору по сосенке, не могли сыграться, у них не было общего метода работы, и в результате спектакли получались плохими. Александр Куприн в своей повести "Как я был актером" очень ярко и реалистично описал одну из провинциальных трупп, в которой некоторое время служил сам. "Признаюсь, я и до моего невольного актерства никогда не был высокого мнения о провинциальной сцене, — писал Куприн. — Но благодаря Островскому в моем воображении все-таки засели грубые по внешности, но нежные и широкие в душе Несчастливцевы, шутоватые, но по-своему преданные искусству и чувству товарищества Аркашки… И вот я увидел, что сцену заняли просто-напросто бесстыдник и бесстыдница. Все они были бессердечны, предатели и завистники по отношению друг к другу, без малейшего уважения к красоте и силе творчества, — прямо какие-то хамские, дубленые души! И вдобавок люди поражающего невежества и глубокого равнодушия, притворщики, истерически холодные лжецы с бутафорскими слезами и театральными рыданиями, упорно отсталые рабы, готовые всегда радостно пресмыкаться перед начальством и перед меценатами… Недаром Чехов сказал как-то: "Более актера истеричен только околоточный. Посмотрите, как они оба в царский день стоят перед буфетной стойкой, говорят речи и плачут".
Павла Вульф уже успела ознакомиться с провинциальной сценой (и сравнить ее с Александринским театром). Но слово было дано, и Павла решила его держаться. Невозможно было представить, что она во второй раз может подвести свою благодетельницу. Незлобину и Комиссаржевской Павла о предложении Станиславского не рассказала. Наверное, напрасно. Вполне возможно, что Незлобин не пожелал бы ломать судьбу молодой актрисе и отпустил бы ее с легким сердцем, без упреков. В крайнем случае — попросил бы вернуть деньги, выплаченные в качестве содержания за отпуск, или стребовал бы какую-нибудь неустойку. Комиссаржевская тоже вряд ли бы стала становиться в позу. Скорее всего, она бы сама посоветовала Павле принять предложение Станиславского. Одно дело смена труппы на летних гастролях и другое — такой ответственный выбор, определяющий судьбу.
У Незлобина Вульф научилась многому и вспоминала о нем с благодарностью. Незлобин приучил ее к дисциплинированности, требовательности по отношению к себе. Будучи человеком строгим, Незлобин в режиссерской работе предпочитал мягкие методы. Он старался направить актеров по правильному пути, не насилуя их воли. Кроме того, он не любил, когда актеры замыкались в рамках одного амплуа, и старался разнообразить роли. Но любой антрепренер-режиссер в первую очередь антрепренер, поэтому ради прибыли Незлобин мог жертвовать, качеством постановок. Так, например, заметив, что миловидная Вульф нравится зрителям, он старался выпускать ее на сцену как можно чаще, и не всегда в подходящих для нее ролях. Кроме того, Незлобин не был сторонником глубокой проработки образов, что не нравилось Павле.
Спустя два года (весной 1904-го) Павла Вульф простилась с Незлобиным, который в то время держал антрепризу в Риге, потому что перестала получать удовлетворение от работы. У Незлобина ей стало скучно, она понимала, что остановилась в своем развитии, и захотела уйти в такой театр, где ее научили бы работать над ролью по-настоящему, всерьез. Павла написала письмо Станиславскому с просьбой взять ее в труппу, но получила сухой ответ, причем не от Станиславского, а от секретаря дирекции Михаила Ликиардопуло: "труппа Художественного театра остается без изменения". Со времени предложения, сделанного Станиславским, прошло два года, вакансия давно была занята. Кроме того, отказ Павлы мог задеть Станиславского. От подобных предложений обычно не отказывались. Стало ясно, что двери Художественного театра закрылись для Павлы Вульф навсегда. Молодая актриса оказалась в сложном положении. Оставаться у Незлобина ей не хотелось, несмотря на то, что Незлобии уговаривал ее остаться, потому что там она не видела перспектив для творческого роста. В то же время она понимала, что антреприза Незлобина лучшая в провинции. Но если оставаться невозможно, то надо уходить. В никуда, на "авось", в надежде на то, что где-то есть театр, в котором получится продолжить свое развитие…
Для Павлы Вульф начались скитания по городам Российской империи. Екатеринодар, Саратов, Одесса… Провинциальная театральная жизнь была кочевой по определению. Если не переезжала антреприза, то антрепренер обновлял состав труппы, потому что одни и те же актеры "приедались" публике. Сезон 1905/06 года Вульф отыграла в Москве, но не в Художественном театре, а у Корша. В труппе Федора Корша служило много выдающихся актеров, таких, например, как Мария Блюменталь-Тамарина, но Павла Вульф чувствовала себя там, по ее собственному выражению, "холодно и неуютно". Режиссер Николай Синельников (это тот самый Синельников, который потом держал антрепризы в Киеве и Харькове) относился к актерам свысока, хоть и был знатоком своего дела. Корша же интересовала только прибыль[15]. В столичном театре с сильной труппой, которой руководил одаренный режиссер, царила настолько неприятная атмосфера, что Павла Вульф с облегчением покинула театр. Поводом для ухода стала беременность. В январе 1907 года (по новому стилю — в декабре 1906-го) у нее родилась дочь Ирина. Отец Ирины, антрепренер Константин Каратеев, рано умер, и Павла Вульф воспитывала дочь одна. Точнее, не одна, а с помощью театральной костюмерши Натальи Ивановой, которая много лет вела хозяйство у Вульф и воспитывала сначала ее дочь, а потом ее внука.
После рождения дочери снова была Одесса, потом — Ростов-на-Дону. В ростовской антрепризе, которую держал один из известных антрепренеров того времени Николай Собольщиков-Самарин. Собольщиков-Самарин был хорошим актером, хорошим режиссером и хорошим коммерсантом. Последнее качество отравило Павле Вульф все пребывание в труппе, где правилом было давать две-три премьеры в неделю. Две-три премьеры! Только вдумайтесь в это. Иначе театру грозили убытки, потому что на спектакли ходила одна и та же публика и спектакли эти были далеко не такими, на которые ходят по многу раз, желая испытать наслаждение снова и снова. Да и о каком наслаждении могла идти речь, если спектакли ставились в два дня? О какой работе над ролью? Поэтому Павла Вульф сильно обрадовалась, получив письмо от Незлобина, который приглашал ее в Москву. Незлобин перенес туда свою антрепризу, арендовал Шелапутинский театр[16] на Театральной площади и пригласил на помощь к себе режиссера Константина Марджанова. Марджанов с Незлобиным превосходно дополняли друг друга. Марджанов был творец, а Незлобии — организатор.
У Незлобина были грандиозные планы в отношении Москвы. Это было видно хотя бы по тому, что он арендовал для своей антрепризы недешевое здание, находящееся на одной площади с Большим и Малым театрами. Незлобину обещали поддержку известные предприниматели Морозовы, с которыми он состоял в родстве. Незлобин был женат на Аполлинарии Ивановне Морозовой, дочери владельца Богородско-Глуховской мануфактуры Ивана Захаровича Морозова, умершего в 1888 году.
Имея довольно сильную (пускай и не "звездную") труппу, обещание финансовой поддержки и такого одаренного режиссера, как Марджанов, Незлобин рассчитывал затмить Художественный театр, но не смог этого сделать. Более того — проработав у Незлобина один сезон, Марджанов ушел от него к Станиславскому. В Художественном театре, впрочем, он надолго не задержался. В 1913 году Марджанов с дельцом Василием Суходольским открыл Свободный театр. Суходольский, ничего не смысливший в театральном деле, давал средства, Марджанов обеспечивал все остальное. Свободный театр просуществовал всего один сезон и обанкротился с треском[17]. Кстати, Алиса Коонен, перешедшая по приглашению Марджанова из Художественного театра в Свободный, встретилась здесь со своим будущим мужем Александром Таировым. Можно сказать, что Свободный театр был создан не напрасно.
Сезон 1909/10 года был в новом театре Незлобина порой надежд. Сезон 1910/11 года стал порой уныния. Сборы падали. Незлобину, привыкшему к провинциальным стандартам, не удалось угодить взыскательной московской публике. Морозовы не спешили вкладывать средства в явно убыточное предприятие. Вдобавок труппу начали раздирать склоки и интриги. Вместо того чтобы заняться корешками, то есть устранять причины конфликтов, Незлобин прошелся по вершкам — принялся тасовать актеров, отбирая роли у неугодных и отдавая угодным, что еще больше подлило масла в огонь. Павлу Вульф освистали, когда она вышла в спектакле "Милое чудо", поставленном по пьесе Петра Ярцева, вместо актрисы Екатерины Рощиной-Инсаровой (родной сестры знаменитой актрисы Веры Пашенной). Освистали совершенно незаслуженно, потому что Вульф не "выцарапывала" эту роль у Незлобина. Напротив, это Незлобин настоял на том, чтобы она играла за Рощину-Инсарову.
В 1911 году Павла Вульф простилась с Незлобиным (теперь уже навсегда) и уехала в Ростов-на-Дону, как она выражалась "на провинциальную каторгу". Три сезона в Ростове, сезон в Киеве, сезон в Харькове… С началом войны дела шли все хуже и хуже. Цены росли, сборы падали, работа окончательно перестала приносить удовольствие, поскольку театры наводнили патриотические пьесы низкого пошиба. Павла Леонтьевна радовалась, когда получала роль в какой-нибудь хорошей пьесе. Радовалась так сильно, словно то была ее первая роль.
Павлу Вульф называли "Комиссаржевской провинции". Не "провинциальной Комиссаржевской", что несло некий пренебрежительно-уничижительный оттенок, а "Комиссаржевской провинции". Для того времени сравнение с Верой Комиссаржевской значило очень многое. После своей трагической гибели от оспы в Ташкенте Вера Федоровна из кумира превратилась в возвышенный идеал, воплотивший в себе все лучшее, что было на русской сцене. Просто так, ради красного словца или в комплиментарных целях, ее имя никогда не употреблялось.
Зимний сезон 1916/17 года Вульф отыграла в Иркутске, где по ее собственному признанию, жила "замкнуто и неинтересно". Еще в Иркутске она подписала договор с ростовской антрепризой Ольги Петровны Зарайской и вернулась на следующий сезон в Ростов. Получить место у Зарайской считалось большой удачей, потому что Ольга Петровна была гением рекламы и как никто умела заманивать публику на свои спектакли. Афиши она заказывала дорогие, большие, броские, с фотографиями актеров, премьеров и прим, заставляла появляться на людях в каком-нибудь экстравагантном виде (разумеется, в рамках приличия), к оформлению спектаклей относилась с необычайной тщательностью и не жалела денег на то, чтобы поразить зрителя… Правда, Зарайская старалась избегать серьезного репертуара, но Павле Вульф, имеющей на руках маленькую дочь, приходилось думать не только о высоких материях, но и о хлебе насущном. Зарайская хотя бы предпочитала классические пьесы наскоро сляпанным однодневкам. Вульф сразу договорилась с Зарайской на два зимних сезона.
В марте 1918 года в квартирку, которую Павла Вульф нанимала в Ростове на Пушкинской улице недалеко от театра, пришла молодая актриса Фаина Раневская. Она начала с того, что немного поспорила с Натой (так дома называли Наталью Иванову). Вульф отдыхала, приходила в себя после приступа мигрени, и Ната не хотела впускать незваную гостью. Если бы Фаина знала истинную причину, то она, конечно же, повернулась бы и ушла, чтобы прийти в другой раз. Во-первых, из присущей ей деликатности, а во-вторых, потому что человек, который неважно себя чувствует, вряд ли будет объективным в оценке чужих способностей. Известно же, что болезни, особенно такие мучительные, как мигрень, делают людей раздражительными. Но Фаина решила, что ее попросту выпроваживают, примерно так, как выпроваживали незваных гостей у них дома в Таганроге. К отцу Фаины то и дело кто-то являлся — просили денег или работы, предлагали "миллионные гешефты" и так далее. Добрая половина просителей отсеивалась в конторе, но самые настойчивые поднимались наверх, где на их пути вставали горничные. Сказав, что хозяин нездоров и никого не принимает, они захлопывали перед пришедшим дверь.
Фаина проявила настойчивость, Ната не уступала. На шум в прихожую вышла Павла Леонтьевна. Она увидела перед собой возбужденную, раскрасневшуюся девицу, которая при ее появлении перестала спорить с Натой и замерла в непритворном восхищении. Будучи опытной актрисой, Вульф прекрасно умела отличать притворное восхищение от непритворного.
К неожиданным визитам экзальтированных поклонниц Павла Леонтьевна давно привыкла. У нее была выработана особая тактика для их приема. Выслушать восторги, сказать в ответ нечто приятное, "вспомнить", что она опаздывает на репетицию. Проще потратить десять-пятнадцать минут на беседу, нежели битый час на пререкания. Вульф пригласила посетительницу в гостиную. Та начала с того, что выразила Павле Леонтьевне свое восхищение, но затем сказала, что она тоже актриса, и попросила "послушать" ее, иначе говоря — дать оценку ее таланту.
К начинающим актрисам, обращавшимся к ней за помощью, Павла Вульф всегда относилась доброжелательно, с полным вниманием. Она помнила, как в свое время отнеслась к ней Вера Комиссаржевская, и считала, что таким образом отдает долг своей благодетельнице и покровительнице. Но при этом Павла Леонтьевна никогда не льстила. Если видела, что у девушки нет таланта, или хотя бы каких-то зачатков, которые можно развить, то говорила об этом прямо. Лучше узнать горькую правду в самом начале пути, когда есть много возможностей сменить поприще, чем убедиться в этом спустя много лет, когда жизнь или значительная ее часть, будет истрачена понапрасну. Это был единственно верный и гуманный подход.
У рыжеволосой девицы талант определенно имелся. Вульф оценила это, когда Фаина принялась рассказывать о себе. Рассказывала она живо, ярко, в лицах, правда речь ее порой резала слух Павлы Леонтьевны, никогда не употреблявшей "низких" слов. В эту категорию у нее входили бранные, простонародные и жаргонные слова. Вульф дала Фаине пьесу Эдварда Шелдона "Роман" и попросила выбрать что-то для прочтения из роли певицы Маргариты Каваллини. На подготовку Фаина получила неделю…
С этой встречи для Фаины Раневской началась новая жизнь.
ОЧАРОВАТЕЛЬНАЯ ИТАЛЬЯНКА МАРГАРИТА КАВАЛЛИНИ
Поделиться книгой: