Слова и жесты

А потом еще через месяц его видят в гей-клубе. Трам-пам-пам, и еще пару раз, и еще разок. Танцующим полуголым на столе. Обнимающимся с каким-то уебком на прожженных диванах.

Короче, теперь у Пашика комплекс. И куча рисунков с голыми парнями.

Голые парни на подоконнике, голые парни у зеркала. Художник рисует голого парня, спящего в его постели.

– Подожди, – говорю я, – то есть он попробовал, и ему понравилось? Боже, какая мерзкая история. Ты на «Life» в фейсбуке подписана?

– Именно. Это теперь шутка года, везде, куда приходит Пашик, ему или предлагают секс втроем, или еще как-нибудь намекают. Причем он думает, что никто не знает. А знают все! Вот просто все и все. И всем, в целом-то, плевать, господи-боже, это секс, всего лишь секс. Но для Пашика это все страшно серьезно, и как теперь людям в глаза смотреть.

Вот такая грустная история.

– Однако, – говорю я, – обходя окрестности и не обнаружив оголенной Ольги, отец Онуфрий озадачился.

– В смысле?

– В смысле по грехам нашим нам воздастся… наверное.

Маша, скривив рот набок, с сомнением смотрит на меня. Берет перчатки сумочку, сигареты, зажигалку и телефон (причем, все это каким-то образом зажимает в одной руке), в другую берет пустой коктейль, – все, я пошла флиртовать с Ваней, – целует меня в щеку и уходит.

Я провожаю ее взглядом и остаюсь один. Оглядываюсь и вижу, как у входа, уже почти на улице, мелькает знакомый силуэт Пашика, беру сигареты и иду к выходу.

Пашик стоит на крыльце и пытается прикурить, укрыв огонек от ветра в ладонь. Зажигалка у него старенькая, почти выдохлась. Я подхожу и протягиваю свою.

Пашик прикуривает и собирается уходить, но делает это немного нерешительно. Неуверенный шаг в сторону, взгляд на меня.

– Пашик, – говорю я, – в чем проблема?

Он в нерешительности проходит еще два шага, кажется, что мой голос придал ему уверенности, но потом, что-то передумав, возвращается ко мне.

– Ты тоже знаешь? – говорит он с вызовом, потом сам же этого вызова пугается. – Она тебе рассказала?

– Я задал прямой вопрос, ты вспылил, мне стало интересно. Да, Маша мне все рассказала.

– То есть теперь знают все? – в его голосе мне послышалась надежда. Но я отогнал от себя эту мысль. На что он надеялся?

– Это для тебя просто, – говорит он, – это у тебя все просто. Ты сидишь в своей башне, у тебя там парень живет, и все это знают. И Машка. С которой у вас тоже. И вопросы у тебя прямые. Легко быть смелым, когда все так. Когда это ты.

То, как он говорит сейчас, больше напоминает пьяную исповедь, но Пашик не пьян. Значит, это истерика. Я вдруг понял, в каком напряжении он был все это время. Это становилось даже интересно.

– А я не ты. Мне трудно. То есть я пытаюсь идти и жить дальше. Но вы все вокруг… все люди, которых я считал друзьями. Все стали смеяться, – последние слова он договорил почти шепотом, истерика прошла быстрее, чем летний дождь, значит, не так сильно и маялся.

– Пашик, – сказал я, беря его под руку и ведя в темноту, мы проходим пару метров и оказываемся в полутьме, которая кажется гуще, когда выходишь из света вывески, – не заморачивайся. Через пару недель позвони старой подруге и узнай, как может быть прекрасен секс с девушкой после секса с парнем. Поверь мне – ты будешь в восторге. Да и она тоже.

Он смотрит на меня с удивлением. Он стоит боком к свету, и освещена только половина его тела. Он похож на рекламу дорогого парфюма, когда модель как бы выныривает из маслянистой жидкости, но не полностью, а только наполовину. Граница света и тьмы очень резкая, и все тени четко очерчены. Лицо как будто вырезано острым инструментом: гладкое и угловатое.

Я улыбаюсь, думая об этом.

Он оглядывается с некоторой опаской, облизывает губы, наклоняется и пытается меня поцеловать. Тыкается мокрыми губами, но не попадает. Получается как-то смешно, неловко и по-детски.

– Иди, – говорю я и улыбаюсь ему.

Я докуриваю и думаю о насилии. Я читал где-то версию, что мужчины в России так гомофобны, потому что боятся, что с ними поступят так, как они поступают с женщинами. Я думаю обо всем насилии, что разлито в воздухе, как запах сирени весной. И думаю о том, как, должно быть, все ломается внутри парня, который вдруг чувствует этот аромат, это насилие, разлитое в воздухе. Весь этот джаз. Но чувствует не как рыба воду, а как рыба воздух. Весь этот разлитый в воздухе аромат, который не защищает тебя пузырем правоты, а наоборот, как кислота, разъедает тебя. Делает твою кожу тонкой и прозрачной. Беззащитной. Оголяет тебя. Выставляет. Все взгляды направлены на тебя, все слова только о тебе. Весь смех – злой. Должно быть, это интересный опыт.

И почему ничего этого не случилось со мной? Как это я все это пропустил?

Швейцар с невозмутимым видом открывает дверь.

Маша раскуривает сигару. Она сидит на барном стуле со всеми своими вещами, разложенными по всей барной стойке, и втягивает быстрыми короткими вдохами дым в рот, скосив глаза к кончику, контролируя интенсивность розжига на другом конце. Вторую сигару уже курит Ваня.

– Ты думаешь, что эта работа приносит доход? – спрашивает он, выдыхая облако густого дыма. – Если бы я жил на то, что здесь получаю, я бы давно по миру пошел.

Интимно склонившись, пока разжигали сигары, они так и остались в личном пространстве друг друга, не замечая, что я подошел.

– И на что же ты живешь? – спрашивает Маша. Она сидит нога на ногу, с голой спиной, одновременно элегантно и комично держа сигару в одной руке и сложно устроенный коктейль в тазике на высокой ножке в другой. Край коктейля украшен, как стеклярусом, крупицами цветного сахара.

– Я торгую на форексе. Часов с двенадцати до шести вечера сижу за компьютером, читаю новостные ленты, смотрю котировки. Что-то покупаю, что-то продаю. Ты помнишь, что я по образованию математик?

Понятно, что, если посвятить этому все свободное время, можно нехило подняться, но мне лень. Я поэтому занимаюсь медленными потоками. Зарабатываю не сто долларов в день, а пятьдесят копеек. С этих пятидесяти копеек и живу. Уже вторую квартиру купил, сейчас ее сдаю, еще немного наличности. На мартини, Готье и «пошли, мальчики» хватает. А чего еще надо? – он поднял бокал с сухим мартини, чтобы выпить с Машей.

Бокалы издают звук колокольчика при соприкосновении. Сделав по глотку, они замечают меня.

– Привет, мальчики, – говорю я, – comment ça va?

6

– Нам нужно в «Набережный», – говорю я водителю, – мы там купим шампанского, а потом в «Фэрбенкс».

– Дак это ж совершенно разные концы города! – крякает водитель. – Что, ближе шампанского нигде нет?

Пауза.

Мы удивленно смотрим друг на друга.

– «Набережный», – говорит Маша, – это единственное место в городе, где можно купить шампанское «Fattoria della Aiola».

– А что это за шампанское такое? Какое-то особенное? – в его голосе слышится доброе, эдакое стариковско-деревенское подтрунивание с хитрым прищуром. Мы одновременно вскипаем. Не потому, что это подтрунивание и деревенский говорок – плохо, а потому что это удивительно фальшиво, неуместно. Если спросить нас, мы, скорее всего, не сможем объяснить, что именно нам кажется фальшивым, но мы оба это чувствуем. И то, что мы это чувствуем, так синхронно убеждает нас в нашей правоте.

– Это шампанское, – говорю я самым холодным и серьезным тоном, – с виноградников, принадлежащих премьер-министру России Дмитрию Медведеву. Мы русские патриоты. Хотим выразить таким образом поддержку нашему премьеру.

– Вы любите Россию? – спрашивает Маша.

В салоне повисает пауза. Водитель как будто леденеет.

Мы переглядываемся. Мозг работает быстро, и я уже представляю, как мы выйдем из машины и будем наперебой рассказывать, как видели, прямо глазами видели, как медленно и скрипя водитель анализирует информацию и пытается найти наиболее адекватный ответ.

Он уже не молод. Крепкий такой мужик, еще не старик, но уже не испытывает сексуального желания. С крестьянскими морщинами, но без бляшек на руках. Он думает, что повидал жизнь и теперь знает, как выживать. Но мы видим, что жизнь его сломала. Он боится сказать что-то, что может повлечь за собой последствия. Он не знает, какие это будут последствия, но боится, что они могут настать. Это выученная беспомощность

Мы замолкаем.

Я думаю о том, почему мы ненавидим вот это. Вот эти шаблоны, эти схемы, эти решения. Списки реакций в той или иной ситуации. Варианты готовых ответов на стандартные вопросы.

Почему мы не говорим о погоде? Почему мы не говорим банальных фраз? Почему каждое сказанное слово должно быть осмысленно, а не заполнять паузу, потому что в тишине так невыносимо.

Я думаю о том, что вот эти шаблоны – это своего рода девиация.

Я мысленно возвращаюсь к тому, что Маша говорила о норме. О том, что норма помогает отделить своих от чужих, помогает упростить жизнь. Все ритуалы, все правила приличия, все этические коды – все это помогает упростить жизнь.

Не важно, каково содержание ритуала, важно, что он выполняет социальную функцию. Он создает общество, помогает его склеить. Но склеить во что? В нечто цельное? В нечто одинаковое. Чтобы в любую сторону: вправо, влево, вверх и вниз – каждый, кто составляет это общество, был похожим на соседа?

Мы и ненавидим-то эти ритуалы и коды только потому, что знаем, как это работает. Знаем, как этим пользоваться. Знаем, как их использовать в своих целях. Когда ты знаешь, как манипулировать людьми при помощи ими же самими принятых правил, ими же самими придуманных установок, то что может быть скучнее.

А люди не хотят думать.

Но думать – это собственно единственное, что у людей и есть. Если ты не думаешь, то ты «идешь против природы». Человек, который не думает, это как волк, который питается травой. Наверняка и такие есть, но это явно что-то физиологически неправильное.

И это не отклонение от нормы. Норма – придуманная, искусственная вещь. Нам кажется, что она незыблема, но это исключительно потому, что наша жизнь слишком коротка, чтобы увидеть, как стремительно, иногда на сто восемьдесят градусов, норма меняется. В природе не существует нормы.

И вот это приятие ритуалов – это отказ от своей природы. Это отказ от человеческого.

И именно поэтому мы молчим. Нас душит гнев.

Я смотрю на Машу, она не знает, куда деть руки, автоматически стягивает перчатки, находит в сумочке пачку, закуривает, начинает снова натягивать перчатки на руки.

– Полный пиздец, – шипит она сквозь зубы и фильтр.

– О том, как наступает чудовищная тьма? – я смотрю в окно на горящий огнями город, мы въезжаем на эстакаду, дома плавно с ходом автомобиля опускаются куда-то вниз. Отсюда виден центр города. Он переливается искрами, весь сверкает, как хрустальная многоярусная люстра, как если бы ты смотрел изнутри этой люстры. Цветная реклама, небо прорезают прожектора, – вся эта история о том, как наступает чудовищная тьма.

Некоторое время мы едем молча.

– Кстати, – Маша затягивается и замолкает, – о Набокове, – выдыхает она, – я тут на досуге поняла, в чем смысл твоего любимого выражения.

– Какого?

– Ну, того, китайского, – Маша постепенно возвращается, – о том, что тот, кто может написать стихотворение о снеге, разберется со всякой бумажной волокитой. Помнишь?

– Ну, конечно, помню, – отзываюсь я.

– Помнишь, как пишутся китайские стихи?

Я задумываюсь:

– Напомни.

– Ну, старая история о том, как спросили одного японского мастера, как писать китайские стихи, он сказал, что оно должно состоять из четырех строф: первая называет предмет, вторая его раскрывает, третья рассказывает о чем-то постороннем, а четвертая все их связывает.

– У одного торговца из Киото было две дочери, – перебиваю я, – одной восемнадцать, другой двадцать два…

– Ей было не двадцать два.

– Это я для рифмы.

– Рифмы?

– А ты бы как хотела?

– У них вообще нет рифмы, у них иероглифические горизонты, какая там может быть рифма?

– Мечом людей воин убивает, а эти девы убивают взглядом. И видно это из народной японской песни.

– Правильно, – пепел падает куда-то на сиденье, Маша этого не видит, я начинаю думать, не прожгла ли она себе платье, – вот смотри, – продолжает она, – ты всегда говорил, что человек, который может описать красоты снега, способен разобраться с делами просто потому, что достаточно эстетического. Оно такое все самооправдывающее. Правильно?

– Ну?

– А вот и не ну. Фишка в чем? Человек, способный понять красоту мира, это еще не факт, что он может в этом мире жить, но человек, знающий правила, схему, как написать стихотворение, и какая разница, о чем: о снеге, снегирях или невыносимой легкости – он способен разбираться с делами. То есть совсем грубо говоря, филологическое образование дает возможность понять, как мир функционирует, ты же помнишь, до двадцатых годов прошлого века все писали книги о людях, теперь пишут книги о книгах о людях. Короче, тот, кто может написать роман, организовать мир, так сказать, по правилам языка, тот способен это делать не только на бумаге, но и в жизни. Понял?

– Интересная теория… Никогда не думал в таком контексте, – хотя, на самом деле, только что именно об этом и думал.

Мы въезжаем на парковку перед «Набережным». Машина останавливается.

– Подождите нас, – говорю я, протягивая водителю деньги и открывая дверь, – мы недолго.

Идем в сторону супермаркета.

– Удивительно, правда? – говорит Маша, затягиваясь последний раз и выбрасывая сигарету.

Мы входим через крутящиеся двери в торговый центр.

Как и все другие торговые центры – это здание в несколько этажей, которое одновременно пытается быть минималистичным и космическим, как архитектура Захи Хадид, но деньги на него давал не интеллектуал с тонким вкусом, а отдел маркетинга – поэтому то тут, то там встречаются золотые виноградные гроздья, какие-то уродливые скульптуры и прочие излишества. То ли дворец, со стен которого не все очистили, то ли, наоборот, музей современного искусства, в котором финальную отделку проводили сумасшедшие турки.

На первом этаже располагается гигантский сетевой супермаркет. Три кассирши вяло переругиваются со слегка нетрезвым покупателем. На удивление пусто.

Двое охранников сидят на посту и смотрят телевизор. Передают новости. Девушка с микрофоном стоит на фоне ярко освещенного самолета и что-то говорит. «Ситуация критическая…», успеваю прочитать я внизу экрана на бегущей строке.

Мы проходим мимо овощей и фруктов, журналов, чашек и разной кухонной утвари, неожиданного стеллажа с книгами, витрин с нарезками, сырами, огибаем пространство по широкой дуге, направляясь к винному отделу. Остается примерно пятнадцать минут до одиннадцати, и отдел уже понемногу перегораживают.

Маша идет чуть впереди, не оборачиваясь, твердой походкой и с высоко поднятым подбородком.

– Именно так выглядят современные коммуникационные технологии, – говорю я.

– В смысле?

– Чтобы добраться до сути, тебе приходится пройти по запутанному лабиринту. Все очень красиво, блестит, манит, расставлено в соответствии со строгими правилами и оплаченными условиями размещения. Все, чтобы создать впечатления выбора и смысла. Тогда как за каждой красивой упаковкой: сделана ли она креативным и модным дизайнерским бюро или, наоборот, так, чтобы ни в коем случае не выделиться среди других таких же – скрывается один и тот же продукт с одним и тем же набором свойств. В некотором смысле сегодня нет разницы не только между двумя видами консервированного горошка, у которых цена за банку назначается не по критериям качества самого горошка, а чем-то совершенно другим, но и между консервированным горошком и порошком для стирки.

Мы проскальзываем между рядов, находим нужную нам бутылку и идем к кассе.

Маша показывает подбородком куда-то вперед – Руслан.

– Руслан, – говорю я и расплываюсь в улыбке, – вечер добре.