Слова и жесты

И вот я после этого сидела, курила в машине и думала.

Слушай, а вот если ничего, кроме одежды, не существует, то что? Можно ли стереть себя, вымарать вот то, что в книжках по самопомощи и в рекламе называется «личность», «будь собой» и оставить набор легко считываемых штампов, складывающихся в линейную понятную историю, легко считываемую, узнаваемую. Хочешь сойти за своего парня – надевай узкие джинсы и балетки – будешь простая и нормальная, как гвоздь. Хочешь, чтобы тебя просили принести кофе – вот тебе узкая юбка, каблуки и белая блузка.

И вот ты не поверишь. Помнишь у меня отрез китайского шелка столетний? Я все придумала. Сходила сшила себе невероятную блузку. Просто – Раф Симонс плачет. Ну тот Раф Симонс, когда он у Жиль Сандер работал. То есть, если знать, что это столетний шелк, антикварная фурнитура, что это все ручная работа и так далее и далее, короче, что это не блузка, а квартира в центре. Ну или полквартиры точно. То конечно. А если не знать – то в тебе видят что-то среднее между официанткой и «старшим кассиром отделения банка в провинции».

В общем. Я сейчас провожу полевые исследования, насколько вообще коммуникации и одежда имеют связь. То, что одежда – это код, это мы знали. То, что одежда – это униформа, тоже. Мы читали Фуко, мы все знаем про «власть». Меня интересует, как это использовать в быту. В повседневных манипуляциях.

Это раз. А во-вторых, я потихоньку прихожу к выводу, что работает не четко прописанное предложение типа «вот блузка с глубоким декольте, я пришла вас соблазнять».

Нет. Работает что-то другое. Какое-то представление о норме. Вот, например, есть группа людей – инвесторов и банкиров. У них есть свое представление о дресс-коде. О том, что такое нормальная одежда. Что такое «корпоративная униформа». И чтобы войти в этот круг – нужно просто «нормально одеваться». Если ты соответствуешь их внутреннему неартикулированному представлению о норме, то они станут с тобой общаться.

При этом у этой же группы есть очень мифологичное, почерпнутое большей частью из фильмов про Кремниевую долину, представление о том, что такое «ненормальная одежда». И в каких-то ситуациях они готовы тебя впустить в свое пространство – типа если ты программист, или, если шире, как-то связан с интернетом, то рваные джинсы, кроссовки и свитер даже больше сработает в твою пользу, чем если ты придешь в костюме.

Но. Самой выигрышной позицией будет, если ты совместишь их представление о норме и добавишь своего местного очарования. Типа придешь в джинсах, кроссовках и дорогом спортивном пиджаке. Тогда они сделают вывод, что ты принимаешь их игру.

Все же чувствуют себя ущербными. Всем же кажется, что настоящая жизнь где-то там, но не там, где они. И тут входишь ты и говоришь: «Чуваки, я специально для вас постарался и надел пиджак».

В общем, это какое-то такое интуитивное ощущение, которое я сейчас пытаюсь проверить на практике. И костюм мне для этого и нужен. Асимметрия, как ты помнишь, это всегда был признак чего-то иного, чего-то авангардного. Типа хочешь произвести впечатление «космоса и будущего» – надень ассиметричную блузку на одно плечо.

Так что я сейчас буду строить образ. Куплю костюм со странным кроем, который, он, знаешь, он вроде как все оставляет на месте – там талия есть, грудь, бедра. Все так, как надо, и там, где надо, но он добивается этого эффекта каким-то другим образом. Не таким, как все привыкли. Там, где должны быть вытачки под грудь – просто складка, там, где должна быть задница – много складок. Что-то есть в нем – нелогичное. Вроде должно бы вот так, а тут раз и эдак.

Но при этом все остальное хочу, чтобы было очень симметрично. Прямо выкладываю симметрию поверх. Ну и все остальные вещи – золото, меха, сумки, часы.

Смотрю на реакцию и количество валюты, которое мне это приносит. Фиатной, социальной. Не важно.

Ну и, конечно, самое ужасное, что я, кажется, что-то такое нащупала, потому что начинаю уже наглеть и вообще с потолка беру ценник, а люди соглашаются и преданно смотрят в глаза, – Маша делает паузу.

– Просто я думала, что все-таки все не так просто. Не настолько. Что люди хотя бы иногда думают. Что оценивают мою игру. Понимают, что я хочу сказать.

Я молчу. Жду продолжения.

– Просто мне кажется, что люди в некрасивой одежде делают свою работу плохо.

Маша смотрит куда-то в сторону. Кажется, обдумывает мысль, как продолжить. Покусывает нижнюю губу. Я наблюдаю за ней.

Она целовалась?

Когда она так покусывает нижнюю губу – это значит, что она вспоминает поцелуй.

– Ты не ночевала дома?

– Что? – она даже слегка покраснела. Похоже, я застал ее врасплох. – А, ты об этом, – она улыбается, – да, была у Игоря.

О, Игорь – это не совсем удачная Машина любовь. Я не очень в курсе, что между ними произошло, но в один прекрасный момент она пропала из виду, а через месяц сидела у меня и разливала из серебряного чайника разведенный медицинский спирт, в котором плавали апельсины, гвоздика и еще какие-то травки (почему-то мы в тот раз пили как-то так) по чашкам через ситечко и рассказывала, что с ней было в этот месяц, как она жила у Игоря, попутно выскребая ложкой травки из ситечка обратно в чайник.

– Удивительный опыт, должна я заметить, – говорила она с легкой бравадой, за которой скрывалась усталость.

– У нас был невероятный секс. Очень классный. Он сильный, уверенный, наглый. Знаешь, когда мужчина ведет себя так – это расслабляет. Хорошее ощущение. Не всегда, конечно, но иногда этого очень не хватает. Но потом он начинал говорить, и все, что мне нравилось в сексе: уверенность, наглость и сила – оказывались раздутым самомнением, тупостью и какой-то ограниченностью. Какой-то реально тихий ужас. Но самое главное – он искренне уверен, что он идеален. Я как-то этого не замечала, а когда заметила, все разом как-то потускнело. Все, что мне нравилось, начало сначала раздражать, а потом реально бесить. Даже в сексе. Я попробовала сделать что-то другое – оказалось, что он по-другому и не умеет. Это собака, которая знает всего один трюк.

Потом, подумав, она добавила: «Нет, не идеален, он искренне уверен, что ему должны, так, наверное, правильней. Он живет с мыслью, что вокруг, раз он так хорош собой, все только и думают, как бы его осчастливить. Поэтому, когда я заявила, что он, конечно, лучше многих, но есть еще куда расти, это серьезно подломило наши отношения».

– И как все прошло? – спрашиваю я.

– Знаешь, очень странно. Я бы даже сказала, мучительно. Когда два человека занимаются сексом, чтобы повторить давние ощущения, но при этом оба друг друга не хотят… То есть вот совсем. Ни капельки. Я лежала и думала: «Вот он бы с удовольствием сейчас бы спал. Да и я с большим удовольствием сейчас бы просто забралась в свою постель, под свое одеяло и спала бы». Он меня трахает, а я думаю, что надо вызвать такси, потом ехать. Потом дома надо в душ, а уже поздно. И будет еще позднее. Вот это вот все. А какие у меня планы на завтра. А не записаться ли мне на маникюр. Вот такое. Очень страшное ощущение. Мне кажется, я коснулась старости. И смерти.

Смерть – это ведь когда все становится одинаково безразличным. А он был мне безразличен, так, знаешь… – она замолчала, подбирая сравнение, – не знаю… В общем, просто безразличен и все. И я ему.

Принесли салаты, пока официант расставлял тарелки и прочее, Маша сидела неподвижно и смотрела на меня, не отрываясь, странно сигнализируя глазами. Я даже подумал, что, может, у меня ширинка расстегнута или что-то такое, но я сидел, и, в общем, я не придумал вразумительного объяснения ее немного странному поведению.

– Приятного аппетита, – сказал официант и ушел.

Маша наклонилась ко мне и громко зашептала:

– Слушай, а это будет очень странно, если я не сниму перчатки?

Со всей серьезностью, на которую я был способен, я ответил:

– Да.

Маша расстелила на коленях салфетку и, сказав «отлично!», начала перемешивать салат, попутно запуская вилку в мою тарелку, чтобы выловить тот самый сыр.

Дальше, напротив нас, сидит Пашик, он пьет вино в одиночестве и читает «New Yorker».

Я набираю его номер.

Посмотрев на дисплей, он нажал на кнопку и поднес аппарат к уху.

– Алло, – сначала увидел, а потом услышал я.

– Привет, дорогой, что делаешь?

Маша оторвалась от салата и посмотрела на меня, я подбородком указал на Пашика, который нас не видел и включил громкую связь.

– Сижу, пью кофе.

– Ты в Лондоне?

– Да, – ответил Пашик, не задумываясь.

Маша прыснула в салфетку.

– Здорово, как там погода?

– Солнечно, – он врал, не краснея.

– Слушай, – вдруг спохватился я, – сделай одолжение, зайди, я дам тебе адрес, забери мои рубашки у портного.

– Я, вообще-то, немного занят, – ответил он, – я немного не один сейчас.

– Ладно, Пашик, не ломайся, я тебе с выставкой помогу.

– Правда? – он немного подскочил и скрестил ноги под столом.

– Конечно, мы же друзья. Только есть одно условие.

– Какое? – голос стал подозрительным.

– Маша купила себе хрустальный шар, и мы сейчас гадаем. Шар говорит, что ты прямо сейчас читаешь журнал, я думаю, что это «New Yorker», только мы не уверены, за какой год, ты не подскажешь?

Небольшая пауза в трубке, Пашик стал оглядываться и, наконец-то, меня заметил. Раздался хохот и гудки. Он направлялся к нам.

– Вот сволочи же, – сказал он. Поставил свой бокал на наш столик, положил телефон и крутанул к себе стул от соседей, – так что там с выставкой?

– Вот, ты видишь, – сказал я Маше, как будто Пашика рядом не было, – неблагодарная бездарность.

– Ну-ну-ну, – запротестовал Пашик, – неблагодарный – это всегда, но насчет бездарности – это вы погорячились.

– Поразительно, – сказала Маша, точно так же игнорируя Пашика.

– Эх, вы, – сказал Пашик, притворно понурясь, – а я-то думал, мы друзья.

– Ох, солнышко, – сказала Маша и погладила Пашика по щеке рукой в перчатке, – у нас не может быть друзей. Или любовники, или враги.

Взгляд Паши на секунду как-то остекленел.

Принесли второе. Пока официант сервировал стол, мы молчали.

– Где вы предпочитаете выставляться в это время суток, – спросил я, – или лучше так – где бы хотели?

Паша молчал и смотрел на меня с недоверием.

– Чувак, ты чего? Расслабься.

Но момент явно был утерян.

Я посмотрел на Машу, она закатила глаза.

– Вот и шути после этого с автором, – сказал я.

Паша встал и улыбнулся:

– Рад был увидеться.

Ушел.

Я посмотрел на Машу:

– Что это было?

– Как! Ты не знаешь? – она была удивлена.

– Не знаю чего?

– У-у-у-у, там дивная история. За десертом расскажу.

Зная Машу, можно было даже не начинать. Дальше на все мои вопросы она максимум, что сказала бы – «когда я ем, я глух и нем». Пришлось ждать десерта. В ответ я на все ее сигналы как-то завязать разговор красноречиво поднимал брови, но стоически молчал.

Это даже стало в какой-то момент весело. Маша задавала мне какие-нибудь дурацкие вопросы, а я мимикой изображал ответ. Абсурдность и абстрактность вопросов нарастала с каждым кругом, и ближе к концу мне приходилось азбукой Морзе выдавать последовательность лиц, которые складывались во фразу.

Принесли десерт и мой кофе.

– Ну? – потребовал я.

– Какой ты, однако… нетерпеливый, – Маша тянет свой «Кузнечик» через черную короткую трубочку. Ваня сегодня приготовил его в стакане для виски с широким дном, – ну, слушай. Пашик встречался с девушкой.

– Я ее знаю? – перебиваю я.

– Не перебивай… Нет, не знаешь. А может, и знаешь – Катя, такая светленькая, раньше все с Антоном зажигала.

– С каким Антоном?

– С этим, с ведущим в телевизоре.

Я задумался:

– Нет, похоже, Катю я не знаю.

Маша облизала ложку с сорбетом.

– Вот и не перебивай.

Пашик встречался с Катей. Ну, ты же его знаешь, какой он. Блин, ты только что его видел. Истинный человек искусства. Художник. Все клево, только слишком серьезно все воспринимает. Ну, в общем, у них все хорошо, жизнь бьет ключом, он рисует пятьсот миллионов тысяч набросков: обнаженная Катя у окна, обнаженная Катя у зеркала, обнаженная Катя так, обнаженная Катя эдак. Чисто Шиле. Вся вот эта тошнотворная романтика. Так проходит месяц. Мы пьем вино при крупных летних звездах, и тут Катя взбрыкивает. Говорит нашему Пашику, что уходит от него обратно к Антону.

Пашик в непонятках – все так классно, все так шоколадно, и тут такое. Устраивает истерики, бьет посуду, валяется в ногах. Мол, как так. Все же так супер. Я не пойму, в чем дело. А она же дело не хитрое, на голубом глазу ему и выкладывает что, мол, так и так, Антон, мол, двустволка, мол, я, Катя, хочу еще одного мужика в постель.

Пашик запивает – смерть и ужас мы приносим людям. Неделю не просыхает. Мало спит. Почти не ест. Думает. Представляет себе, как это возможно брать другого парня за член. Потом думает, что, наверное, придется брать не только рукой. Ночами снятся тревожные сны, как другой парень берет его за член. А у Пашика в этот момент стоит.

– Ты не знаешь, о чем он думает, – я уже хохочу в голос.

– Ну, я могу представить. Как будто это трудно – представить себе, о чем думает парень. Тоже мне «Форт Боярд».

Не важно.

Короче. Он приходит к Кате и говорит что-то типа «зовииии своееего Аааантона». Она его в ванну, отмачивает, бреет, приводит в порядок, душит парфюмом, наливает коньяка и вызывает такси.

И они проводят ночь любви и страсти.

После всего этого Пашика, видимо, тошнит, и мы все знаем чем, и он рвет все отношения с Катей.