Помоги проекту - поделись книгой:
Но Маша не обращает на меня внимание.
– Я тут случайно оказалась с ней на одном общем квартирнике. Сама не знаю, как это получилось. И всегда удивляюсь, когда у нас вдруг оказываются общие друзья. Ты такой расслабленный и нежный, не человек, а улитка без панциря, входишь в чужое частное пространство, личное и интимное, рассчитываешь, что о тебе позаботятся, гостеприимство без условий и ограничений – тотальное, а там Лена. И ты такой «о, блять!».
И конечно, сразу начинаешь думать об этих общих знакомых плохо. Может, они котят топят? Купят в переходе коробку и вечером топят в розовом тазике.
Не важно. Я снова с ней встретилась и снова поразилась, насколько все-таки она… не соответствует своему виртуальному образу. А потом поразилась своей способности поражаться. Ну, то есть в инстаграме – это же мимими, все эти цветочки, собачки, цитатки про мир любовь и добро, весь этот кич, а в жизни циничное и лицемерное дерьмо. Железный закон ленагархии – ничем не насыщаемое стремление потреблять, унижать и власти.
Вот, послушай, – Маша достает обратно телефон, несколько раз трогает пальцем экран, а потом зачитывает пост в инстаграме: «Доброе утро, мир! Вчера задумалась о том, что мы разучились видеть красоту вокруг за ежедневной суетой! Разучились радоваться простым вещам – солнцу, улыбкам людей вокруг, первому снегу и чашке кофе в красивой чашке!»
Представляешь?
А потом все эти бесконечные истории про то, как она хамила продавщице или подчиненной, как кого-то вынудила уволиться, потому что идиотка, как подставила кого-то, сама накосячила и свалила вину на другого.
Но меня больше не это удивляет. Меня поражает вот эта тупость. Вот ей сколько лет? Ну, не больше, чем тебе. Мы с ней примерно ровесники. То есть все начинали примерно с одинаковых стартовых позиций. Ни у тебя родители, ни у меня, ни у нее – я это знаю – не были богатыми людьми, номенклатурными работниками, заведующими в «Березке».
Не было вот этих машин, суперджетов и летних лагерей в Швейцарии.
Вот откуда, скажи мне, берутся эти девочки, которые так старательно пишут в инстаграме, что они жили в этом всегда. Что она всегда ездила на «Мерседесах» S-класса, что она всегда жила летом в Лондоне, зимой в Милане, что она вся такая воздушная и космополитичная, и для счастья ей нужен бокал вина в Палермо и загранпаспорт в походной сумочке «Gucci».
Ну это же не правда. И что самое главное – ну это же смешно. Вот кому ты это рассказываешь? На кого ты хочешь произвести впечатление?
И вся вот эта бесконечная бессмысленная позитивная чушь: «Доброе утро, мир! Ах, моя любимая Ницца, ах, мой ласковый Лазурный берег. Как я люблю Париж в это время года». Ты была в Париже два раза, оба раза не в сезон и оба раза по горячей путевке.
Почему, как только такая девочка покупает себе кашемировый свитер, так сразу начинает учить жизни. У меня есть сумка «Louis Vuitton» – сейчас я вам расскажу, как быть счастливой. Как будто она, знаешь, сакральное знание открыла. Веру, блять, обрела.
Я понимаю, что у нас мало способов выразить себя, а вещи – это, чего уж, хороший способ. Но надо знать меру. Видеть границы. Нельзя всю себя вкладывать в сумку. Ты ее даже не спроектировала. Ты ее просто купила. И то не сама, а очередной твой ебарь. В чем твоя заслуга?
В том, что ты нажрала себе жопу, как у Ким Кардашьян?
– Давай серьезно. У нее пятнадцать тысяч подписчиков в инстаграме. С точки зрения этики – ты права, а с точки зрения экономики – нет.
– Знаешь, я рада, что мы живем в мире, в котором подобное может быть аргументом. С этим хотя бы можно бороться. Это такая штука, которая и в обратную сторону тоже работает. Если я нагоню себе подписчиков до пятидесяти тысяч, то буду более права.
– Нет, – говорю я, – нет. Я знаю, что это, про наркотики и пять килограмм. Это цитата. Ты будешь суп.
Я вспоминаю старый фильм Араки, в котором звучала эта фраза. В финале фильма один из второстепенных героев убивал какого-то случайного персонажа банкой томатного супа «Кэмпбелл». Разбивал голову в приступе ярости. Он тоже был такой образцовый, шаблонный пластиковый хулиган. И приступ ярости тоже был шаблонный и пластиковый. И орудие убийства было поп-культурной иконой.
Нам было лет восемнадцать или младше, мы смотрели всю ночь фильмы Араки: смеялись, переживали, сочувствовали, пили мартини, курили траву и занимались сексом. У нас тогда не было своих слов, и мы использовали чужие. Разбирали любимые фильмы и книги на цитаты и потом говорили ими. Это стало нашей формой тайного языка. Со временем он мутировал и стал чем-то большим. Нашим общим дискурсом. А теперь это стало формой общения. Такая словесная шизофрения. Разговорный импрессионизм. Это одно из самых любимых наших тайных развлечений – сыпать цитатами в как можно более сложном для дешифровки варианте и говорить невпопад совершенно несвязанные вещи или возвращаться к уже сказанному после нескольких реплик. Мы как будто ведем несколько разговоров сразу. Разговор движется по спирали, с каждым витком обретая новый оттенок смысла. Мы очень любим эту игру.
– Уже пол-одиннадцатого, солнышко, – смеется Маша и красноречиво, поверх очков и приподняв брови, смотрит на меня, – какой суп?
– Не забывай, солнышко, это у нормальных людей пол-одиннадцатого, а у тебя доброе утро, – я говорю тоном учителя младших классов, – ты когда проснулась? Часа два назад?
– Нет, кстати, – Маша оживает, – я сегодня совершила подвиг и встала в двенадцать и много чего успела сделать. Была в банке, зашла оплатила счета всякие, прошлась по магазинам. Видела очень даже ничего костюм. Думаю, завтра пойду куплю. В «Пушкин-тау» была, провела там пару часов. Купила разного винила, пару альбомов по искусству, смешные открытки, книжку себе купила и что еще?.. а, Эко, вот, – Маша вдруг начинает тараторить.
– Эко? Эко-то тебе зачем? Он же нудный.
– Ну, на вкус и цвет. Я, например, твоего Деррида уже видеть не могу.
– Ну-у-у, – тяну я, – не скажи. Деррида полезный и актуальный. И еще долго будет таковым. А тебе тем более. Все эти вещи о гибели книжной цивилизации и разбухании библиотек. Теория коммуникации. Мне, кстати, вообще нравится эта мысль о гибели гуттенберговой вселенной, разрушение ренессансного проекта под тяжестью грехов наших. Что еще?
– Барт, Сонтаг, – Маша начинает перечислять, – «Маленькая жизнь». Биография Куросавы, «Мертвец». Я его наконец-то купила. Что-то еще. Рембо.
– Сколько он стоит?
– Стандартно, десять долларов. Или двадцать… Блин, а сколько я заплатила? – она морщит лоб и пытается вспомнить.
– Я про костюм.
– А. Нет. Не знаю, я же такими вещами не интересуюсь. Вроде штуку или полторы. Но он такой милый. Натуральный, черный, асимметричный. С необработанными краями. Вроде на первый взгляд смотришь – бомж и ужас, а потом приглядываешься – супер-стайл. И главное – мягкий-мягкий. Страшно удобный. Что еще надо?
– И куда ты в нем пойдешь?
– На работу пойду. Я подумала, что мне надоело вот это вот все.
Мы въезжаем на подъездную дорожку перед рестораном. Маша шуршит в сумке, потом, найдя несколько купюр, отдает их водителю со словами: «Вот, солнышко, сдачи не надо».
Парень смотрит на нас взглядом, в котором читается: «Но я все равно лучше вас», – и мне кажется, я вижу, как он придумывает историю, в которой объясняется, почему мы на самом деле очень плохие люди, которые совершают такие поступки, которые очень плохие с его точки зрения. И все, что мы из себя представляем в этой истории – это внешний блеск и внутренняя гниль. Я представляю себе, как он рационализирует свое желание быть нами, быть на нашем месте. Всю эту зависть. Я думаю обо всех тех разных ограничениях, которые ему навязаны внешним и которые и заставляют его придумывать, почему мы так отвратительны.
Мы выходим из машины и идем ко входу. На голом бетонном фасаде висит серебристая вывеска, выполненная в виде подписи Корбюзье. Дверь открывает швейцар.
5
– Спорим, он поставит нам низкие оценки, и теперь за мной будут приезжать самые отчаявшиеся, – говорю я, – лихачи на виражах.
Мы сидим на диванах в темном углу.
– Это все твоя вина, – говорю я.
Квадратный деревянный стол выкрашен красным лаком. Шоколадные салфетки. Белый звонкий фарфор с золотой каймой, резные бокалы под вино и тяжелые приборы с пузатыми ручками. Над нами неярко горит изящное бра.
Ресторан находится на первом этаже блочного семиэтажного жилого дома. Здесь раньше располагался магазин «Европа», в котором продавались различные деликатесы: устрицы на льду, живые осьминоги, тайские фрукты, маринованный сладкий бамбук. Потом магазин закрылся, и помещение купила Света, они вдвоем с подругой, китаянкой Леной Ши, придумали устроить тут что-нибудь, а из-за того, что это блочный дом – обязательно назвать «Le Corbusier». Тема, большой любитель таких каламбуров, тут же сказал, что, мол, это будет визуализация стихотворения Бродского:
Света и Лена – не обижались.
В ресторане несколько комнат. Первая проходная, здесь вас встречает хостес – иногда это Света или Лена, иногда незнакомая нам девушка. Отсюда можно пойти вперед и выйти в большой зал с баром, небольшой сценой и открытой кухней, в которой за стеклом суетятся повара в черном. Стены в зале бетонные, по стенам расставлены комоды, покрытые красным лаком и расписанные золотыми и голубыми цветами с хозяйственными мелочами: тарелками, салфетками, приборами. Пол черный и глянцевый. Столики небольшие, чаще всего для двоих, хотя все очень мобильно и быстро составляется для большой компании. Но сюда редко ходят большими компаниями.
А если от входа пойти налево, то можно попасть в галерею из четырех комнат. Они проходные, перетекают одна в другую. В каждой комнате два-три столика: диванчики у витринного окна – за ними обычно сидят девочки и мальчики, у которых не много денег. Точнее так – мальчик приглашает девочку в ресторан и выгодным местом у окна пытается компенсировать недостаток бюджета. И еще столик у противоположной окну стены. Стены здесь обшиты полированной мореной доской. Стены почти черные, стол красный, кресла мягкие с резными подлокотниками. На стене абстракция в духе Франца Клайна. Выглядит странно эклектично, как будто в Эрмитаже, в той его части, где воспроизведены оригинальные интерьеры, разместили выставку чего-то современного: Джефа Кунса или Луизы Буржуа.
Само пространство комнат не очень удобное: комнаты слишком маленькие для трех столиков, но слишком большие для двух. Если попросить официанта, то он может принести вам черно-золотую ширму и отгородить вас от чужих взглядов.
По утрам здесь любят завтракать, пить кофе и читать новости экспаты.
Если пройти комнаты насквозь, например, в поисках туалета, то можно снова выйти в большой зал. Здесь тоже есть окна во всю стену, но они занавешены красным полотном, как в «Твин Пиксе». Эти окна выходят во внутренний двор. Там гуляют мамы с детьми, собачники, там самая обыденная жизнь. Первое время эти окна были открыты, но все время возникала странная ситуация. Как у Гитлера с солдатами, когда поезд Гитлера, сверкающий огнями хрустальных люстр и серебряных приборов, остановился напротив другого поезда, в котором везли грязных и раненых солдат с фронта. Говорят, что Гитлер, когда их увидел, приказал задернуть шторы.
Сейчас в этом дворе на фоне этих окон обычно снимают какие-нибудь фотосессии про угар ночной жизни: героиновый шик, шубы на голое тело, блестящий слегка размытый макияж. Пайетки и каблуки. Смесь токийских школьниц и раннего Альмодовара.
Только утром, когда идет уборка, эти шторы раздвигают и пускают солнечный свет. В утреннем свете «Le Corbusier» выглядит совершенно иначе. Он становится прозрачным и чистым. Видна эта пресловутая корбюзьешность пространства с прямыми четкими линиями и благородной серостью бетона (если о бетоне вообще можно говорить «благородный»). Но сейчас с этими красными шторами и людьми в дорогих костюмах и платьях с прическами и украшениями зал выглядит немного избыточно. Как фильм Питера Гринуэя.
Ресторан приносит хорошие деньги, и Света с Леной осуществляют следующий пункт своего плана: они хотят выкупить все квартиры в этом доме и сдать их в аренду друзьям, но с условием, чтобы те даже мусор выносили, как на праздник. Тогда окна можно будет держать открытыми, и если там появятся люди, то не менее красивые, чем те, которые сидят в ресторане.
В большом зале есть небольшая сцена. Там в выходные выступает «Кабаре Европа» – ребята поют блюзовые каверы песен Мадонны или Бритни Спирс. Очень грустно, с надрывом. У девушки приятный низкий голос со слезой и интересная манера делать паузы. Ребята из группы тоже удивительно чувствуют отчаяние. Как будто им не двадцать, а ближе к сорока, и жизнь не сложилась. Хотя, наверное, когда тебе ближе к сорока, и жизнь не сложилась – для тебя это обыденность. Когда еще чувствовать отчаяние, как не в двадцать.
И здесь же находится бар. В баре работает Ваня – лучший бармен в этом городе. У него какие-то феноменальные способности к математике и невероятная память. В институте, где он учится, уже готовят памятную доску с его именем, потому что уверены, что его диплом уже будет иметь значение для науки. А Ваня, не пренебрегая учебой, подрабатывает барменом и применяет свои знания в таком неожиданном месте. Он не просто экспериментирует со смесями, но экспериментирует с ними как ученый и математик. Знакомых он угощает собственными сочинениями.
Ваня – достопримечательность этого ресторана. В других ресторанах – это повар, но в этом – бармен. Мне иногда кажется, что на самом деле план Светы и Лены состоит в том, чтобы собрать все самое удивительное в этом городе в коллекцию. Иногда этот ресторан – шкатулка с сокровищами.
Мы занимаем столик в большом зале у стены. Звучит необязательная музыка и гул голосов. Пока официанты готовят стол, Маша изучает меню.
– Что ты будешь?
Я открываю меню. Это небольшая, удивительно легкая картонная папка с золотыми буквами на обложке. Внутри листочки тонкой белой бумаги с простым некрупным шрифтом. Позиций немного. Цены очень строгие.
– Салат, вот… наверное… с сыром.
Маша снова берет меню:
– Твердый, желтый, терпкий?
– Да, пожалуй.
– Не люблю его.
– Потом филе форели с рисом, – говорю я, перелистывая дальше, – чизкейк лимонный… И кофе, американо с молоком, потом, пожалуйста, лимонада графин и, пожалуй, все. Ты выбрала?
Маша смотрит в меню:
– Мне салат с индейкой, овощи с рыбой на пару, и скажи Ване, чтобы сделал своего «Кузнечика», как он делает. И ягодный сорбет.
– Два «Кузнечика», – уточняю я, – и можно к лимонаду два стакана, а кофе и сорбет вместе в конце.
– Да, конечно, – говорит официант. Потом повторяет заказ, мы киваем, и он уходит.
– Ну, – после секундного замешательства говорит Маша, – что ты собираешься делать с этой неловкой паузой.
– Которая повисла между нами, как летняя ливневая туча?
– Ага. Такое дерьмо.
– Собираюсь пролить ее разговором о костюме. Ты собиралась что-то сказать, когда мы подъезжали.
– Умница. Люблю последовательных парней.
Маша говорит и одновременно обживает пространство. Пиджак, сумочка, телефон, зажигалка и сигареты – все занимает свое место. Каким-то внутренним чутьем Маша находит всему именно то место, которое оказывается идеальным. Если смотреть со стороны, то складывается впечатление, что мы пришли как бы со своим столом, стульями, со своим куском ресторана, своими квадратными метрами вокруг.
– Как ты помнишь, – говорит Маша, – слышал в старинных песнях, узнал из легенд – у меня на работе свободный дресс-код. Все это, естественно, понимают как: джинсы, футболки и кеды.
Ибо зачем все эти трудности с деловым стилем, если мы живем в эпоху горизонтальных связей. То есть никто, конечно, не запрещает тебе ходить на работу в пиджаке, но выглядеть ты будешь странно. Все вокруг на самокатах катаются, segway на зарядках, у всех опенспейс и бла-бла-бла, а ты такой офисный планктон.
Логика в этом была. Когда все вокруг ходят в костюме по указке, в плохом, надо заметить, костюме, купленном в недорогом магазине из недорогих материалов, возможность ходить на работу в футболке типа повышает ценность работы, а наличие костюма в этом рабочем пространстве дешевит и рабочее пространство, и тебя как работника. Что недопустимо. Мы же тут впечатление производим.
Кстати, вот подумала – во фразе «мы тут впечатление производим» слово «производим» надо понимать как «производим продукт»:
«Чем вы занимаетесь, что производит ваша компания? – Наша компания производит „впечатление“», – Маша разыгрывает сценку на разные голоса.
– Мне это тоже вначале нравилось. Мне нравилось ходить на деловые встречи в кедах. Приходишь в дорогой ресторан вся такая креативная, в неброской, но дорогой футболке, заказываешь себе бизнес-ланч с чем-нибудь из основного меню. Ну типа бизнес-ланч на пятьсот рублей и десерт и кофе на полторы тыщи. Достаешь из заднего кармана черную платиновую карточку и вся такая: «Отсосите, офисные крысы».
А потом наступил кризис, и креативные индустрии подобосрались. Я тут походила немного и вдруг поняла, что никому дела нет, что у меня крутая дорогая футболка и джинсы культового бренда. Потому что это просто джинсы. Потому что «Зара» делает такие же, а никто не в состоянии их отличить. Все те, кто раньше «сек фишку», – Маша показывает кавычки руками, – их уволили, потому что они ничего, кроме как разбираться в малоизвестных культовых брендах, в общем-то, и не умеют.
А это, сам понимаешь, так себе преимущество.
Стало понятно, что пора переходить к более жирным знакам. Если мне надо производить впечатление, то это должно быть что-то внятно-понятное.
Но проблема в том, что просто «офисным дресс-кодом» никакого особого впечатления ты не произведешь. Даже хорошим: сбалансированным, как правильное питание. Просто потому, что все можно купить в каком-нибудь ТЦ за небольшие деньги. А из твоих коллег и партнеров один на тысячу определит на глаз, что ты одеваешься не в «H&M».
В реальности люди так плохо разбираются в одежде, а условная «Зара» все так хорошо имитирует, что никто ничего уже не понимает.
В общем, я немного пошукала и нашла.
Щас расскажу.
Знаешь, что сегодня значит быть одетым дорого? Три вещи: сложный крой, ручная работа и непрактичность. Ну там белый цвет или необработанный край. Все, что «Зара» не может повторить в массовом своем производстве – то есть буквально все, что не футболка – все это выглядит дорого.
Потому что. Когда ты входишь в незнакомое пространство к незнакомым людям, то эти люди склонны делать выводы при первом взгляде на тебя, а потом – что бы ты ни сказал – просто подтверждать их. Люди склонны придерживаться принятого мнения. Искать ему подтверждение, а все, что не укладывается в их схему – игнорировать. Ну ты знаешь: ошибка атрибуции. Вот это вот.
Ну или твоя любимая история про «мышление нарративами»: мол, любое событие должно укладываться в линейную схему.
А при условии, что мы вступаем (мы – люди) в коммуникации друг с другом только для того, чтобы поиметь какую-то выгоду. Рациональная это выгода или иррациональная, неважно. То и получается, что ой-ой «у вас никогда не будет второго шанса произвести первое впечатление».
Но я пошла дальше. Я же занимаюсь коммуникациями. Я подумала – а что, если самого человека не существует. Что, если существует только одежда. Как вот у Энн Холандер – на картинах нет голых людей.
Что, если одежда – это вся информация, которую люди используют. Что, если они не только делают выводы о тебе, как о человеке, но еще и придумывают тебе биографию, характер и пороки.
Как меня одна спросила, я пришла на встречу одетая… хм… назовем это «несколько эклектично». У меня был вон тот «цвета пальто из верблюжей шерсти» вельветовый спортивный костюм, лисья шуба и черные кожаные кроссовки. Помнишь, да?
Я ж не буду объяснять свои резоны? Что я вчера была в зале и потянула слегка мышцу на ноге, что мне больно, что вообще у «Gucci» это уже который год показывают, и я хочу произвести впечатление: я вроде такая и за ЗОЖ, и за лакшери, и свободный художник.
Хотя именно такое впечатление я и хотела произвести.
В общем, я пришла, а она так смотрит на меня и говорит: «Вы, наверное, Дева?»
Я такая: «Ой, а как вы догадались?»
А она такая загадочная, типа: «Я немного увлекаюсь астрологией и знаю, что Девы любят комфорт, но не готовы отказаться от внимания мужчин».
Короче, бред какой-то несла полчаса. Я отошла в туалет, намазала губы розовым блеском и сидела, слегка приоткрыв рот. Встреча прошла невероятно.
Поделиться книгой: