Слова и жесты

– Ясно. Тогда я надену платье с вырезом на спине.

Маша уходит. Где-то в глубине квартиры мелодия наконец-то сменяется. Теперь это Дэвид Боуи.

«I’m an alligator, I’m a mama-papa coming for you…»

Я допиваю свой абсент и хочу сделать еще.

– Сделай мне тоже, – кричит Маша.

Мне иногда кажется, что она знает все, что я делаю.

Я делаю еще две порции. Маша возвращается, в руках у нее туфли. На ней черное платье из плотного шелка с серебряной фурнитурой. Спереди платье полностью закрыто – это просто кусок ткани, от плеч начинаются красивые складки. Сзади глубокий разрез, такой, что спина полностью голая, и разрез сбоку почти до бедра. Когда она садится, разрез раскрывается и оголяет длинную гладкую ногу. Спина молочно-белая, кожа нежная. Маша знает, что любое давление оставляет след, поэтому держит спину прямо и не касается спинки стула. На шее пара длинных ниток черного жемчуга. Слегка наклонившись вперед, одной рукой она надевает туфлю и пытается застегнуть ремешок, а другой прижимает часы к ноге, чтобы не соскользнули с запястья. Небольшие, круглые, с перламутровым циферблатом и специальным замком. Я ставлю рюмки на стол и помогаю застегнуть ремешок часов, она крутит рукой, чтобы выровнять часы, и надевает вторую туфлю.

Встает. Расправляет платье. Пару раз притоптывает, чтобы туфли не скользили. На каблуках она выглядит выше, стройнее и еще сексуальнее. Сквозь платье слегка обозначается нижнее белье. Мне хочется погладить ее бедро, но она ускользает, даже не заметив моего движения.

Она выходит в коридор и занимается прической. Расчесывает каре на прямой пробор, слегка закрепляет все лаком.

Длинные черные жемчужные нити теперь висят на спине, спереди это похоже на строгий ошейник, я наблюдаю за ней в зеркале. Это старинное венецианское зеркало в более молодой раме. Раме лет сто, тогда как зеркалу уже, наверное, лет триста. На мгновение она замирает, взгляд уходит куда-то в себя, и в ней появляется что-то вермееровское. Не в ней самой, а в ее отражении. Вот рама, вот свет, вот она. Это длится всего мгновение, потом взгляд проясняется. Чуть поворачивается, проверяет, не слишком ли глубокий разрез на спине, не видно ли лямку. Снова оглядывает себя с некоторым сомнением, поджимает губы, а потом, как будто приняв решение, уверенно кивает и отворачивается от зеркала.

Она возвращается в кухню и отпивает из рюмки.

Берет маленькую черную сумочку-конверт и начинает последовательно складывать: ключи от квартиры, зажигалку, сигареты, телефон, кредитки, по всей квартире в самых неожиданных местах валяются наличные деньги. Она собирает их и тоже прячет в сумку.

Я скалюсь в зеркало, висящее в коридоре, и тем же жестом, что и Тема, провожу языком по верхним зубам.

Маша достает из сумочки помаду. Это вся ее косметика. Еще она берет с собой матирующие салфетки.

– Выпиши такси, – говорит она и женским движением как бы целует саму себя, цвет по губам, – все взял? Где мои перчатки?

Я подтверждаю заказ в приложении. Пишут, что через две минуты за нами приедет Таймир, значит, можно спускаться. Маша берет перчатки, одним круговым движением накидывает на плечи блестящий жакет, и мы выходим. Я вызываю лифт, она звенит ключами, закрывая дверь. Жакет слегка оверсайз, она в нем немного теряется, ее плечи кажутся меньше и нежнее, и сама она кажется как-то беззащитнее. Когда двери лифта открываются на первом этаже, она берет меня под руку, и мы, чеканя шаг, проходим по сумеречному вестибюлю. Она кивает охраннику на входе.

Он сидит за канцелярским столом. На столе стекло, под стеклом разные записки с телефонами, горит лампа, пара газет, книга, телевизор, который он убавляет, когда мы приближаемся, по телевизору передают новости. Показывают самолет.

– Мы уходим, солнышко, – говорит ему Маша, она слегка повисает на мне, запускает руку мне под пиджак, гладит по животу и спускается ниже под ремень брюк, но не глубоко, а слегка обозначая, – кстати, Костик, познакомься, это Славик. Славик, мы будем поздно вечером или рано-рано утром. Или вообще не будем, не скучай без нас, – все, что она делает рукой под моим ремнем, она делает так, чтобы охранник это видел.

Мы выходим из подъезда.

– Зачем? – спрашиваю я.

Она улыбается: «Прости, не удержалась».

4

– Я знаю, знаю. Не говори мне, – она смеется в такси.

Черная блестящая иномарка, похожая одновременно на дорогой чемодан и флакон духов лимитированной серии. Тонированные стекла добавляют сумрака. Я вдруг как бы оглядываюсь по сторонам и замечаю, как ярко светят фонари сквозь лобовое стекло и как этот свет практически не проникает к нам на заднее сидение, где мы оба в черном кажемся призраками. Если мы перестанем дышать, то, возможно, нас не смогут зафиксировать даже камеры. Сидения широкие, эргономичные. В салоне пахнет кожей и ванилью. Платье у Маши немного отражает свет. Иногда фары встречных автомобилей заглядывают в салон, и тогда колено или рука, там, где кожа оголена, как бы вспыхивает холодным белым искусственным светом. Я провожу пальцем по шву сидения. Там, где кожа переходит в твердый винил, пролегает граница от теплоты к холоду.

Мы сидим на заднем сиденье и Маша, как это обычно она умеет, пытается одновременно сделать несколько вещей: она сняла часы и кольцо, на коленях у нее клатч, она надевает перчатку на левую руку. Перчатка длинная, выше локтя. Потом застегивает часы, потом надевает кольцо. Вторая рука – голая, чтобы пользоваться телефоном. Я наблюдаю за всем этим действием и думаю о том, что это ее способ переживать реальность. Она, раскладывая вещи по салону, как будто обживается в комнате. Как будто переносит сюда часть своего дома. Делает это пространство своим. Присваивает его, завоевывает путем экспансии вещей. Такой круговорот вещей в машине. Она вытряхивает все из клатча, потом складывает обратно, потом снова начинает что-то искать и снова вытряхивает. Это не заемная машина, куда она села по случаю – это ее машина и ее водитель, и они едут по ее делам.

Я спрашиваю у водителя разрешение и закуриваю.

– Что ты почувствовал?

– Хм… Я почему-то представил себя героем «Карточного домика». Флирт с охранником. Секс втроем. Помнишь. Мне показалось, что ему неловко.

– Ему неловко?

– Нет. Это не история про то, что у меня есть друг, а у друга есть проблема. Я не чувствую неловкости. Но его это смутило, мне кажется.

– Заметил, да. Это удивительно. Когда мальчик флиртует с официанткой – это нормально. Когда девочка флиртует с официанткой – это странно. Когда мальчик флиртует с официантом – это странно, но бог с ним, но когда девочка флиртует с официантом – это неловко.

Они говорят, что девочке так вести себя нельзя. Это неприлично. Это непристойно. Но непристойно не потому, что девочка не может «проявлять сексуальный интерес». Это непристойно потому, что мужчина не может быть объектом активного сексуального интереса со стороны девочки. Чувствуешь?

Если девочка себя так ведет – не инициирует секс, но расценивает мужчину как объект, то она, скорее всего, испорчена. С ней что-то не то. Он лесбиянка. Она развратная. Испорченная. Вульгарная. Сколько славных слов сразу, да?

Можно сколько угодно говорить о толерантности и феминизме. Ты можешь ходить и говорить, что женщины ущемлены в правах, что на каждый мужской доллар приходится шестьдесят женских центов и так далее. Женщина имеет право быть тем, кем она захочет. Если она хочет быть стриптизершей – я не буду ее осуждать. Если она выберет быть домохозяйкой – это ее выбор.

Но когда речь заходит о настоящем проявлении власти. Когда речь заходит о том, чтобы рассматривать мужчину как объект, объ-ек-ти-вировать – вся толерантность чаще всего здесь и заканчивается.

И девочка сразу становится распутной и непристойной, плохо воспитанной. Вульгарной. Где твои манеры, девочка? Кто тебя воспитал?

Они даже готовы признать наличие яиц у взрослой бабы, как они говорят: «Она такая сорокалетняя тетка с яйцами», и там сразу образ контрол-фрика и корпоративной стервы, у которой есть эти мальчики по вызову, но девочка нет. Никогда.

Можно флиртовать только в строго отведенных для этого местах и по строго составленному плану. По строгому пассивно-агрессивному плану. Дисциплина и власть.

Маша, справившись с перчатками, забирает у меня сигарету. Поразмыслив немного, я решаю курить одну на двоих.

– Там, наверное, проблема немного в ином. Просто понимаешь, чтобы девочка могла объективировать мальчика, у нее должен быть сексуальный опыт. То есть – она должна понимать, как это делается и зачем. Зачем ты собираешься его использовать? А, за этим? Ну, тогда очевидно, что ты распутная.

А второе – это насилие. Для мальчика насилие – это часть программы, это нормально. А объективация – это насилие. А для девочки насилие – это не часть ее программы. Считается, что девочка может научиться насилию, только когда к ней его применяют. То есть, когда ты кого-то объективируешь – ты, скорее всего, жертва насилия, в тебе что-то сломано, и это делает тебя неправильной, а затем распутной, непристойной и вульгарной. Во всяком случае, мне кажется, логика рассуждений должна быть такой.

Ты как девочка не можешь проявлять интереса к сексу, если тебя в детстве не развратили. Вот пространство, в котором ты пытаешься быть собой.

Маша, чуть выдвинув нижнюю челюсть вперед, внимательно смотрит в окно.

Мы оба в черных очках, хотя на улице уже темно. У меня полупрозрачные полицейские капли со слегка зеленоватым оттенком, у Маши рэйбэновские винтажные кошачьи глаза. Нашла в Амстердаме на блошином рынке. Я в очках, потому что не выношу яркого солнечного света, не выношу стробоскопов, не выношу ламп искусственного освещения, автомобильных фар, фонарей, неона – я практически всегда в очках.

В мире найдется очень мало людей, которые видели мои глаза.

Маша носит очки как средство защиты от всех сразу. Ее ни для кого нет.

Я, в общем, тоже.

Мы, в общем, не любим людей. Но не потому, что мы злые. Нет. Мы не любим людей потому, что знаем, что они могут очень легко и походя разрушить все на своем пути. А наш маленький и хрупкий внутренний мир нам дорог. Мы не хотим обрастать толстой кожей, которую ничто не берет. Чувствовать – это важно.

– Знаешь, что забавно? – говорит Маша, выдыхая дым, – то, что мальчики сами не готовы играть в эту игру. Они, с одной стороны, стоят и ждут, когда девочка проявит интерес, потому что для них это вызывает трудность. Но как девочка должна проявить интерес? Пассивно. Она должна быть активной, но не показывать эту активность. Она должна проявлять интерес, но так, чтобы дать возможность мальчику чувствовать себя главным.

– Знаешь, чего я хочу от мужчины? – спрашивает Маша, переходя на английский. Меня это немного удивляет, но я не спрашиваю.

– Я хочу двух вещей: желания и амбиций. Я хочу, чтобы парень меня хотел. Чтобы у парня на меня стоял. Я хочу, чтобы, занимаясь со мной сексом, он получал кайф. Я хочу видеть этот кайф, это желание. Это повышает мою самооценку. Не сам секс, а желание секса со мной.

И я хочу, чтобы парень хотел еще и весь мир. Я хочу, чтобы он был амбициозным, чтобы он хотел большего, больше того, что у него есть сейчас. Я хочу жадности. Я хочу алчности. Я хочу, чтобы у него было два желания: я и завоевать мир.

Но этого, к сожалению, практически не встречается. Те, с которыми можно заниматься сексом – хорошим, горячим, долгим сексом – не амбициозны. Даже не инициативны. Парни, которых мне надо брать за руку и тащить в постель, и там они будут лежать и все.

А если у парня есть амбиции, он говорит, что хочет чего-то добиться, хочет что-то сделать, то как только доходит до действия – оказывается, что все это миф, а амбиции взяты взаймы. У родителей, у героев фильма, на курсах пикаперов.

Единственная страсть, на которую они способны – это страсть к имитации. Что они точно умеют – это имитировать.

Ты этого не знаешь, ты с этим не встречаешься. Не только потому, что ты парень, но ты даже не понимаешь, что это такое – разделять эти два желания. Из всех парней, с которыми я занималась сексом, ты пока единственный, кто не делит эти вещи, не разводит их. Ты – парень, который не видит, что это не два разных желания, а одно. Жажда секса и жажда амбиций.

Собственно, я поэтому тебе и говорю это все так откровенно. Ты и понять можешь, о чем это вообще.

Маша отдает мне сигарету.

Я понимаю, о чем она. И понимаю, почему она перешла на английский. Я рассматриваю водителя в зеркало заднего вида. Есть ли в нем то, о чем она говорит?

Он примерно одного с нами возраста, у него темные короткие волосы, он небрит. Вид помятый и усталый – такого вида в молодости добиться очень трудно, а если добился, выглядишь очень сексуально. На нем спортивные брюки и футболка с надписью.

Маша смотрит в навигатор.

– О, проедем мимо экрана. Узнаю, что сегодня звезды сулят.

– Ты не пробовала читать гороскопы? – спрашиваю я.

Рядом с выездом из парка N стоит большой монитор, по которому все время показывают социальную рекламу МЧС. Маша уже пару лет, сколько он стоит, пользуется им как гаданием. Она мысленно задает вопрос и смотрит, что показывают на этом мониторе, когда проезжает мимо.

– Это банально. Экран гораздо веселее. Тем более, всегда есть элемент неожиданности, я еще ни разу не видела двух одинаковых роликов.

Я затягиваюсь, приоткрываю окно и выпускаю дым изо рта, он лентой вытягивается в щель.

Маша что-то говорит, я делаю усилие над собой и начинаю ее слушать.

– Я купила винил Боуи, – Маша рассматривает глаз в маленьком зеркальце, – Честно, никогда не слушала подробно. Обложка понравилась, и название милое – «Язычник». Он сидит на обложке с такими белыми глазами и рвет книгу. Мне понравилась обложка, и я купила. Включила и болтаюсь по дому, занимаюсь своими делами. И так, знаешь – не вставляет. Ну не радует. Ну, что-то там происходит, но где вот этот вот все – величайший музыкант всех времен и народов. Нету. Я, значит, слушаю, слушаю – думаю – зря купила. Дохожу до четвёртой песни, а там такой есть момент в припеве – его голос – просто у меня аж… не знаю, мурашки побежали. Он как-то так делает. Голосом. Какой-то такой переход. Я была в восторге. Поставила снова эту песню. Раз пять. Стою у проигрывателя и снова и снова слушаю одно и то же. Поставила с самого начала. Прослушала. Пошла в интернет искать – все, что вы хотели знать о Боуи. Смотрела, смотрела, нашла кучу рецензий. Все рецензии того времени, все пишут примерно одно – Боуи исписался, все последующие альбомы – это, мол, типа перепев первой работы.

Мы тормозим на пешеходном перекрестке, дорогу переходит старуха в свалявшейся искусственной шубе и мокрой меховой мужской шапке.

По радио передают новости. Мы замолкаем.

Ведущая с нейтральной интонацией рассказывает о ситуации в аэропорту. Самолет с правительственной делегацией захвачен террористами. Пока не известно, какие у них требования. Они не выходят на связь. Известно, что на борту находятся депутаты Государственной думы, несколько членов Cовета Федерации и администрации президента. Ведущая называет несколько фамилий предположительно находящихся на борту людей.

«К другим новостям», – говорит ведущая.

– Короче, – продолжает Маша, закуривая новую сигарету, – я иду на следующий день в «Пушкин-тау», я там видела этого «Зигги Стардаст и какие-то пауки». Ну, помню, что прошлый раз видела. Нахожу, покупаю. И у меня срывает крышу. Не потому что это так круто. Совсем нет. Это круто, но я все это уже слышала раз пятьсот в разных вариантах. Просто я вдруг нахожу исток. Там в этом альбоме все. Вся музыка семидесятых и начала восьмидесятых. Там даже «Мэри Поппинс, до свидания». Все эти «Сны, где сказка живет среди чудес» и «Леди совершенство». Ну то есть я слышу их куски там. То есть я реально понимаю, почему его называют величиной. Один альбом, который сформировал как минимум два десятилетия. О!

Мы останавливаемся на светофоре, Маша замолкает и внимательно смотрит на экран. На экране спидометр зашкаливает за сто восемьдесят и фраза «Не делай ошибок».

Я смотрю в другую сторону. На автобусной остановке стоят люди, мужчины пьют пиво и ждут автобус.

– Когда ты последний раз пользовалась общественным транспортом? – задумчиво спрашиваю я.

– В моей обуви? – Маша смотрит на меня с удивлением. Потом смотрит на остановку.

Я поворачиваюсь к ней, – нет. Почему? Я очень серьезен. Что говорит табло?

– Не рекомендует превышать скорость.

– А ты уже знаешь, что подразумевается под скоростью?

– Видимо, не торопить события. Или не злоупотреблять алкоголем.

– В определенном смысле, это не лишено зерна. Что будем есть? Ты уже думала?

– Я буду рыбу и красное вино, – говорит Маша, заглядывая в сумочку: она пытается в ней что-то найти.

– Чудовищная смесь. Тебя мама в детстве не учила, что к рыбе нужно выбирать белое вино?

– Учила, – Маша усмехается, – поэтому теперь я пью красное.

– Ясно, – я улыбаюсь, и с интересом поглядываю на Машу, которая все глубже внедряется в сумочку.

Неожиданно она достает штопор, который чисто физически не может там поместиться.

– Штопор, – Маша с удивлением его разглядывает, – а я его искала.

Отложив штопор в сторону, она начинает с каким-то странным остервенением вытряхивать из сумочки все остальное.

Мы пару минут проводим в тишине, я с интересом наблюдаю за происходящим.

– Что ты там ищешь? – спрашиваю я наконец.

– А ты совершенно случайно не видел, – Маша перестает заглядывать в сумочку и поворачивается ко мне, – не видел? Я таблетки от аллергии с собой брала?

Я молча смотрю на нее.

– Кстати, о непереносимости. Ты видела Лену?

– О, да! Она бросила принимать наркотики и потолстела на пять килограмм, – Маша пытается все, что вытащила, а именно штопор, денежные купюры, сигареты, две зажигалки, ключи, кредитные карты, телефон и презервативы, затолкать обратно в сумочку.

– Это к ее-то сотне. Представляешь? И как-то странно постарела что ли. В ее случае пять лишних кило добавили лет десять лишних лет.

Что странно вдвойне, потому что обычно лишний вес стирает возраст. Ты вся такая пухлая, румяная, морщинки почти разгладились.

– В смысле? – последнее заявление ставит меня в тупик. Я даже не знал, что Лена принимает наркотики.

– Ну, я ей всегда говорила, – начинает Маша таким тоном, как будто речь идет о каком-то пустяке, – что если она бросит принимать наркотики, то это добром не кончится.

– Подожди. Что это?