Слова и жесты

– Привет, – говорит Руслан и немного смущается, – а вы чего такие нарядные?

Ему немного за тридцать. Он невысокий брюнет с фигурой «водитель со стажем»: тонкие ручки, тонкие ножки, пивной животик и бока на пояснице, которые больше, чем плоская задница. Он работает арт-директором в самом модном заведении города – «Фэрбенксе».

– Вот. Собираемся к тебе. Берем шампанское. Заедем, отметимся и поедем дальше. А ты что тут?

– А я? Да, вот… продуктов домой купить надо, – говорит он, продолжая смущаться, – так, по мелочи.

Маша заглядывает к нему в корзину – бананы, фисташки, ягнятина и шампиньоны. «Эвиан», «Вог», текила. Нехило.

– Ну ладно, – говорю я, делая шаг в сторону от него, – рады были тебя видеть. Увидимся. Пока.

Мы идем дальше, даже не выслушав его прощания.

– По-моему, он пидор, – говорит после паузы Маша.

– Ты тоже так думаешь? Даже несмотря на жену?

– Нет. Не в этом смысле. Он не тот пидор, который спит с мужиками, просто пидор в жизни.

– Мудак?

– Нет. Мудак – это тот, который вредит. А безвредный мудак – пидор.

Не оглядываясь по сторонам, а как само собой разумеющееся, Маша засовывает в сумочку шоколадку.

– Пакетик нужен? – спрашивает нас сонная девушка на кассе.

– Нет, – отвечает Маша, – мы заботимся о природе.

Мы снова в такси.

Я снова курю.

– Не в том смысле, – говорю я, опуская зажигалку в карман, – совсем не в том. Смотри, любой диалог начинается с первой фразы, я начинаю – даю тебе что-то, очерчиваю пространство и обещаю, что нам будет хорошо, ты, если тебе интересно, если видишь в этом смысл – подхватываешь. И пошло-поехало. В процессе что-нибудь общее находится. Нашли общее – стали ближе. Не нашли – разошлись.

Поэтому основная задача рекламы – подбрасывать поленья в разговор между потребителем и компанией.

Проблемы начинаются в тот момент, когда компания решает, а, как мы понимаем, решает она это исключительно силами одного человека, что удовольствие от коммуникаций должна получать только она. В этот момент компания забывает о потребителе и начинает производить искусство ради искусства. Контент ради контента. Производство ради производства.

Коммуникации, они же как секс. Другому всегда должно быть лучше, чем тебе. Естественно, ты не забываешь и о своем удовольствие, иначе зачем это все. Но если хорошо только тебе, то ты плохой любовник.

Смысл же всегда в том, чтобы находить слова, которыми твой потребитель воспользуется. Которые он возьмет примерит на себя и скажет – вот, это то, что выражает меня лучше всего. Это то, что я сам бы хотел сказать, если бы мог, если бы знал как. А вы не только нашли слова, но еще и дали мне шанс сказать это вместе с вами. Своим весом, весом бренда усилили высказывание. Сделали его весомее. Сделали его громче.

Но кто об этом думает? Кто вообще думает о других?

– Какой бред.

– В смысле, бред? – не понимаю я.

– Ну, не в смысле того, что ты говоришь. Ты прав, я имею в виду, почему люди с годами все более и более отупляются. То есть как вот эти люди находят работу? Почему их кто-то берет?

– Потому что это пространство без четких критериев качества. Если ты сам не умеешь общаться, как ты оценишь чужие навыки?

Маша достает из сумки шоколадку, недолго смотрит на нее, потом открывает окно и выбрасывает.

– Изначально, – продолжаю я, – ну как изначально, после ницшеанской «Смерти Бога», когда ренессансный проект дал первый сбой, что началось – начались и первые проблемы с коммуникациями. Все, что было до этого, строилось внутри замкнутой системы с четкой иерархией. И Бог в этой системе присутствовал как главное означающее, как смысл всех действий. Понятно, что действия могли быть какими угодно. Действия по модусу. Но само присутствие Бога было важным.

Под этим взглядом Большого Другого все объединялись. То, что называлось «Christian Dome». Царство Христово. Грубо говоря – не нужно было придумывать, зачем нам продолжать разговор.

После «Смерти», эта цель – продолжать разговор – потеряла смысл. А зачем, если Бога нет. Зачем, если смысл выветрился.

Но важно понимать, что выветрился он не как запах старушки из комнаты. Не так, что открыли окна и впустили свежий воздух. Хотя, наверное, модернисты так это и ощущали. Весь этот тяжелый ладан и горячий воск. Все это золото и тягучее пение под сводами.

Нет. «Смерть Бога» у Ницше – это пробоина в этом куполе. В которую вдруг хлынул ледяной космос.

А это страшно. Что-то было и вдруг не стало. Как дальше? Что делать? Поэтому-то кто во что горазд пытались заполнить пространство чем-то своим. Самые яркие попытки типа Фрейда и Маркса вошли даже в учебники.

Но у меня есть теория, что реклама сегодня – это то, что нам стоит называть Богом. Потому что современный человек обращается к трансцендентному, к космосу, к универсуму сквозь рекламу.

Все эти классические истории про то, как девушка моет голову новым шампунем, выходит на улицу и встречает того самого парня. Что это? О чем? А это о любви. О том, что она существует. Что она есть и она рядом с тобой. И только небольшая трата отделяет тебя от этого.

Вот зачем общаться. И как это делать.

Ты понимаешь?

– Кажется, да, – Маша усмехается, – мне иногда кажется, что мы с тобой приходим к одинаковым выводам одновременно, но с разных концов.

Помнишь, у Витгенштейна, кажется. Да? Или кто это был? Та история, что беспокойство – это нормальное состояние современного горожанина. А беспокойство как тотальная неуверенность. Сомнение во всем.

И все воспринимают беспокойство и неуверенность как что-то плохое. Мы же знаем из фильмов, что надо быть уверенным. Позитивным. Успешным.

А беспокойство, учит нас психоанализ, это такая штука, которая тратит энергию впустую. Что, кстати, если прочесть в обратную сторону, означает, что тратить энергию нужно только по делу. Обогревать космос – не хорошо.

Но что плохого в сомнении? Ты из этого места, где ты стоишь и сомневаешься, задаешь ведь вопросы. Ну, если ты, конечно, способен их задавать. Ты спрашиваешь, а значит, общаешься. Даже если ты говоришь с самим собой. Твое сомнение – это повод говорить.

Я знаю, что я не совершенна. Я знаю, что я могу ошибаться. Обсуди со мной мои резоны.

– Да-да. Травма как лучшее, что с нами происходит. О чем можно говорить с человеком, который не знает сомнений. А сомнений он не знает, потому что никогда не испытывал боли. Это же ты как-то сказала, что тебе не интересно общаться с человеком, у которого не было трагедии?

Маша начинает смеяться.

– Ужас какой. Я так сказала?

– Да.

– Какой пафос. Ха-ха.

Машина тормозит у тротуара. Чуть впереди виден вход в клуб.

Я расплачиваюсь с водителем. Маша уже вышла, и я решаю выйти через ту же дверь.

Мы проходим немного вперед, все еще улыбаясь общей шутке. Я несу шампанское, Маша, зажав сумочку под мышкой, подтягивает перчатки.

Мы идем в сторону VIP-входа, но нас останавливает охранник.

– Вы не можете войти в клуб со своей выпивкой, – говорит он, преграждая мне путь рукой.

Я смотрю на Машу. Маша смотрит на руку охранника так, будто это не человеческая рука, а, может быть, ветка. Что-то совершенно странное и неуместное.

– Что? – удивленно переспрашиваю я, глядя на его руку.

– Со своей бутылкой нельзя.

Мы переглядываемся с Машей.

– Ты недавно работаешь, да? – аккуратно спрашивает она.

– Пожалуйста, отойдите от входа. Вы мешаете работе клуба.

Я внимательно смотрю в его лицо. Вижу всю его простую и незамысловатую жизнь. Вижу его жену в спортивных штанах, бледную, худую, ненакрашенную, с бесцветными волосами, собранными в хвостик. Вижу его съемное жилье на окраине, если не в области. Дешевые, в темных пятнах, обои. Вижу ванну, завешанную пеленками, и вижу, как он моется, слегка пригнувшись, чтобы не касаться влажных холодных пеленок спиной. Вижу его быстрый и жесткий секс, и жену, которая тихо плачет, когда он засыпает, отвернувшись после того, как кончил. Вижу его друзей и его с пивом на лавочке в парке. Вижу его прошлое, его настоящее и его будущее.

Вижу его неудачные попытки заниматься бизнесом.

Мы отходим немного в сторону. Маша достает из сумочки телефон и ищет нужный номер.

– Оксана, – кокетливо говорит она в трубку, – привет-привет, солнышко.

– Нет.

– Нет.

– Перестань, – Маша расплывается в улыбке и розовеет.

– Нет.

– Я не за этим тебе звоню.

– Да, зайка.

– Да, – Маша хохочет.

– Оксан, – она переходит на серьезный тон, – нас не пускают. Охранник говорит, что со своим нельзя. Оксана, скажи мне честно, какими должны быть обстоятельства, чтобы я в твоем клубе пила принесенное с собой? Ты же знаешь, зачем эта бутылка. Так. Стой! Ты где сейчас?

Последние слова она произносит с нескрываемым любопытством.

В дверях клуба появляется Оксана. Ей почти тридцать. У нее длинные рыжие волосы, ухоженные руки и красивые бедра. На ней темные бриджи, подчеркивающие эти бедра самым лучшим образом, красные босоножки и прозрачная блузка из черной мелкой сетки с каким-то синтетическим, но очень красивым блеском. Кожа под блузкой загорелая, темная, кажется, что блузка плотнее, чем она есть на самом деле, но я все равно вижу ее грудь. Хотя, скорее всего, так и должно быть. В руках телефон.

Маша нажимает отбой и, слегка приобняв Оксану за талию, целует ее в губы более чем лично.

– Это Ромочка, – говорит Оксана извиняющимся тоном и проводит свободной рукой по его плечу, вторая рука лежит на талии у Маши, – вы должны его извинить. Он еще новенький и пока не знает всех в лицо.

Взяв Машу под руку, Оксана уводит ее внутрь. Охранник провожает их взглядом. Хлопнув его тыльной стороной ладони по груди, я отдаю ему бутылку.

– Первое, – говорю я, оставшись с Ромочкой один на один, говорю зло и с ненавистью, – никогда не ври. Если тебя спрашивают: «Ты новенький?» – подумай, почему тебя об этом спрашивают. Второе – запомни нас в лицо. Третье – бутылка пусть будет у тебя. Мы на выходе заберем.

7

Добравшись до чилаута, Маша тут же с ногами забирается в chaise longue model No. B306.

Я сижу в кресле Людвига Миса ван дер Роэ «Model No. MR90». Напротив меня большая фотография Дугласа Фэрбенкса, в профиль под ним несколько низких кожаных диванов, обтянутых телячьей кожей. Справа от меня еще несколько кресел из немецкого павильона на выставке в Барселоне и пара низких квадратных столиков из тех, что нужны не для еды или напитков, а для того, чтобы слушать сидящего напротив; у стены стоит длинный низкий прямоугольный комод из светлого дерева, на котором стоят бутылки с алкоголем, стаканы, чаша, полная льда, и разные барные принадлежности: ложки с длинными ручками, стейнеры – лопатки, чтобы сливать лишнюю воду, шейкеры. Это бар. Над баром висит картина в стиле Ива Кляйна. Угадывается голое женское тело. Все знают, что это Оксана.

«Когда-нибудь, когда я стану старой, – говорила Оксана, когда вешала эту картину на стену, – я буду смотреть на нее и вспоминать, что не всегда была такой».

Напротив меня в другом углу комнаты стоит низкий квадратный стол, в центре которого под стеклянным колпаком стоит авторская копия надувного зайца Джеффа Кунса. Цена этого зайца равна первому взносу в новостройке, а здесь он просто стоит для красоты. Рядом три черных кресла «Grand Confort Model No. LC3». Там сидят несколько японцев в черном. Один из них похож на Ямамото. Судя по смазливым лицам спутников – это он и есть. В другом углу диджей заводит микс, в котором слышится Филип Гласс.

Стены выкрашены в золотой цвет с темно-коричневыми деревянными вставками. Освещение дают несколько бра на стенах. Длинные, из черно-фиолетового стекла, похожие на ядовитых медуз люстры, висящие над столами и практически касающиеся поверхности (в проходах и углах они висят до пола). Эти длинные люстры не столько дают свет, сколько пересекают пространство по типу ширм. Каждый оказывается в своем интимном и частном, но все друг друга видят.

Полы укрыты мягкими коврами, поэтому акустика в комнате очень нежная.

Это чилаут «Фэрбенкса».

За сорок минут до этого мы вошли в клуб.

Играет что-то похожее на Skrillex. Музыка грязная и веселая. Над танцполом вращаются прожекторы.

Маша с Оксаной куда-то пропадают, улыбнувшись мне на прощание и я пробираюсь сквозь потоки людей в бар на втором этаже. Весь клуб сделан в эстетической программе Пита Мондриана: когда есть основные цвета (красный, синий и желтый для обозначения чего-то важного: мебель, предметы и знаки навигации) и не-цвета (черный и белый – для стен, полов и пустого пространства). В основе всех решений лежит квадрат. Много гладких блестящих черных поверхностей в отделке. Белый, хотя, точнее, не белый, а такой с бежевым оттенком слоновой кости, в мягкой обивке.

Оксана шутит, что если раскрасить «План эвакуации при пожаре», можно получить «Композицию с красным, желтым, синим и черным» 1921 года.

В баре, как мы и договаривались, сидит Жекуня. Крепкая, потому что много и профессионально бегает, коротко стриженная блондинка. Ей всего 24, но она уже признанный фотограф. Безумно талантливая, смешливая и очень открытая. На ней мешковатые штаны из хлопка и белая майка-алкоголичка. Она пьет безалкогольный мохито с энергетиком, потому что за рулем, и страдает.

Рядом с ней стоит причина страдания – Кирилл. Он, как обычно, что-то говорит, пытаясь одновременно развести девушку на выпивку и секс. Это его стандартное занятие – развести кого-нибудь. Почти два метра ростом, без трех сантиметров, очень худой, он являет собой эталон неудачника. Это человек, про которого можно сказать «Удачно вышел замуж». Его жена, дочь состоятельных родителей, по глупости залетела от Кирилла, и родители из старообрядческих принципов заставили их расписаться. Теперь Кирилл живет в купленной родителями жены квартире, ездит на подаренной машине и пытается вести подаренный бизнес. Получается у него плохо. Так же плохо, как и попытки завести интрижку на стороне, которые он из странного упорства никак не оставит. Вот и сейчас он пытается обольстить Жеку.

Жека держится за голову. Пальцами пытается массировать виски.

Я подхожу и, приобняв ее за талию со спины, говорю ей:

– Здравствуй, сестра. Что? Сановитый бык Маллиган одолел?

Она оглядывается, узнает меня, и выражение лица вмиг меняется с утомленного на радостное.

– Наконец-то, – выдыхает она, даже громче, чем нужно, – ты представить себе не можешь, как я рада тебя видеть.

Она обнимает меня. Я слышу запах ее тела. Она горячая и немного вспотевшая. Я представляю себе, что она была на танцполе и именно там встретила Кирилла, попыталась сбежать, долго блуждала по клубу, путая следы, осела в баре, и тут он ее нашел.

– А, так вы знакомы, – разочарованно говорит Кирилл. Он говорит это, скорее, себе, и если бы я не прочел эту фразу по губам, я, наверно, и не услышал ее. Жекуня точно не услышала.

Разочарование Кирилла понятно – он знает, как я к нему отношусь. И знает, что значит моя рекомендация.