Помоги проекту - поделись книгой:
Выпили. Помолчали. Было кого вспомнить и что вспомнить.
…В одну из годовщин Бородинской битвы я, Вика, заведующая музеем Герцена Ирина Желвакова и наши друзья врачи муж и жена Коротаевы приехали на Бородинское поле. Вместе с нами на электричках, на автобусах, на машинах приехали, пришли из окрестных деревень тысячи и тысячи людей. На месте бывшей батареи Раевского стояли пушки из времен генерала Раевского — старинные, на больших колесах. Стояли возле пушек канониры в форме тех далеких лет. Стояли все мы и ждали салюта из этих старинных орудий при старинных русских георгиевских знаменах и бунчуках — они были доставлены сюда из музея и теперь трепетали на древках на свежем осеннем ветру. Зазвучал гренадерский барабанный бой, жалованный за боевые заслуги в 1812 году 15 пехотным дивизиям, зазвучали наградные георгиевские трубы, длинные — кавалерийские и фигурные — для пехоты. Протерты банниками стволы пушек, заправлены заряды. Подносятся запальные фитили и… бухнули орудия, выстрелили. Салютовала у нас на глазах в наши дни батарея Раевского, салютовала генералу Раевскому, его офицерам и солдатам в то далекое, бородинское прошлое. «Россия! встань и возвышайся!» Юный Николай Раевский после боевого крещения на вопрос отца: «Знаешь ли ты, зачем я водил тебя с собою в дело?» — ответил: «Знаю, для того, чтобы вместе умереть». Медленно всплыли над пушками клубы дыма и медленно растаяли в небе при трепете георгиевских знамен, бунчуков и принесенных еще штандартов с голубыми андреевскими лентами, с вышитыми на них серебром почетными надписями. Пушкин всегда считал, что внуки будут уважены за имя, нами им переданное.
Михаил Глинка пил легкое вино лафит. Кувшин с лафитом и стакан поставили ему на столик-бобик, который придвинули к клавесину. Кривцов вновь погрузился в кресло.
Ему изготовили протез, но все равно Кривцову приходилось нелегко.
— Ну что, хожалые, не нами свет стал, не нами и кончится. — Кривцов расстегнул венгерку со шнурами и кисточками. — Сердце сегодня что-то горячо лежит во глубине души.
— Будем счастливы, хотя бы под Новый год, — вздохнул Владимир Федорович.
— Припасы разъедим и кубки все осушим, — улыбнулся Соболевский. Он всегда готов к шутке, к экспромту, эпиграмме.
— Наши судьбы мелочны, — кивнул Кривцов. — Сим статутом и утешимся.
Пушкин начал есть финики, смешно облизывая ставшие липкими пальцы.
— Царь-поэт любил султанские финики! — засмеялся Киреевский.
Пушкин называл Ивана Киреевского добрым и скромным, делал ему «по три короба комплиментов» как публицисту, который удачно соединял дельность с заманчивостью.
Пушкин любил финики и всегда ел их с нескрываемым удовольствием. Отшучивался:
— Африканец! Аннибал!
Сейчас сказал:
— После сладкого точнее чувствую горькое.
— Поэт-летописец должен прежде всего ощущать вкус веков, — заметил Жуковский. — В эту новогоднюю ночь предлагаю Александру окончательно занять наш северный Парнас!
— Верно! Жалуем его Парнасом! — воскликнул Соболевский. — Парнас все-таки постоянная квартира. Не селиться же ему на Луне с долгами и с детьми.
С недавнего времени в салонах Петербурга стало модным толковать об обитаемости Луны.
Пушкин весело качнул головой:
— Кто бы вылечил меня от долгов! Ужель на лопатки улягусь!
— Увезут в закрытом экипаже. — Соболевский сделал неумолимое лицо. — Питер не Москва! Здесь много перепортили бумаг, чернил и литер.
— Всенепременно увезут, — подтвердил Иван Киреевский. — А Пегаса поставят на казенный овес.
— Гусар никогда не падает с лошади, — в тон друзьям отозвался Кривцов, — он падает вместе с лошадью.
В Ленинграде, в старинном парке Шувалово есть высокий искусственный холм, высота 61 метр. Не исключено, что его начали насыпать как раз во времена Пушкина и назвали Парнасом. На него поднимались, чтобы издали полюбоваться Санкт-Петербургом. Парнас сохранился до наших дней. Александр Иванович Тургенев однажды послал Пушкину письмо по адресу:
Глинка тихонько наигрывал на клавесине. Он не умел ни философствовать, ни спорить, он только умел писать музыку. Любил импровизировать на русские темы. Однажды — как вспоминала Анна Керн — так ловко копировал на фортепиано игравшего под окнами шарманщика и даже как он фальшивит, что шарманщик на улице от ужаса перестал играть.
Кривцов привстал: у него погасла трубка, и он сам прижег ее от свечи, которая специально стояла на столе. Раскурил.
— Александр, напомни… из них уж многих нет, другие…
— …другие, коих лики еще так молоды на ярком полотне…
— Уже состарились и никнут в тишине, — вспомнил Кривцов. — Хочу быть похороненным в открытом чистом поле. Что крепче, Саша, буквы природы или буквы человеческие?
— Ничего не жду по слову, жду по сердцу. Сам сказал — горячо сегодня лежит.
Кривцова — солдата и вольнодумца — похоронят в часовне, выстроенной им самим в открытом, чистом поле.
Когда за Невой, сокрушая ночную тишину, хлопнул пушечный выстрел о завершившемся протечении минувшего года и начале следующего, 1836-го, присутствовавшие в Мошковом переулке перешли уже из кабинета в гостиную и подняли тост за Новый год, а потом и за журнал «Современник», в котором и будет напечатано стихотворение «Полководец». Пушкин, можно сказать, только что отправил прошение, чтобы ему было дозволено издать в наступившем году четыре тома литературных, исторических и критических статей: пора было начинать активную борьбу с теми, «кому русская словесность была с головой выдана», имелись в виду издатели Булгарин и Греч. Надоела их «собачья комедия» в литературе.
…Итак, в наступившем году суждено было родиться пушкинскому «Современнику», идейным руководителем которого вскорости станет Белинский. В «Современник» пошлет стихи и Лермонтов, но Пушкин не успеет их увидеть.
В гостиной сделалось шумно, весело, празднично. Начали пить всевозможные «здоровья». Украшением служили, конечно, женщины в шуршащих платьях, креповых на атласе или на перкале с цветочными гарнитурами, с высокими талиями и завязанными пышными узлами лентами. Волосы перетянуты пряжками.
Потом стояли у окон и глядели на фейерверки, которые жгли в разных концах Петербурга, — небесный театр. На костры, возле которых грелись кучера в ожидании господ. Где-то слышались оглушительные погремушки: это уже мчались куда-то пожарные с бочками, топорами, баграми. А по Неве катили веселые, поставленные на полозья кареты, часто охваченные праздничными криками и песнями.
Пушкин сидел на диване, вытянув ноги, легко скрестил их. С радостью глядел на друзей. Вдруг сладко, томительно захотелось к Наташе, к детям. «Прощай, бел свет! Умру!» И как потом вспоминает Владимир Соллогуб — на этом же диване графиня Ростопчина будет сидеть и читать Лермонтову свое послание.
У нас хранится новогоднее поздравление. Рассылал музей Пушкина на Кропоткинской. На открытке — силуэт: на легком, ажурном, из металлических прутьев диванчике, повернувшись друг к другу, сидят Пушкин и Наталья Николаевна. Каждый из них положил на спинку диванчика руку, он — левую, она — правую, как бы протянув ее навстречу другому. Напечатаны стихи: «Есть роза дивная… Вотще… мертвит дыхание мороза — блестит между минутных роз неувядаемая роза…»
Сижу на скамейке, сбросив с ее края снег, во дворе дома в бывшем Мошковом переулке. Все было как и в последний день 1835 года — снегу предостаточно, зимний шпиль крепости, тишина. Вика вышла к Неве, чтобы оттуда, с набережной, сфотографировать дом. Мы с Викой женаты уже сорок лет, а знакомы с детства, и с детства она занимается фотографией.
С Невы порывами дует ветер, раскачивает во дворе детские качели, и качели весело раскачиваются — маятник вновь пущенных новогодних часов.
Пришла Вика. Села рядом.
— Ты не замерз?
— Я встречаю новый, 1836 год.
— У Одоевского? У «тещи на чердаке»?
— Да. В «львиной пещере».
— Сейчас за Невой бухнет пушка. Полдень.
— Нет, полночь. Наступает новый, 1836 год, — настаивал я.
Бухнула за Невой пушка.
— Полночь, — сказала Вика. — 1836 год.
По двору шел самый настоящий Kater Murr.
1836 год
В ТАРХАНАХ
— МишЫнька приехал!
Бабушка не выпускала его голову из ладоней.
— МишЫнька! Свет очей моих!
Елизавета Алексеевна давно уже хворала: под чепцом была теплая стеганая шапочка, а на плечах — из собачьей шерсти кацавейка.
Бабушка никак не могла наглядеться на внука. Она всегда не могла на него наглядеться, а теперь, после долгой петербургской разлуки, и подавно. И все приговаривала:
— Свет очей моих, МишЫнька… — И не выпускала из рук.
Лермонтов только что из пошевен — широких саней, обшитых изнутри лубком и устланных перинами: сани уже тарханские и поджидали Лермонтова недалеко от Тархан. Дорога была вьюжной, с глубокими заносами и заледенелыми станционными дворами, из которых выдуло, казалось, все тепло. Такой снежной и холодной зимы в этих краях давно не было. «…Морозы доходют до 30 градусов, но пуще всего почти всякой день мятель, снегу такое множество, что везде бугры…» — сообщала бабушка в письмах к дальней родственнице Прасковье Александровне Крюковой.
В письмах к Крюковой бабушка в то время неожиданно соединила имена Пушкина и своего внука. Соединила имя знаменитого уже поэта и поэта-юноши, известного лишь в узком семейном и военном кругу.
Лермонтов ехал и писал стихи в «Почтовом дорожнике»: стихами спасался от метели и мороза. Одно стихотворение написал на столе у станционного смотрителя, пока ждал перемены лошадей. И так и оставил его, не обозначив авторства.
Тарханы. Тихое, теплое — будто рука погружается в мех — слово. Приемлешь его для покоя.
Это был первый офицерский отпуск Лермонтова «на шесть недель в губернии Тульскую и Пензенскую, по домашним обстоятельствам». Обстоятельства — это прежде всего бабушка.
Путь из Петербурга в Тарханы проделал за десять дней. И вот он здесь перед самым новым, 1836 годом, в самый канун. Дверь в церковь приоткрыта — ждется молебен, который заказала бабушка в честь приезда своего МишЫньки.
Елизавета Алексеевна напишет все той же Прасковье Александровне Крюковой: «…в перьвой раз встретила новой год в радости: Миша приехал ко мне накануне нового году. Что я чувствовала увидя его, я не помню и была как деревянная, но послала за священником служить благодарный молебен. Тут начала плакать, и легче стало».
Бабушке казалось, что совсем еще недавно внук носил куртку юнкера, точно солдатскую. Теперь он был офицером. Ей хотелось этого, хотелось, чтобы внук был похожим на Столыпиных. А Столыпины всегда прежде всего были военными. Заказала художнику Будкину портрет внука в вицмундире. Будкин портрет написал. Бабушка портретом осталась очень довольна: в этом портрете воплотились ее желания. Наконец Елизавета Алексеевна, успокоившись, «выпускает внука из рук», и он оказывается у себя в комнате наверху, куда вносят его вещи, и прежде всего дорожный кожаный сундучок с вицмундиром и бельем. Привез он из кондитерской Вольфа и Беранже у Синего моста (не путайте с кондитерской на Невском проспекте) — эту кондитерскую у моста по традиции посещал Лермонтов с тех самых пор, как учился в юнкерской школе, — привез для бабушки картон с конфетами и ликеры. А бутылку рома — это для жженки. Жженка — первейший знак офицерства. Жженкой неизменно кончались гусарские пирушки, причем «гусарские сабли играли не последнюю роль, служа… вместо подставок для сахарных голов, облитых ромом и пылавших великолепным синим огнем». При этом «эффекта ради» выносились «все свечи и карсели». Сочинил он для такой пирушки и застольную песню. В скарроновском стиле, бурлеск — чего не сочинишь для друзей, если они просят. И друзья всякий раз после бесед нараспашку распевали песню «громчайшим хором».
Нечто подобное Мишель хотел устроить сегодня, коль прибыл гусаром и коль бабушка хочет видеть, ощутить его зрелость. Но, конечно, без скарроновской застольной песни и гусарских бесед нараспашку. Вот-вот подъедут и бабушкины гости из Чембар.
В доме звенело праздничное оживление, огни точно сами перебегали из комнаты в комнату, мелькали в зеркалах — рама одного из зеркал была обгорелой после пожара, — мелькали на лестнице, в кладовых. Отдавалось сразу по нескольку распоряжений, и сразу по нескольку человек кидалось их выполнять. Оживление было не только по поводу новогоднего торжества, а главное — приезд барина, которому хотелось услужить, и услужить из-за любви к нему. Он приехал в вотчину. И сам Мишель находился под этим впечатлением, как будто бы не было университетского пансиона, юнкерской школы, а было не прерывающееся ничем и никем детство в кленовых парках, в яблоневых садах, в лугах, поросших летом плакун-травой, в пронзительных зорях и в тихих домашних закатах. И как будто бы стояли на замерзшем пруду форты и бастионы из снега, на которых он впервые ощутил себя героем Бородина, впервые сжал в руке саблю, пусть и детскую. Сейчас сабля лежала в кресле, офицерская.
«О Бородинском бое Лермонтов впервые услышал в доме бабушки. Брат Арсеньевой — Афанасий Алексеевич Столыпин, блестящий офицер, живописал обстоятельства славной баталии, участником которой был. Он рассказывал о том незабываемом дне, о геройских действиях артиллерии, о редуте Раевского. Миша знал и о подвиге Дохтурова. Сменив на поле боя раненого Багратиона, этот генерал обратился к солдатам со словами: «За нами Москва! Умирать всем, но ни шагу назад…» Дохтуров тоже приходился Лермонтову родичем».
…А предновогодний тарханский дом все звенел, наполнялся счастьем, нужными и ненужными свечами и распоряжениями, суетой. И центром всего этого был приехавший на побывку гусар. И от его счастья зависело счастье наступающего 1836 года.
Только что в Москве вышла замуж Варенька Лопухина, и Лермонтов останавливался в Москве и виделся с ней. Варенька — сестра друга Лермонтова Алексея Лопухина, с которым Мишель учился в Московском университете. Пережив бурное увлечение Наташей Ивановой, Лермонтов «с головой» влюбился в милую, «умную как день» Вареньку. Но судьба, обстоятельства развели их. И теперь произошла встреча с Варенькой уже Бахметевой. И встреча эта не померкла на зимних стужных трактах, не утонула в глубоких снегах, не исчезла, казалось бы, в привычном для него одиночестве. Она была жгуче ощутима. Об этом он и сказал в своих стихах, оставленных на столе у станционного смотрителя. Кто был виноват в том, что Мишель и Варенька потеряли друг друга? Может быть, повинен его отъезд в Петербург тогда из Москвы? Юнкерство и в чем-то легкомыслие? А чувства у обоих были необычайно чистыми и светлыми. Жизнь, очевидно, позабавилась их молодостью, их ошибками. А жили Мишель и Варенька на Молчановке почти «окна в окна». Только бабушка очень боялась «нонышний модной неистовой любви».
«Прокладывали новый Арбат, рушились тихие переулки. Мы шли мимо пустых домов. Они стояли грустные, без дверей, с выломанными рамами и обнаженными лестничными клетками.
— Пойдем, я покажу тебе дом, где жила Варенька Лопухина, любовь Лермонтова.
Дом встретил нас нежилой, распахнутый. Обрывки цветастых обоев свисали на стенах. Мы медленно шли из комнаты в комнату, по коридорам со вздыбленными полами. В углах валялись забытые вещи: старые кастрюли, поломанные стулья, стоптанные башмаки. Ветер полновластно разгуливал по дому.
— Грустно это, — сказал Светлов. — Идут миллионы световых лет. Свет проходит триста тысяч километров в секунду, и нам кажется, что законы света не подчинены закону нашей жизни. А закон один: прошлое, настоящее и будущее… — Он огляделся и провел ладонью по пыльному, обсыпанному известкой подоконнику. — Подумать только, сюда прибегал Лермонтов, молодой, влюбленный… Счастливый и несчастный, как все влюбленные… Все-таки хорошо, что последним сюда пришел поэт. Я, конечно, не Лермонтов, но хотя бы Михаил…»
Лермонтов сидел в своей комнате, не двигался. Москва, Молчановка все еще не отпускали его. Нагромождение лиц, событий, характеров, отчуждения, смирения, потери до глубочайшей боли. Сами собой возникшие преграды. И прилипающая к твоей жизни молва. Неизбежная и отвратительная.
Марионетки… Старые куклы из цветного воска. Старый театр, в который он играл в детстве, здесь, в Тарханах. Забавлялся. Куклы-марионетки — ими наполнен мир, наполнена жизнь. И жизнь забавляется людьми, как марионетками. Чем ответить? Надо самому забавляться жизнью. Чего ж еще! Желанья отняты. Прячь истинное лицо. Надевай другое, маскарадное. И да здравствует Скаррон! Бурлеск! Да здравствует Маёшка! Он ему вполне по нраву в кавалерийской судьбе. Вицмундир, гусарская с петушиным султаном шляпа, шинель с бобровым воротником, который непременно серебрится. Беспечный пир — теченье века. Ничтожество есть благо. И не надо мыслить про вечную любовь, не надо! Хотя бы поскорее загорелась где-нибудь достойная война, чтобы не остаться скучно праздным. Чтобы не убило жизни тяготенье.
Надо будет сказать — пусть отыщут его старые марионетки. Пусть будет сыгран сегодня веселый новогодний спектакль. И будет в полночь пылать на гусарской шпаге гусарская жженка. Он на это осужден.
— Любезный друг! — зовет снизу, из зала, бабушка. — Ты когда спустишься?
Бабушка из-за хвори не всходит на лестницу, тяжело. Заболела еще в Москве, когда ехала сюда из Петербурга, чтобы проследить, как ведется в Тарханах хозяйство, — внуку теперь в новом офицерском положении нужно издерживать много денег — и на лошадей с кучерами, и на экипировку, и на квартиру приличную, и на посещение клубов и загородных гуляний, кондитерских и кофейных домов. Дело молодое, гусарское. Она рада, что он ездит в Петербурге по балам. И вот теперь он здесь, у нее, — офицер, гусар, как на портрете Будкина.
Год назад Лермонтов написал старшей сестре Вареньки Марии Лопухиной, — что его будущность, блистательная на вид, в сущности, пошла и пуста. И что из него никогда ничего не выйдет со всеми его прекрасными мечтаниями и неудачными шагами на жизненном пути. Или не представляется случая, или недостает решимости. Право, чтобы слышать звуки слов, следовало бы в письмах ставить ноты над словами…
Ноты над словами…
Он быстро сошел вниз. Открыл фортепьяно, на котором играла когда-то его мать. Бабушка приветственно кивнула внуку — она следила, как готовился праздничный стол. Елизавета Алексеевна в хозяйстве все всегда контролировала до мелочей.
Лермонтов проиграл музыкальную фразу одну, другую. Потом еще и еще. Он проигрывал письмо, новогоднее письмо, которое никогда не напишет. Он даже не знал, кому оно предназначалось. На что ему теперь менять свою любовь? На что? На кого? Пуста его будущность. И он сам повинен в том, что потерял Вареньку.
И дом звучал теперь и от звуков фортепьяно, за которым сидел молодой гвардейский офицер.
Из кухни несли закуски, изготовленные поваром Тихонычем. Зелень из парников, завернутые в большие белые салфетки пироги и кулебяки. Несли и шампанское, которое бабушка припасла к приезду внука.
Фортепьяно уводило Мишеля все дальше и дальше от происходящего в необозначенную даль: «Ласкаемый цветущими мечтами я тихо спал и вдруг я пробудился, но пробужденье тоже было сон…»
Сзади подошла бабушка. Она почувствовала: внук необычайно взволнован. Положила ему руки на плечи, что делала редко, чтобы не показаться слабой и чтобы не показать внуку — и это главное, — что он тоже вдруг в какой-то момент ослабел.
За окнами в метельном ветре на старом вязе раскачивались детские качели — это бабушка велела их не снимать и даже, когда подгнил канат, приказала его сменить и качели вновь повесить.
Бабушка хотела видеть внука блестящим гвардейским офицером, но еще больше — маленьким и только ей и принадлежащим.
МАДАМ КЛИКО
Актриса Алла Демидова была с театром на гастролях во Франции и привезла нам бутылку шампанского «Вдова Клико». Бутылка сувенирная. К ней приложена фотография с портрета мадам Клико Понсарден, на которой глава фирмы сидит в большом красном кресле; огненный парик, черное платье с широкими рукавами с красными отворотами, под левой рукой — раскрытая книга. Была приложена и статья:
«Мадам Клико Понсарден и ее сотрудник, немец из Рейнской области господин Бон, разработали план захвата русского рынка. Из надлежащего источника господин Бон узнал, что русская императрица ждет ребенка. «Дай бог, чтобы это был мальчик. Тогда в этой громадной стране будет выпито море шампанского. Пожалуйста, никому ни слова, иначе сюда устремятся толпы конкурентов!» Но империя Наполеона породила климат явно не пригодный для торговли. Страны были либо уже втянуты в войну, либо находились на ее грани. Сообщения сделались затруднительными, а иногда почти невозможными. Господин Бон назвал императора злым гением. План захвата России мадам Клико отложился — захватывать Россию отправился Наполеон. Но император пал. И тогда тяжелые повозки, груженные десятками тысяч бутылок, двинулись по направлению к порту Руан. Судно «Гебродерс» было готово к отплытию, на него нагрузили шампанское. Бон решил лично сопровождать драгоценный груз до России. С собой в опасную дорогу взял чай, бисквит, ветчину, уксус, лярд, яблоки. Ни пушек, ни пороху. Судно отчалило. По пути «Гебродерс» неоднократно останавливали фрегаты английские, норвежские, голландские. «Гебродерс» оказывался свидетелем морских разбоев и насилий. Но ловкость и торговая изощренность господина Бона выручали его груз. Мадам Клико вновь отряжает тяжелые повозки с шампанским в порт, и вторая партия бутылок погружается на судно «Благия намерения».
Господин Бон благополучно прибыл в Кенигсберг, в Восточную Пруссию. В Кенигсберге праздновали день рождения прусского короля, и Бон незамедлительно продал часть шампанского. Покрыл дорожные расходы. Двинулся дальше. «Вино все-таки найдет путь в страну императора Александра». Наконец ящики с вином прибывают в Петербург. Шампанское распродается по 12 рублей за бутылку. Даже мадам Клико была потрясена: «Вот это цена!» Бон отвечает весело:, «Кого судьба определила жить на вине, не может умереть на воде!» В Шампани успех мадам Клико вызвал ревность конкурентов. «Пусть себе кудахчат», — посмеивался Бон.
Шампанское Клико утвердилось в России на весь XIX век. «Стреляя лишь пробками от бутылок, мадам Клико Понсарден осуществила завоевание России, чего не сумел сделать Наполеон пушками!» — шутили в деловых кругах Франции».
Мы никогда бы не вспомнили эту даму, если бы ее имя не вошло в нашу память благодаря имени Пушкина, прежде всего. Шампанское Клико Александр Сергеевич пил и перед свадьбой, на мальчишнике, и на свадьбе, и с Иваном Пущиным, другом бесценным, когда они свиделись в Михайловском.
Иван Пущин вспоминал:
Поделиться книгой: