Мальчишник

— Это вы, Ваше Атмосфераторство!

Сладко ли видеть неземные сны? — спрашивал Александр Блок. Для Пушкина, я думаю, такие сны были сладкими. На царскосельской даче. Приятелям он с восторгом сообщал:

— Вот уже неделя, как я в Ц. С.

Рябью ходят по стенам и потолку тени от листьев дубов и лип. Где-то тихо отворилась и еще тише затворилась дверь. Тонкой клавишей скрипнула половица. Где-то ветер парусно хлопнул занавеской. Прокричала, пролетела в высоте «Белая лебедь». Где-то утренне, будто чайными чашечками, звякнули часы. Лафонтеновская молочница — девушка Пьеретта — размечталась и уронила кувшин: слышно, как из него течет молоко. Пушкину сестра еще в детстве подарила басни Лафонтена.

Существенность сливается с мечтаниями в неясных видениях и звуках. Первосоние. Легкий, легкий пух — атмосфераторство.

— Лежат поваренные книги — сколько и в какие кушанья надо класть соли, перца, муки, яиц, томата: Наталье Николаевне хочется доказать, что она хорошая и расчетливая хозяйка, — продолжает рассказывать Наталья. Мы из гостиной перешли в столовую. — Только что в столовой помянули ватрушками с воткнутыми в них лавровыми листьями дядю Пушкина Василия Львовича с арзамасским прозвищем «ВОТрушка» или «ВОТ я вас»! Это дядя, как вы знаете, привез племянника из Москвы в Лицей. Пушкин нежно с улыбкой любил дядюшку, старосту поэтов-арзамасцев. На Белой даче к обеду ставили кувшин яблочной воды. Ели суп из щавеля и «кружовниковое» варенье. Пушкин жаловался Нащокину: «В Ц. С. оказалась дороговизна. Я здесь… без пирожного…»

После этих слов Наташи мы все улыбнулись. Пушкин из сахара и яблок?

— Возвращаясь с прогулок, — продолжала Наташа, — на даче долго беседовали по вечерам, долго остававшимися белыми, светлыми. Пушкин любил пешие прогулки. Николай Дмитриевич Киселев, приятель Александра Сергеевича по Москве, даже называл Пушкина капитаном пехоты. Однажды, гуляя, Пушкин дошел до Петербурга.

— Сколько было верст до Петербурга? — поинтересовалась Вика.

— Двадцать три.

— Может быть, Пушкина все-таки кто-нибудь подвез? — улыбнулся я. — Александра Россет во фрейлинской карете?

«Своенравная Россети в прихотливой красоте все сердца пленила эти, те, те, те и те, те, те…» — вспомнил я веселый экспромт о фрейлине императрицы Александре Осиповне Россет, жившей в Ц. С. в то же время, что и Пушкин. Женщине изящной, красивой, литературно образованной, дружбой с которой очень дорожил Пушкин. Экспромт он написал мелком на зеленом сукне. Кстати, свидетелем этой записи был Н. Д. Киселев.

— Однажды Пушкина действительно подвезли, — улыбнулась в ответ Наташа. — Дворцовые ламповщики. Они должны были доставить в Петербург на починку подсвечники и лампы. Пушкин встретился с ними в дворцовом парке, разговорился и так, за беседой, оказался в Петербурге.

Мы прошли гостиную, столовую, комнату Натальи Николаевны, где она или занималась вышиванием, или переписывала некоторые рукописи мужа. На столе стояла маленькая, с ситцевым рисунком, фарфоровая чернильница с крышечкой. Крышечка была поднята: чернильница ждала Наталью Николаевну, чтобы она присела к ней в домашнем льняном платье. Такие девичьи льняные платья Наталья Николаевна носила дома в Полотняном Заводе и по утрам в Царском Селе на даче, где были парусно хлопающие занавески и неожиданные клавиши половиц. Прочитали теперь кажущийся забавным документ, как вести себя при холере, в частности натощак не выходить из дому, пить сбитень, а ерофеич не пить. На государя надеяться, но самим не плошать.

— Поднимемся в кабинет к Александру Сергеевичу, — сказала нынешняя хозяйка дачи, и мы вслед за ней поднимаемся по узкой деревянной, чуть закругляющейся лестнице на «верхнюю палубу». Наташа поднимается изящно, красиво, слегка придерживая длинное бело-голубое платье.

Своенравная Россети часто приходила к Пушкину именно поутру. И Пушкин ценил ее приходы, а Наталья Николаевна завидовала Россет, ее уму и желанию Пушкина беседовать с ней.

— Наговорившись с ним, — вспоминала позже Александра Осиповна, — я спрашивала его: что же мы теперь будем делать?

— А вот что! Не возьмете ли вы меня прокатиться в придворных дрогах?

— Поедемте.

И ехали. Пушкин впереди на перекладине верхом.

И мне подумалось, что сейчас хозяйка дачи была уже не Натальей из печальной песни о поэте и его жене, а своенравной Александрой Россети.

Вокруг бело-голубой Натальи все это легко придумывалось, потому что она была заряжена этим домом, его жизнью, его людьми, его вечно живыми и как-то обновляющимися для нас событиями.

С каждым годом события, связанные с Пушкиным, по всеобщему впечатлению, приобретают все больший размах, большую силу и большую в них необходимость. Не возрастающее любопытство или даже любознательность — возрастающее желание чистого и неизменчивого.

Адам Мицкевич сказал:

— Пуля, поразившая Пушкина, нанесла интеллектуальной России ужасный удар… Ни одной стране не дано, чтобы в ней больше, нежели один раз, мог появиться человек, сочетающий в себе столь выдающиеся и столь разнообразные способности.

Кабинет Пушкина. Его описывала Россет в воспоминаниях — большой круглый стол перед диваном. На столе — бумаги и тетради, простая чернильница и перья.

Все так и было.

Большой круглый стол перед диваном, простая чернильница, перья. Бумаги, тетради. Россет еще добавляла: тетради часто несшитые. Между прочим, Пушкин в то время мог уже писать не гусиным пером, а металлическим, потому что металлические перья начали появляться в Европе с 1830 года. Имеются коллекционеры, располагающие этими негусиными перьями времен гусиных перьев. Например, Владимир Телешов, который недавно демонстрировал уникальную коллекцию на выставке в Политехническом музее. Эту коллекцию, насчитывающую 2000 перьев, начал собирать более 100 лет назад писатель Николай Дмитриевич Телешов. Перья даже «выпускались, как марки, в честь выдающихся лиц и событий».

Здесь, на даче, Пушкин любил писать карандашом; часто лежал днем на диване в халате с открытой грудью.

— Ну, уж, извините, жара стоит африканская, а у нас там, в Африке, ходят в таких костюмах. — Это он гусару графу А. В. Васильеву, будущему товарищу Лермонтова по лейб-гвардии. И лежал, сочиняя свои забавные сказки, и одну из них о царе Салтане, и написанные листы опускал тут же на пол.

На полу, на ковре, на диване в кабинете Пушкина — стопки книг и бумаг. На отдельном столике — синий графин, у которого своя история. Расскажет ее нам Наталья. Четыре окна, ничем не прикрытых. Дверь на балкон. Комната купается, плавает в солнце, отдана солнцу как жертва. В ней постоянно пылающе светло.

— В этой простой комнате без гардин, — сообщает Россет, — была невыносимая жара, но он это любил… Тут он писал, ходил по комнате, пил воду, болтал с нами, выходил на балкон и привирал всякую чепуху насчет своей соседки графини Ламберт.

И соседка побаивалась его: того и гляди опять выскочит на балкон и к прежней чепухе в ее адрес присовокупит новую, что-нибудь невероятное. Графиня даже занавешивала окна в своем доме. Но потом Пушкин нанес графине визит, и она перестала его бояться.

Пушкин соревновался с Жуковским — кто и какую и про кого сочинит лучше чепуху, галиматью. Свидетелем этого бывал Гоголь:

— Все лето я прожил в Павловске и в Царском Селе. Почти каждый вечер собирались мы: Жуковский, Пушкин и я.

Ликовал в Пушкине, куролесил царскосельский африканец. И как бывало часто: «Болталось, смеялось, вралось и говорилось умно».

…Окна и дверь на балкон открыты. Жарко. Видна зеленая летняя дорога, по которой ходят рейсовые автобусы к Лицею и по которой и Пушкин ходил к Лицею. Здесь, незадолго перед выпуском, у Пушкина произошла забавная встреча с Александром I, который спросил:

— Кто в Лицее первый?

Пушкин весело ответил:

— У нас нет, Ваше императорское величество, первых — все вторые.

А лицейская дуэль… Пресмешная… Когда пистолеты были заряжены клюквой.

Прекрасная чепуха. Милая галиматья. Здесь он влюбился и, томясь обманом пылких снов, везде искал ее следов. Это была Катенька Бакунина, старшая сестра лицейского друга. Потом присутствовал на ее счастливой свадьбе.

Милая, милая детская галиматья.

Но особенно Пушкин замирал перед двустворчатой — по краям фонари — с полукруглой фрамугой стеклянной дверью парадного лицейского крыльца. Тихонько касался ладонью медных шишечек перил, горячих от солнца. По очереди, всех четырех. Для чего надо было взойти на крыльцо и спуститься с него по другую сторону.

И он всходил, спускался и уходил. И, казалось, слышал вдогонку удар лицейского колокола. Нет уже в живых Дельвига, Николая Корсакова, умершего в Италии и сочинившего надпись для собственного надгробия: «…грустно умереть далеко от друзей». Далеко от друзей, в ссылке, Пущин, Кюхля — лицейской жизни братья. Разорван верный круг.

Он уходил, а в руке, в ладони, было зажато солнечное лицейское тепло.

Сейчас, в наши дни, на царскосельской даче, в память о Дельвиге, на столе Пушкина стоит бронзовый пресс-грифон — им прижаты листы пушкинской рукописи.

Писатель и ученый Юрий Тынянов, когда писал своего юношу Пушкина, часто стоял у окна его лицейской комнаты, чтобы представить себе, что мог видеть в окно Пушкин. Об этом нам рассказала директор музея-лицея Светлана Васильевна Павлова. А когда в 1943 году Тынянов умер, панихида была в Москве на Тверском бульваре, в здании Литературного института, в нескольких сотнях метров от Пушкина… от памятника Пушкину.

Часто Александр Сергеевич бывал у любимца Лебедя: Лебедь — это фонтан в самом начале Екатерининского парка, совсем недалеко от Лицея. В синем графине у Пушкина была вода из лебединого источника: считал ее живым соединеньем с прошлым, памятной книгой, жалованной в юность грамотой, уединенным волненьем. «Глядь — поверх текучих вод лебедь белая плывет… Знай, близка судьба твоя, ведь царевна эта — я».

Так же он любил ключевой источник, где на огромном камне была установлена статуя Пьеретты, девушки с разбитым кувшином, из которого вытекает родниковая вода. Книги Лафонтена, подаренные Пушкину сестрой Ольгой Сергеевной, хранятся сейчас вместе с пушкинской библиотекой в Ленинграде, в Пушкинском Доме Академии наук. О синем графине и о белой лебеди подробно рассказала бело-голубая Наталья. На даче сестра Пушкина впервые встретилась с Натальей Николаевной, познакомилась с ней.

— Совершая прогулки к Лебедю, Пушкин надевал мягкую белую фетровую шляпу. Он такой на портрете. Взгляните. И вспомните «Евгения Онегина»: «В те дни в таинственных долинах, весной, при кликах лебединых, близ вод, сиявших в тишине, являться муза стала мне».

Удивительно из наших дней был Пушкин на портрете в фетровой царскосельской шляпе, удивительно был нашим современником.

Превращения… Метаморфозы…

— На Белой даче Александр Сергеевич сочиняет сказки, когда не занят галиматьей, купанием, гулянием, рисованием виньеток и арабских головок на клочках бумаги, катанием в экипажах. Ну, а главное, над чем работает здесь, — письмо Онегина к Татьяне. В этом романе вся жизнь, вся душа, вся любовь его. Пушкин работает у себя наверху часто поздними ночами. Льется широкий свет из пылающей лампы. Пушкин один — никто и ничто его не отвлекает. В эти ночи он вслушивается в онегинский стих, который уносит его на берега Невы, туда, куда предстояло ехать на жительство и ему с Натальей Николаевной. «Я знаю: век уж мой измерен; но чтоб продлилась жизнь моя, я утром должен быть уверен, что с вами днем увижусь я…» «Дверь отворил он. Что ж его с такою силой поражает? Княгиня перед ним, одна, сидит, не убрана, бледна…»

Наталья замолкла. Она сейчас была в Петербурге ясным утром и держала в руках письмо Онегина и читала его, опершись на руку щекой. Одна, не убрана, бледна. Сейчас она была княгиней Татьяной. Эта девушка в моем сознании так странно и так стремительно перевоплощалась, и я не знаю, чем бы я мог это объяснить. Очевидно, прежде всего своим настроением в этот, схваченный и унесенный солнцем царскосельский день.

— Теперь вы куда пойдете? — спросила нас Наталья.

— К Лебедю, — ответил я. — В синем графине нет воды. Мы принесем. — Я продолжал царскосельское настроение.

— Сходите в Камеронову галерею. Увидите кареты. На одной из них я проехала. Случайно. До Грота. Ее катили в запасник.

— Кареты?

— Да. Выставка придворных карет. Кстати, в Камероновой галерее и жила Россет.

— А везли карету, конечно, гуси-лебеди? — спросил я.

— Местные мальчишки.

Мы с Викой покинули Белую дачу, чтобы сходить к царевне Лебеди. Может быть, взглянем и на «придворные дроги» и в который раз посетим Лицей; взойдем и спустимся с его крыльца, чтобы тоже унести в руке, в ладони, солнечное лицейское тепло. В кабинете пушкинской дачи, рядом с пресс-грифоном Дельвига, поставили еще стакан с крышечкой, стакан, принадлежавший Данзасу. Из Сибири, со строительства Байкало-Амурской магистрали, была привезена серебряная ложка Вильгельма Кюхельбекера с его монограммой «WK» латинскими буквами. Найдена в Чунском районе Иркутской области бригадиром электриков Н. И. Жиляковым.

Лицейской жизни братья… Они разбили лицейский колокол, который звонил им все шесть лет ученья. Именно из его осколков заказали «чугунные кольца», чтобы лицейский колокол всегда был бы с ними, с каждым из них и со всеми вместе.

А что осталось у нас от нашей юности, чтобы с каждым и со всеми вместе? Прежде всего война, которая всегда с нами. И навсегда. Хотим мы этого или не хотим. Ее звук, цвет, запах, ее привкус на губах, ее образ в душе. Ее неистребимость. Мучительность. Сны, которые она постоянно посылает. И снова, и снова убивает. Нас.

1836 год

В ПЕТЕРБУРГЕ

Я прошел сквозь широко раскрытые ворота во двор дома № 1 в бывшем Мошковом переулке (ныне Запорожском). За Невой видна Петропавловская крепость, зимний шпиль крепости уходит в зимнее, переполненное снегом небо.

Я присел не скамейку, сбросив с ее края снег. Меня окутала тишина. Молчала набережная, Мошков переулок, переполненное снегом небо. Где-то здесь во флигеле, «у тещи на чердаке», собирались у Владимира Федоровича Одоевского друзья. Курили трубки, беседовали о музыке, о литературе, о развитии философии, о великих деяниях, когда жизнь одного человека может послужить вопросом или ответом на жизнь другого. И прежде всего всех беспокоили, волновали «русские мысли, русские раздумья, русские идеи». Беспокоила, волновала Россия.

Дом казался пустым, хотя в нем разместился детский сад. Наверное, это потому, что было воскресенье. Пустовали детские качели, забавные детские избушки по углам двора. Нигде. Никого.

И время заговорило — будто донесся звон старинных часов Петропавловского собора тех времен. Я увидел и услышал то, что здесь могло бы быть в последний день 1835 года. Могло бы быть… Сохранился рисунок — гости за новогодним столом. Все сейчас виделось и прочитывалось мною. Я выбыл из современности, я — часть старинного новогоднего рисунка, участник происходящих событий. Распечатываю голоса и образы.

Голос Пушкина:

— Ваше сиятельство, я черт знает как изленился!

Обращение «сиятельство» адресовано князю Владимиру Одоевскому. Еще Пушкин говорил ему «батюшка», хотя Одоевский младше его пятью годами.

У Владимира Федоровича в кабинете, который друзья называли «львиной пещерой», в доме «у тещи на чердаке», собрались: «редко добрый человек» Василий Андреевич Жуковский; Николай Иванович Кривцов, герой Отечественной войны, участник сражений под Смоленском и Бородином, где был ранен пулей навылет, а в битве при Кульме ядро оторвало ему ногу; издатель и публицист Иван Киреевский, выпускавший журнал «Европеец», который на третьем номере был закрыт цензурой; «неизвестный сочинитель всем известных эпиграмм» Сергей Соболевский — давний московский «благоприятель» Пушкина; приехал и Михаил Глинка.

Глинка сбросил сюртук и подсел к клавесину. Клавесин Одоевский держал в кабинете. Кабинет был и лабораторией: на готического вида полках различной формы химическая посуда, по углам комнаты скелеты (вот почему «львиная пещера»), — и библиотекой: книги в старинных пергаментных переплетах, с ярлычками на задниках буквально все заваливали. Был и музыкальной комнатой. Позже, в квартире на Английской набережной — уже не «у тещи на чердаке», — установит настоящий орган. Назовет его в честь Себастьяна Баха — «Себастианон». Жуковский предложит: для тех, кто играет на органе хорошо, он будет — «Себастианон», а для тех, кто плохо, — «Савоська». И первым сядет за уникальный на весь Петербург инструмент Михаил Глинка.

Сквозь неплотно сдвинутые пунцовые шторы был виден приглохший Петербург — нерасчищенный, неразметенный, с сильным запахом осевшего печного и самоварного дыма, город сделался извилист от снежных троп и ухабов. Экипажи из-за снега стали терпеть «великую остановку». Петербург по-деревенски обрусел, утратил линейность, стрельчатость.

В кабинете на столе — пуншевая чаша с крепким ромовым пуншем, которым запивали дым трубок; вазы с султанскими финиками, «сухими конфетами», печеньем и тарелка с сыром. В отношении сыра друзьям Пушкина помнился случай, рассказанный самим поэтом, что, когда его из Михайловской ссылки вызвал в Москву Николай I, няня, подозревая недоброе, бросилась уничтожать все, что казалось ей опасным, и, между прочим, истребила «сыр проклятый»…

Освещали комнату масляные лампы — карсели.

— Ну, хорошо, — сказал Одоевский Пушкину. — А писать стихи вы не изленились, Ваше Поэтическое Высокопревосходительство?

Так Пушкина называл в молодости Дельвиг.

— Стихи? — И, повернувшись к Николаю Кривцову, Пушкин начал говорить: — У русского царя в чертогах есть палата: она не золотом, не бархатом богата… Тут нет ни сельских нимф… ни плясок, ни охот, — а все плащи, да шпаги… Толпою тесною художник поместил, сюда начальников народных наших сил, покрытых славою чудесного похода и вечной памятью двенадцатого года. — Пушкин не читал стихотворение, а пересказывал его, точно беседовал. — Нередко медленно меж ими я брожу и на знакомые их образы гляжу…

Военная палата (Галерея) 1812 года, которую Пушкин часто посещал в Зимнем дворце. В то время Пушкин жил на Гагаринской набережной, недалеко от дворца: надо было перейти Прачечный мост через Фонтанку, пройти мимо Летнего сада, а там — и Зимний дворец. Военная палата.

Судьба свела Пушкина с живописцем Доу, который создавал Галерею. Встреча произошла на одном из первых, курсировавших из Петербурга в Кронштадт пароходах, называвшихся поначалу пироскафами. Доу плыл на пироскафе до Кронштадта, чтобы затем пересесть на парусник и отправиться дальше, на родину, в Англию. Пушкин совершал на пироскафе прогулку. Здесь Доу сделал карандашный портрет Пушкина.

— Александр! Проклятие! Ты как надо изленился! — воскликнул Кривцов в своей резкой манере боевого офицера. — Прочти еще, Саша!

Пушкин с весны работал над этим стихотворением.

Масляные лампы приятно разбавляли темноту «львиной пещеры». Около кафельной печи невозмутимо, в позе сфинкса, возлежал черный кот Kater Murr, философ и главный компаньон хозяина.

Хозяин кабинета носил восточный колпак и длинный, почти до пят, сюртук. Астролог? Алхимик? Владимир Федорович Одоевский (Рюрик, а не какой-то князь-мазурик, как шутил Соболевский) был подлинным ученым, «братом всякого человека» и постоянно имел «чистое, честное, незазорное имя». И это он, Владимир Одоевский, подарит Лермонтову при последнем отъезде поэта на Кавказ записную книжку с надписью: «Поэту Лермонтову дается сия моя старая и любимая книга с тем, чтобы он возвратил мне ее сам, и всю исписанную». Будет потом у Одоевского в архиве храниться автограф стихотворения «Смерть поэта», но без последних 16 строк. Жене Одоевского Лермонтов подарит «Героя нашего времени» с дружеской надписью.

Кюхельбекер, находясь в ссылке, написал Одоевскому: «Тебе и Грибоедов, и Пушкин, и я завещали все наше лучшее; ты перед потомством и отечеством представитель нашего времени, нашего бескорыстного стремления к художественной красоте и к истине безусловной. Будь счастливее нас».

Пушкин продолжал пересказ стихотворения:

— Из них уж многих нет; другие, коих лики еще так молоды на ярком полотне, уже состарились и никнут в тишине… — Пушкин лицеистом видел и провожал на битву гренадеров, которые с ранцами за плечами, с четырнадцатифунтовыми ружьями в руках, в мундирах с золотыми галунами и алыми отворотами шли по старому почтовому тракту мимо Лицея на Москву.

В столетие со дня смерти Пушкина в 1937 году в Галерее 1812 года его стихотворные строки будут высечены на белом мраморе.

— Кровавый бой… и с падшими разлука! — Жуковский в числе ополченцев тоже сражался на Бородинском поле. — Семеновский ручей в утреннем тумане… Курганная высота, осенние березы. Неубранный хлеб. Горестная комиссия…

— А подвиг генерала Раевского, — напомнил Кривцов.

Генерал Николай Николаевич Раевский взял с собой в армию детей — Николая и Александра. В момент решительной атаки шел на вражескую батарею во главе колонны Смоленского полка и вел за руку десятилетнего сына Николая. Старший, семнадцатилетний Александр, нес знамя перед войсками.

— Почтим честью Россию! — Кривцов медленно поднялся, опираясь о край стола. — Помянем погибших.