Помоги проекту - поделись книгой:
— Вполне пушкинской. Ломбард закрыт, и неизвестно, где достать денег.
— Коли можешь, достань. Я на мели, — вспомнил я слова Пушкина к Нащокину. Пушкин писал перед свадьбой.
Мы с Машей Еремеевой смеемся.
— Свадебный стол был накрыт в пушкинских комнатах, — продолжала Маша. — И молодые сидели, может быть, на тех же местах. Не знаю, как у Александра Сергеевича было с винегретом, у нас винегрета хватило на всех.
И мы опять смеемся.
— «По дому тихо кто-то бродит, и в занавеске, как сверчок, пылает Пушкина зрачок», Маша дальше читает студенческую поэму.
— Когда же вы, Маша, делаетесь Натальей Николаевной?
— Когда надеваю придворное платье. «Будь молода, потому что ты молода, и царствуй, потому что ты прекрасна!» Помните? Пушкин — Наталье Николаевне. Надеваю придворные драгоценности. Прическу тоже делаю придворную. Я живу во флигеле, во дворе. Все у меня придворное.
— И выезжаете на бал!
— Придворный. — Маша смеется.
Еще если учесть, что Машиного мужа зовут Александром, а сына Сашей, как и старшего сына Пушкиных…
Поздний час. Луна и ночь. Уснувший город. Студент Михаил Лермонтов в своей комнате в доме на Молчановке. В этот поздний час он учился побеждать страданье, потому что «сердца лучшая струна оборвалась». На полу — разорванные листы черновиков, шершавые от присыпанного песка. Взяв новый чистый лист, он написал: «…ты со мною не умрешь: моя любовь тебя отдаст бессмертной жизни вновь; с моим названьем станут повторять твое…»
Этот лист он не разорвал.
Так и случилось: его даже такая короткая любовь сделала Наталью Федоровну Иванову, ее имя бессмертным, хотя Дева чудная стала впоследствии м-м Обресковой.
У Обресковых появятся дети, и среди них — дочь Наташа. Она выйдет замуж, и у нее родится дочь… Наташа — Наталья Сергеевна Маклакова, с которой и встретился наш современник Ираклий Андроников на Зубовском бульваре в доме № 12, квартира 1. Вход со двора, несколько ступенек и дверь.
И каждая из Наташ из семьи Обресковых будет знать о некогда существовавшей любви поэта к Н. Ф. И. и будет где-то в глубине души сочувствовать Лермонтову.
— Их можно понять, — скажет Вика.
Я с Викой соглашаюсь.
У Натальи Ивановой хранились стихи Лермонтова, письма, пока их не уничтожил Обресков. Хранился экземпляр пьесы «Странный человек», в которой поэт рассказал о себе и о Наташе и специально для нее переписал экземпляр. У пьесы есть предпослание: «Лица, изображенные мною, все взяты с природы, и я желал бы, чтоб они были узнаны, тогда раскаяние, верно, посетит души тех людей…»
«Обрескова Наталия Федоровна. Умерла 20 января 1875 года, на шестьдесят втором году от рождения. Погребена на Ваганьковом кладбище».
На Молчановке, в Кабинете поэта, стоит бюро красного дерева. Некоторые полагают, что бюро из семьи Ивановой-Обресковой. Приобретено было для музея. Может быть, когда-то стояло и в Никольском-Тимонино, где жила Н. Ф. И. и куда «верхом на серой, борзой лошади — и мчался вдоль берега крутого Клязьмы» Мишель Лермонтов.
Считается: Лермонтов не рисовал Наталью Иванову. Исследователь творчества Лермонтова, художник-график Людмила Николаевна Шаталова настаивает: рисовал.
Появляется Людмила Николаевна у нас в квартире в большом бархатном «рембрандтовском» берете, всегда с неподъемной сумкой, нагруженной книгами по Лермонтову, записями, эскизами и рисунками к Лермонтову, к его биографии, которую она вот уже семь лет прочитывает, разгадывает, сопоставляя его рисунки и стихи; соединяя их воедино, в УТАЕННЫЙ — как Людмила Николаевна называет — ДНЕВНИК. Вот одна из ее догадок.
Первое изображение клязьминской Наташи Людмила Николаевна обнаружила на рукописи драмы «Люди и страсти». В посвящении были какие-то инициалы. Позже Лермонтов их густо зачеркнул. На том же листе находился рисунок портрет девушки. Шаталова сравнила портрет Ивановой (Бинемана) с этим, лермонтовским. Убедилась — Наталья Иванова.
— Она на меня смотрела из глубины столетия!
Я держу на коленях альбом рисунков Лермонтова. Внимательно, как просила Людмила Николаевна, гляжу в луну на рисунок «Молодая женщина и старуха». Передаю лупу Вике.
— Наталья Иванова и Лермонтов. Себя он изобразил старухой. Он любил мистификации, — комментирует Людмила Николаевна. — И вы не все увидели — рисунок подписан лично поэтом.
Вновь лупа направлена на рисунок. С помощью Людмилы Николаевны мы прочитываем на одежде старухи внизу на накидке крупную и довольно четкую цифру «1830» и монограммы, запрятанные в штрихи, «МЛ» и «ИНФ». «МЛ» — в складках чепца старухи, «ИНФ» — между старухой и изображением девушки. Потом мы переходим к рисункам Пушкина, к так называемой «Арзрумской тетради». В своих работах по Пушкину Шаталова доказывает, что Пушкин изображал Наталью Николаевну в набросках в Болдине в 1830 году, как, например, к повести «Барышня-крестьянка». Иногда тоже помечал тайными вензелями.
Мы вновь при лупе. Людмила Николаевна поворачивает рисунок, и вот он, тайный вензель «НГ». Смотрим на фигуру девушки.
— Это не воображаемый образ «Барышни-крестьянки», а милый ему образ невесты, — говорит Людмила Николаевна. — К этому выводу я пришла, сравнивая страницу «Арзрумской тетради» с другими рисунками поэта. Здесь же еще изящный профиль Натальи Николаевны. И ничего в этом удивительного, — убеждает нас Шаталова. — Разлученный с невестой карантинными кордонами из-за эпидемии холеры, поэт чертит любимый изящный профиль. Это легко доказать, сравнив его с графическим рисунком, сделанным Натальей Фризенгоф в Михайловском, увы, уже вдовы поэта.
Мы с Викой молчим. Людмила Николаевна Шаталова — она кто? Александра Филипповна, гадальщица с Пяти углов?! И наша лупа, под влиянием Шаталовой, — магический шар-око — тоже с магических Пяти углов? Или все это просто сказка. И очень хорошо. Ведь эта книга одна большая сказка, грустная и радостная.
Подсчитано — Пушкин нарисовал Наталью Гончарову не менее четырнадцати раз, но Людмила Николаевна продолжает сейчас увеличивать эту цепочку. Лермонтов нарисовал Наталью Иванову примерно столько же раз — в этом тоже убеждает нас художник-исследователь Людмила Николаевна Шаталова.
Имя Наталья латинское, означает «природная». Существует и другое толкование: имя от того же корня, что и «натан» — утешение. Наталья Гончарова и Наталья Иванова были утешением? Или они обе в чем-то виноваты? Или ни одна и ни в чем не виновата?
Каждая прошла потом через страдания, и каждая никого не обманула.
Затевается бал в Москве у известного танцмейстера Петра Иогеля в доме Кологривовых на Тверском бульваре, где Пушкин зимой встретил свою Наталью. Ей шестнадцать лет, она впервые надела длинное платье и выехала в свет. На голове — тонкий золотой ободок — бандо. А это строки Лермонтова: «Кипел, сиял уж в полном блеске бал… гремели шпоры…» Барышни, как «бледный цвет подснежный», в вальсовых платьях дымковых с лентами, в тонкой руке веер: сложенное крыло птицы в ожидании полета.
Дом Кологривовых с аттиком и лепными венками над окнами, подъезд убран красным праздничным сукном. И Александр Пушкин — по собственному выражению — смесь обезьяны с тигром — радостный идет в широком черном фраке по морозному Тверскому бульвару, самому московскому в Москве.
— Мороз, и снегу более теперь, нежели когда-либо, …я поэта Пушкина видел на бульваре в одном фраке; но правда и то, что пылкое воображение стоит шубы. — Это московский почт-директор Александр Булгаков.
Пушкин идет и хохочет, еще бы — умора: отец Анны Керн убедил маленьких детей, что Пушкин сделан из сахара и яблок и что его можно съесть.
Умора!
Пушкин будет писать это слово в письмах к Наталье Николаевне. Друзьям было уже известно, что его Таша любит объедаться вареньем и непрестанно угощает им Пушкина. Кончился тверской ловелас с «чертовски черными бакенбардами».
— Умора! — Вика стоит у нашего окна и смотрит на Тверской бульвар.
— Умора! — соглашаюсь я.
Идет и Михаил Лермонтов — тоже радостный и тоже с пылким воображением, готовый слепить из снега что-нибудь самое презабавное здесь же, на Тверском бульваре.
— Мишель был мастер делать из талого снегу человеческие фигуры в колоссальном виде. — Это Аким Шан-Гирей, троюродный брат Лермонтова.
…Пушкин и Лермонтов. Они молоды. Натальи в них влюблены. И никто из них не будет убит.
Сверчок и Маёшка.
У Пушкина не погаснет венчальная свеча, не упадет обручальное кольцо. А у Лермонтова счастливо упадет монета, которую он имел привычку подкидывать, проверять свое счастье.
Я впрягу лошадей в хрустящую от мороза карету и свезу Наташ на вальсовый полет, туда, где сиянье, музыка, цветы и кровь кипит от душной тесноты.
— Ты слышишь, как едет счастливая карета? — спрашиваю я Вику.
— Ты вывезешь их в бусах? — улыбается Вика.
— Я вывезу их в голкондских алмазах, — вполне серьезно отвечаю я.
И стоит в наши дни на Тверском бульваре живой свидетель всему этому — простой черешчатый дуб. Пойдите по Тверскому бульвару в сторону площади Пушкина — справа, недалеко от того места, где раньше находился дом Кологривовых (дом № 22), вы увидите дуб и табличку при нем: «Дуб черешчатый. Возраст 200 лет».
ПЕРВОСОНИЕ
Дача солнечно выплывает из глубины царскосельских парков и садов, загустевших от зелени прудов и озер, некошеных трав и заросших дубовых аллей, проложенных когда-то для конных, для пеших и для экипажей. Выплывает из знаменитого здания Лицея, просвеченного большой центральной аркой посредине и двумя по краям, из пышно-бирюзового Екатерининского и густо-желтого Александровского дворцов, павильонов Эрмитажа, Грота, Большого и Малого капризов, фонтана «Девушка с кувшином», статуй Галатеи и Амфитриты, Чесменской колонны и таинственно-средневековой, специально средневеково полуразрушенной башни Шанель — легкая, деревянная, колеблемая солнечным течением, точно яхта, наставив на передний план застекленный балкон на втором этаже, свою верхнюю палубу. Бывший дом вдовы придворного камердинера Китаева, у которой Пушкин летом 1831 года поселился с женой.
— Я никогда не хлопотал о счастии: я мог обойтиться без него. Теперь мне нужно его на двоих…
«Музей-дача А. С. Пушкина» на углу улицы Васенко и Пушкинской, в городе Пушкине, где на здании железнодорожного вокзала помещены барельефы Карамзина, Жуковского, Державина, Дельвига, Чаадаева, Кюхельбекера. Вы приехали в город Пушкин и сразу же встречаетесь с друзьями Пушкина. Они будут сопровождать вас от самого вокзала и будут с вами все то время, которое вы проведете в городе великих царскоселов, где души их свободно разливались, с волненьем гордых, юных дум, в городе, про который Пушкин сказал: «царскосельские хранительные сени».
До шестнадцати лет прожила в Царском Селе Анна Ахматова. Училась в гимназии:
— Мои первые воспоминания царскосельские: зеленое, сырое великолепие парков, выгон, куда меня водила няня, ипподром… старый вокзал..
В двадцать два года Анна Ахматова напишет:
Входим с Викой в музей-дачу. Влажный из рогожки коврик. Вытираем ноги. Первое помещение — тамбур. Поднимаемся по деревянным ступенькам, тоже влажным, — их только что мыли, на них остались тонкие просыхающие зеркальца воды. Пахнет душицей.
— Вы к нам? — спрашивает уборщица в синем рабочем фартуке. В руках у нее мокрая щетка. Рядом стоит пластмассовое ведро; в нем, в воде, плавает душица: еще один, совсем маленький, царскосельский пруд.
— Мы к вам, если можно. Или мы пришли слишком рано? — говорит Вика. — И вы еще не принимаете?
— Ничего. Обождите. Я узнаю.
Уборщица ставит к стене щетку, отодвигает в угол ведро. Уходит, скрывается в конце коридора. В раскрытые окна видно, как прошел рейсовый автобус. Его маршрут: вокзал — Лицей.
Нам с Викой кажется, что все в городе прежде всего подчинено Лицею, учебному заведению, которое самим своим названием поражало публику в России. Происходило оно от названия школы искусств в древних Афинах, где учился Аристотель. 19 октября — дата открытия Лицея, когда на карнизах здания пылали плошки, а на балконе был установлен иллюминированный щит с вензелем. Нам скажет хранитель музея-лицея Светлана Васильевна Павлова, что Лицей ежегодно посещает четверть миллиона человек. А 19 октября ежегодно музей-лицей как бы вновь превращается в Лицей: приезжает, приходит молодежь, студенты. В бархатных костюмах бегают мальчики из хора ленинградской капеллы. Бегают по классным комнатам, длинной, окрашенной под розовый мрамор лестнице, «шинельной» и вестибюлю, оглашая их юностью и волнением: мальчики готовятся к торжественному выступлению в зале.
«Была пора: наш праздник молодой…»
А у памятника юноше Пушкину в лицейском саду уже началось торжественное выступление школьников из школы-интерната города Пушкина.
«В те дни, когда в садах Лицея я безмятежно расцветал…»
И они безмятежно расцветают в тех же садах и парках. И стоит для всех сюда приходящих сложенное из путиловского камня, обнесенное перилами с медными шишечками лицейское парадное крыльцо, которое, как и прежде, «В ясные дни… почти всегда освещено солнцем».
Видели мы и пригласительные билеты на 19 октября за многие годы. Светлана Васильевна их собирает. Каждый билет маленькое произведение графики. На одном из билетов здание Лицея, просвеченное большой центральной аркой посредине и двумя по краям, — рисунок Пушкина.
Светлана Васильевна сказала, что пришлет нам пригласительный билет на 19 октября.
Она прислала. На билете — юноша Пушкин, в легкой летней рубашке, сидит на траве, закусил кончик гусиного пера, задумался: рисунок Нади Рушевой.
Мы же оставили Светлане Васильевне нашу газетную публикацию о старшем и младшем поэтах, на которой написали свой домашний адрес. Это уже все потом, на исходе дня, когда мы после дачи побывали в Лицее и постояли на его освещенном солнцем крыльце.
Вернулась уборщица.
— К вам выйдет научный сотрудник.
Отворяется дверь (именно отворяется) сбоку коридора, и на пороге в длинном белом с голубым платье, волосы тоже длинные, лежат на груди свободной, нетугой косой, в руке белый футляр для очков, предстала (именно предстала) молодая хозяйка дома.
Как вы думаете ее звали? Натальей…
Ни я, ни Вика не удивились — все вело к нечто подобному, настолько дача казалась плывущей в том солнечном времени, освещенном теми далями, теми событиями.
— Доброе утро.
— Здравствуйте.
Я хотел извиниться за столь раннее появление, но Наталья движением руки пригласила нас следовать за собой.
Ленинградка Алла Дмитриевна Загребина поразила меня рассказом о том, как в Неву летом вошел парусник под алыми парусами. Алые паруса для детей и взрослых, для всех.
Для меня сейчас Белая дача — царскосельский парусник, который вошел для детей и взрослых в город Пушкин, бросил якоря и встал у зеленых дубов.
Наталья ведет нас внутрь дачи утренней молодой походкой. Длинный подол приоткрывает белые на каблуках туфли. Влажное царскосельское утро в этой девушке, в этой даче, в нас самих. Влажное, сверкающее, зеркальное.
Начинает рассказ о Пушкине и Наталье Пушкиной нынешняя царскосельская Наталья совершенно необычно.
— Как и у юной царевны Психеи были две сестры, так и у Натальи Николаевны Пушкиной были две сестры. И как у царевны Психеи был божественный муж, так и у Натальи Николаевны был божественный муж. И как царевна Психея потрясала множество местных граждан и множество иноземцев недосягаемой лазурной красотой, так и Наталья Николаевна потрясала. Под смертными чертами девы люди чтили величие богини. О двух старших сестрах, об их умеренной красоте, никакой молвы не распространялось. И как царевне Психее следовало бы жить независимо от сестер, остерегаться их, так и Наталье Николаевне следовало бы не брать в дом своих сестер. Как у Психеи родилась дочь, так и у Натальи Николаевны родилась дочь…
Действительно, все совпадает, подумал я в удивлении. И ведь графиня Дарья тоже называла ее Психеей. Песнь о поэте и его жене. О чудесном суженом и о царевне, соперничающей красотой с самой Афродитой. И у Марины Цветаевой есть стихи, так, кажется, и называются «Психея», где Пушкин провожает свою Психею на бал: палевый халат — и платья бального пустая пена.
Мое внимание сразу было полностью приковано к нашей провожатой и к ее рассказу.
— И как у Психеи из пылающей лампы неосторожно на плечо Амура упала капля горячего масла, когда Психея ночью смотрела на своего мужа, так и у Натальи Николаевны Пушкиной упала капля горячего масла, неосторожная, обжигающая. Эх ты, дерзкая лампа, ты обожгла бога. Это я вам пересказываю Апулея — пятую книгу его «Метаморфоз».
Да. Верно. Пятая книга, кажется.
— У Натальи Николаевны Пушкиной все случилось позже. Вы знаете когда. Значительно позже. А сейчас, после короткой арбатской жизни, в чем-то провинциальной, ей предстояло появиться во всем блеске на берегах роскошной царственной Невы. Психея нежнейшая! Пожалей себя, пожалей нас и святою воздержанностью спаси дом, мужа, самое себя от несчастья нависшей гибели. Это все Апулей. И пока, до поры до времени, Пушкин привез жену в лучшее, что он имел, — в свою юность, в свои хранительные сени, в свое п е р в о с о н и е.
Слово «первосоние» наша провожатая выделила.
Слово покачивает вас, как на тихих волнах. На юге Пушкин часто стоял на берегу Черного моря и высчитывал, ждал девятую волну. Иногда он вынужден был, после девятой волны, бежать и переодеваться. Первосоние — не девятая волна жизни, а это когда существенность, уступая мечтаниям, сливается с ними в неясных видениях.
Так определил сам Пушкин придуманное им слово. Ваше А т м о с ф е р а т о р с т в о — слово придумал Лермонтов: так он называл воспитанницу своей бабушки Софью Бахметеву, которая была «легкой, легкой как пух!». При этом дул на пушинку, говоря:
Поделиться книгой: