Помоги проекту - поделись книгой:
— В Острове, проездом ночью, взял три бутылки Клико и к утру следующего дня уже приближался к желаемой цели.
А желаемая цель — Михайловское, Пушкин. В Михайловском друзья праздновали свидание — пили шампанское Клико за Русь, за Лицей, за отсутствующих друзей. На прощание, уже за полночь, грустно чокнулись стаканами, как будто чувствовали, что последний раз вместе и пьют на вечную разлуку. Так и случилось! Остановится на Тверском бульваре счастливая карета, не доедет она до счастливой цели… Никто в ней не доедет.
Может быть, Александр Сергеевич пил шампанское Клико и в новогоднюю ночь у Владимира Одоевского, и при рождении детей, и на именинах Натальи Николаевны.
— Будь молода, потому что ты молода и царствуй, потому что ты прекрасна.
Пил шампанское и в ресторане Дюме с «холостою шайкою», и в ресторане «Талона».
— Шипи, шампанское, в стекле.
И оно празднично шипело. Пушкин любил праздники. Но кабаки никогда не любил и считал их злом, печальным и опасным безрассудством. У «Талона» мы с Викой были. В бывшем ресторане «Талон», конечно, где теперь кафе и кинотеатр «Баррикада». В этом доме.
Квартал Невского проспекта между улицей Герцена и р. Мойкой занят большим домом № 15, в котором размещается кинотеатр «Баррикада». Это один из самых старых домов проспекта. Был построен в 1768—1771 гг. В нем проживал Н. И. Греч, у которого летом 1825 г. гостил поэт-декабрист В. К. Кюхельбекер. Здесь же был ресторан «Талон», который часто посещал А. С. Пушкин.
Пил Клико и Лермонтов: и с друзьями царскосельскими гусарами, и в «Красном кабачке» на петергофской дороге. Может быть — в новогоднюю 1836 года ночь, в Тарханах. И в боевых кавказских отрядах «в кругу армейских товарищей», и на молодежном бале в Пятигорске, и, может быть, на самом последнем в жизни пикнике, уже всего за несколько часов до гибели, до нацеленного в грудь крупнокалиберного пистолета.
Сотрудникам музея Лермонтова в Пятигорске удалось разыскать здание, в котором находилась загородная гостиница с рестораном («Шотландка»), из которой Лермонтов направился на дуэль. Когда подняли позднейшие настилы полов, обнаружили кованые гвозди, что и послужило одним из доказательств возраста постройки, соответствующей лермонтовскому периоду.
Пушкин предпочитал последний лепт (лепт — грош) отдать за шампанское, чем за императора. И Лермонтов шутил еще в юности:
— Я люблю очень дно доставать на пирах в чаще!
Тоже предпочитал последний лепт отдать за чашу с вином, чем за императора.
Так что же оно такое — шампанское?
Напиток из лучших сортов винограда, который вначале осветляют порошком из виноградных косточек. Затем добавляют рыбий клей, изготовленный из хрящей красных рыб, — оклеивают. Потом напиток отдыхает, потом его фильтруют, кладут дрожжи, добавляют ликер и «загоняют» по бутылкам, которые предварительно моют щетками из гусиных перьев и ополаскивают в проточной воде. Три года напиток выдерживается. Вновь очищается. Это все — ремюаж и дегоржаж. А потом наступает бракераж — ставят под сильный источник света: напиток должен быть совершенно чистым и светло-соломенной окраски. Или, как говорят мастера шампанского, это солнце, пойманное рукой и погруженное в искристую влагу. Готовые бутылки одеваются, делаются нарядными — фольга, кольеретки, этикетки. И вот только тогда шампанское загрохочет весело, празднично и зашипит в стекле.
Корабли с шампанским мадам Клико из Финского залива поднимались по Неве в Петербург и направлялись к порту, где были фондовая биржа и пакгаузы для хранения прибывающих товаров. Здесь, возможно, и хранилось шампанское мадам Клико. Заключались на него сделки, и оно попадало уже в какой-нибудь торговый склад — «буян». Сейчас в здании фондовой биржи — Центральный военно-морской музей и военно-морская библиотека. В пакгаузах — учреждения Академии наук.
Сувенирная бутылка шампанского «Вдова Клико» стоит у нас рядом с таким же сувенирным гусиным пером из Царскосельского лицея; на гусином пере воспроизведен автограф Пушкина.
Мы откроем шампанское. Только когда? При каком случае? Это и решать случаю.
Разговариваем с виноделом Ларисой Михайловной Валуйко. Сидим в «Массандре», в рабочей комнате Ларисы, совсем недалеко от винотеки.
Лариса недавно вернулась из поездки по Испании. Была и в знаменитом винодельческом городке Хересе-де-ла-Фронтере. Поразила испанцев как винодел. Испанцы не успокаивались, проверяли ее, давали ей различные пробы хереса, и Лариса безошибочно выделяла хорошие сорта.
— Я спросила, какое у них сохраняется самое старое вино? Выяснилось — начала нашего века. На что я, не без гордости, ответила, что у нас есть вино конца позапрошлого столетия, конца восемнадцатого века! Вино времени Франсиско Гойи. И не просто вино, а херес, рожденный в городе Фронтере. Вы бы видели, что с испанцами сделалось!
— Лариса, — говорю я. — А может такое быть, чтобы в «Массандре» нашлась бутылка вина 1799 года? Ты понимаешь, что я имею в виду?
— Понимаю. Сейчас ты спросишь, а нет ли в «Массандре» вина 1814 года? Какого-нибудь «Кучук-Ламбата». Был прежде такой сорт.
— Верно. Спрошу.
— И ты хочешь, чтобы виноделы положили и эти две бутылки рядом — год рождения Пушкина, год рождения Лермонтова. Начало и конец.
— Все верно, — улыбаюсь я. — Кипренский, когда писал портрет Пушкина, поставил свечу, а перед свечой — бокал с вином: Кипренскому нужны были краски, «полные света и трепета».
— Завидую вам, — сказала Лариса. — Завидую и Кипренскому.
— Хочешь?
И Вика протягивает Ларисе руку — что-то сжала, спрятала в кулаке. Разжимает кулак, и перед Ларисой оказывается каштан. Я знаю, что это за каштан, откуда он.
Вика говорит Ларисе:
— Это тебе. Береги.
— Простой каштан, — удивилась Лариса.
— Не остывайте, не отступайте и вы будете так счастливы, что просто чудо! — сказала Вика словами сказочника Евгения Шварца, ничего пока не объясняя Ларисе, — что за каштан? Откуда он? И какой в нем смысл?
Через несколько месяцев мы получили от Ларисы сообщение: бутылка 1814 года обнаружена, 1799-го — нет. Если и есть надежда обнаружить таковую, то надежда единственная: в скалах спрятана коллекция вин, еще в дореволюционные годы. Время от времени молодые сотрудники-виноделы ищут коллекцию. Она, конечно, представляет немалый научный интерес. Если найдут, то вполне возможно, что в коллекции окажется и вино даты рождения Пушкина. Заведует сейчас энотекой молодой специалист Элла Михайловна Мамынина. Мы с Викой были теперь у нее в энотеке: нас проводила Лариса.
Что ж, пусть еще одна легенда, одна сказка займет романтиков, уже молодых искателей кладов. А пока что — дуэльное вино дуэльных лет.
СТЕКЛЯННЫЙ ПЕТЕРБУРГ
В Эрмитаже на втором этаже в бывшем концертном зале (по плану Эрмитажа зал № 190) у первого справа окна с видом на Неву среди предметов орловского сервиза, изготовленного императорским стеклянным заводом, выставлен стакан работы начала XIX века. На нем гравировка, рисунок — Биржевая площадь — теперь площадь имени Пушкина, — и на площади здание фондовой биржи в стиле античного греческого храма, два пакгауза, две монументальные ростральные колонны-маяки. Виден и купол здания таможни (теперь Институт русской литературы — Пушкинский Дом) с высоким флагштоком, на котором во время навигации поднимался флаг. На Неве — парусные корабли, причалившие к пристани, к пакгаузам северному и южному.
Стоит стакан на фоне подлинного пейзажа, открывающегося со второго этажа Эрмитажа — те же ростральные колонны-маяки, в которых восстановлены сигнальные огни, те же пакгаузы, та же биржа наподобие античного греческого храма. Нет только парусных кораблей.
Но если вы в Эрмитаже займете место перед старинным стаканом — он точно приходится в стеклянной витрине на уровне глаз, — то рисунок на стакане, гравировка, накладывается на тот же, но только в современном времени, пейзаж. И пейзаж и гравировка совместятся. И тогда в Неву войдут из Финского залива парусные корабли и появится пушкинский Петербург. Тем более в Эрмитаже выставлены придворные платья мастерской «Госпожи Ольги», зонты, веера, серебряные украшения из ателье «Вигстрема», старинные зеркальца (в них можно на себя взглянуть), мебель начала века, курительные трубки, гобелены. В здании биржи выставлены из бывшей «Модель-каморы» макеты парусных кораблей, пушки, якоря, штурвалы, морские вымпелы, флаги и знамена.
Вика сделала в Эрмитаже, через старинный стакан, снимок пушкинского Петербурга со стеклянными парусными кораблями на Неве. Возможно, среди этих стеклянных кораблей были и корабли «Гебродерс» и «Благия намерения», прибывшие от мадам Клико Понсарден.
— Петербург в стакане, — сказала Вика.
— Магический стакан-око, — уточнил я.
— Может быть, — согласилась Вика.
— И сейчас наступит зима.
— А это что?
— Это поют распев Рахманинова. Потом зазвучит музыка Бортнянского, Чайковского, Рубинштейна.
ПЕВЧЕСКИЙ МОСТ
Когда в Москве, на Кропоткинской улице, в музее Пушкина в день смерти поэта 10 февраля (29 января по старому стилю) в 2 часа 45 минут пополудни объявляется минута молчания, а потом исполняются распев Рахманинова, концерт Бортнянского, «Утро» Чайковского, исполняются и стихи Лермонтова на музыку Рубинштейна. Лермонтова поют Пушкину; стихи младшего поэта звучат в память о старшем.
Хор поет тихо в тихом многолюдном зале; поет издалека в далекое, из настоящего в прошлое, из прошлого в настоящее.
В этот же день, в этот же час и в эти же минуты в Ленинграде, на Мойке, в квартире Пушкина, тоже после минуты молчания, капелла имени Глинки исполняет Рахманинова, Чайковского, Бортнянского.
Передо мной необычная почтовая открытка: «Просим вас прийти 10 февраля в квартиру А. С. Пушкина». Напоминание? Нет. На память. Каждому. Прислала открытку Нина Ивановна Попова. Это было в год нашего с Ниной Ивановной знакомства, хозяйкой квартиры на Мойке.
На открытке, всего лишь в десять строк, напечатан некролог о Пушкине. Написал его питавший к Пушкину «глубокое уважение и душевную любовь» Владимир Федорович Одоевский в полном одиноком отчаянии у себя в кабинете, где еще звучали веселые слова Пушкина: «Я черт знает как изленился!» Князь Владимир Одоевский оставил нам навсегда свои десять поистине сиятельных строк.
Солнце нашей Поэзіи закатилось! Пушкинъ скончался, скончался во цвѣтѣ лѣтъ, въ срединѣ своего великаго поприща!.. Болѣе говорить о семъ не имѣемъ силы, да и не нужно; всякое Русское сердце знаетъ всю цѣну этой невозвратимой потери, и всякое Русское сердце будетъ растерзано. Пушкинъ! нашъ поэтъ! наша радость, наша народная слава!.. Не ужѣли въ самомъ дѣлѣ нѣтъ уже у насъ Пушкина?.. Къ этой мысли нельзя привыкнуть!
Редактор Андрей Александрович Краевский, напечатавший некролог в «Литературных прибавлениях к «Русскому инвалиду», получил строгий выговор от министра народного просвещения графа Уварова:
— Что это за черная рамка вокруг известия о кончине человека не чиновного, не занимавшего никакого положения по государственной службе?.. Разве Пушкин был полководец, военачальник, министр, государственный муж?!..
Он не государственный муж, граф Уваров, — он Солнце!
Вы утверждаете: «Писать стишки (стихи для вас «стишки»!) не значит еще проходить великое поприще». Значит, граф Уваров, значит. И сейчас мы вас упоминаем, министра народного просвещения и даже президента Академии наук и, как вам казалось, государственного мужа, упоминаем только в силу того, что вы чиновно-небрежно назвали дорогое для нас имя. Только, Уваров! Хотя вы «арзамасец» и даже явились бледный и сам не свой в Конюшенную церковь на отпевания Пушкина, но все пушкинские друзья вас уже сторонились.
Ваш современник лицеист Алексей Илличевский писал, что лучи славы Пушкина будут отсвечиваться и в его товарищах. А уже наша современница правнучка поэта Наталья Сергеевна Шепелева добавила, что лучи славы Пушкина осветили не только друзей, но и недругов.
Пушкин умирал, «истаивал».
Летел снег мимо окон его квартиры; мимо его жены, мимо его детей; летел мимо времени. Полицейский врач написал донесение: «Г-н Пушкин при всех пособиях, оказываемых ему Его Превосходительством г-ном лейб-медиком Арендтом, находится в опасности жизни».
Пушкину назначены холодные со льдом примочки, холодительное питье. Холод сейчас облегчает поэту страдания. Одно из пособий, которое могли предложить врачи того времени раненому Пушкину. «В те дни извозчикам говорили: «К Пушкину» — и они уже знали, куда ехать».
Истаивают силы, истаивает сердце, меркнут желания. Затих, молчит огонь в печах. Затихла, молчит подо льдом Мойка. Холод на окнах. Холод за окнами. Холод на Мойке.
Неслышным шагом, легче снега, легче времени вышла на Мойку пушкинская муза: Пушкин простился с ней последней. Никто этого не знал, только он и она. Зима. Лед. Холод. Снег. И одиноко удаляющаяся одинокая пушкинская муза. «И скрылась от меня навек Богиня тихих песнопений…»
Хор поет в Москве на Кропоткинской улице в доме № 12, хор поет в Ленинграде на Мойке в доме № 12. Поет из этой зимы в ту зиму, из этого дня в тот день. Из Москвы в Ленинград, из Ленинграда в Москву. Из дома № 12 в дом № 12. Поет тихо, возвышенно, памятно. Вечно.
Певческий мост… Певческий мост…
Лермонтов на Мойке. Еще не узнанный Россией. Но через два дня он будет узнан. Огненная душа. Нежное сердце.
Сейчас он стоит на том месте на Мойке, где будет построен новый Певческий мост — большой, широкий. Чугунные решетки, на них рисунок — листья папоротника. Сквозь снег и зиму мост от одного поэта к другому.
— Я был еще болен, когда разнеслась по городу весть о несчастном поединке Пушкина.
Пушкин для Лермонтова «дивный гений», «наша слава».
Александра Смирнова-Россет, которая «как дитя была добра», написала об отношении Лермонтова к Пушкину — это единственный человек, которого он так сильно любил и смерть которого была большим горем для него.
К Пушкину не пускали: толпа в передней и в зале. У Пушкина не было сил. Он говорил, что ему было бы приятно видеть всех, но у него уже нет сил.
Нет сил…
Смерть стремительно приближалась.
Но если бы он знал, что пришел и стоит возле его дома Михаил Лермонтов… Если бы об этом знали Жуковский, Вяземский, Данзас, Виельгорский, с которым познакомится потом и Лермонтов. Если бы знал друг Пушкина, врач Владимир Даль, или знала бы «княгиня-лебедушка» Вера Федоровна Вяземская — может быть, все самые последние силы Пушкина они отдали бы уже Лермонтову! Ему одному.
Пушкину дают холодительное питье, капли опиума. Стоит у изголовья миска со льдом. Пушкин берет слабеющими пальцами обломочки льда, трет ими виски, роняет лед, и он падает с тихим, безнадежным звоном обратно в миску.
Лицо покрыл жар. Тоска и боль. Общая слабость брала верх. Пульс упадал. Остаются немногие часы жизни: огнестрельная, проникающая рана в живот.
— Плохо, брат! — Это было сказано Далю.
В первый раз сказал он мне «ты», вспоминает Владимир Даль, я отвечал ему так же и побратался с ним уже не для здешнего мира.
Владимир Даль принес Пушкину врачебное успокоение, врачебную гуманность: дышу — надеюсь, — хотя сам Даль ни на что не надеялся.
«Плохо, брат…» Вы слышали, Лермонтов, слова умирающего Пушкина? Скажите, слышали? «Плохо, брат…» Вы должны были их услышать. Слова были сказаны, обращены не только к Владимиру Далю, но и к вам. И вы их услышали. Мы знаем это. Слова будут потом кричать в вашем сердце, переполняя его горечью и злостью. Они помогут вашим стихам, сразу написанным. Сразу! Вы услышали: «Плохо, брат…», и вы сделали, что смогли.
Убит поэт! Убит! Убит!
Вы, лейб-гвардии корнет, в нетерпении «ломая один за другим» карандаши, написали главные шестнадцать строк — равные пуле. Чем вы могли помочь? Чем вы могли отомстить? Стихом! Таким яростным, что не выдерживали карандаши. Вы переломали их, как утверждает в своем ежедневнике литератор Владимир Бурнашев, «с полдюжины». Вы готовы были к строкам, равным выстрелу.
Пуля за пулю!
Поэт нуждался в защите, и его защитил поэт, память о нем. Защитил всей силой своего таланта, всей силой своей судьбы. Стихи Лермонтова на смерть Пушкина разнеслись по С.-Петербургу и двинулись по России. И теперь по России будут числиться оба — и Пушкин, и Лермонтов.
Стихи называли «прекрасными», «достойными», «энергическими», «дышащими силою», «дышащими божественным величием духа», а кто был испуган — «чересчур вольнодумными», «раздражением нервов», «темными», «непозволительными». Жандармам они напомнили декабристские воззвания к восстанию.
Бедная бабушка волновалась за МишЫньку и пыталась «исхитить их из обращения в публике». Из кондитерской Вольфа и Беранже, на углу Невского проспекта и набережной реки Мойки, где их в читальном зале переписывали.
Неслышным шагом, легче снега, легче времени, войдет сюда пушкинская муза, возьмет листок со стихами и так же, легче снега, легче времени, уйдет. Ее никто больше никогда не увидит: она ждала этот лермонтовский листок, чтобы отнести его Пушкину уже не в здешний мир.
Певческий мост… Певческий мост. Он — начало поэтической судьбы младшего поэта. Он и его первая царская опала, и высылка из столицы.
…В Петербурге быстро, по-зимнему, стемнело.
Лейб-гвардии корнет стоял на Мойке. Смотрел на пушкинскую квартиру. Стояло множество людей. Молчали. Было холодно, в особенности к вечеру. Сани, кареты, возки, кибитки. Дыхание лошадей дымилось белыми факелами. Верхами — жандармы: они здесь, конечно, по приказу Бенкендорфа, неизменного «политического наблюдателя за поведением поэта». И подумать только, через год в стенах бывшей квартиры Пушкина будет праздноваться свадьба дочери Бенкендорфа! А сам «Голубоглазый генерал» станет неизменным политическим наблюдателем и за поведением Лермонтова, этого гусарского офицера с «вольнодумством более чем преступным».
Вновь и вновь приезжала и отъезжала карета лейб-медика Николая Федоровича Арендта. И даже Арендт, «который видел много смертей на веку своем и на полях сражений, и на болезненных одрах, — как писал Вяземский, — отходил со слезами на глазах от постели его (Пушкина. —
Два скорбных январских дня.
В морозных окнах пушкинской квартиры блестели морозные звезды свечей, но все чаще их перекрывала возрастающая в квартире густота людских взволнованных теней.
Корнет Лермонтов видел сквозь январскую ночь одинокий, затухающий в январском снегу огонек — пушкинскую звезду. Из далека в далекое, из настоящего в прошлое, из прошлого в настоящее.
Вот она, самая большая звезда, «Драгоценность России».
Поделиться книгой: