Помоги проекту - поделись книгой:
Мария стала наследницей архива Елизаветы Ивановны — дневников, записей, семейных фотографий. Часть этого архива у нее сейчас в сумке. Наследницей огромного количества вырезок из газет, журналов, сохранявшихся с дореволюционных лет. Наследницей папки, озаглавленной «Чудаки»: Елизавета Ивановна мечтала написать книгу о чудаках, то есть о людях самого поразительного бескорыстия. Незаконченной работы «Секунданты» — о секундантах на последней дуэли Лермонтова. Есть записи о том, как Елизавета Ивановна, будучи еще девочкой, гимназисткой, видела священника Василия Эрастова, который отказался отпевать Лермонтова и донес на протоиерея Скорбященской церкви отца Павла (Александровского), что тот проводил тело Лермонтова до могилы. Спустя десятилетия, уже глубокий старик, Василий Эрастов сидел в палисаднике своего дома и чуть ли не каждому проходящему объяснял, оправдывался — почему донес на отца Павла и почему заявил, что гибели Лермонтова радовались все! И что, эка штука, поэт!
Были у Елизаветы Ивановны в дневнике слова, которые могли быть адресованы Эрастову почему чертополох долговечнее розы!.. Или — как слепому объяснить цвет молока!.. А Эрастов до самой смерти твердил:
— Каюсь, православные!.. Каюсь!
И даже явился на открытие памятника поэту в Пятигорске в 1889 году.
Интересны записи Елизаветы Ивановны о камышовой крыше домика: в 30-х годах прошлого столетия, когда строился домик, покрыть его камышом было просто. Привезли нарезанный на берегу Подкумка камыш, позвали мастера, и все. А теперь? Предварительный сбор материала, командировки, совещания. И кого только не приглашали для советов! Архитекторов? Непременно. Строителей? Обязательно. Пожарных? И их тоже. Работников научных организаций Москвы, Ленинграда, местных учреждений, других городов, заводов — все приняли участие в камышовой крыше. Левокумский камышовый завод дал камыш, а Днепропетровский лакокрасочный завод снабдил огнезащитной краской. Да, в 30-х годах прошлого столетия покрыть камышом крышу сложностей не представляло. Но тогда это был флигель хозяйского дома плац-майора Василия Ивановича Чилаева, «хламовая недвижимость», по мнению членов городской управы. Теперь это был домик Лермонтова, «Великий Домик», как назвал его Андроников.
Имелись записи о том, как заказывали в Карачаево-Черкессии кавказскую, по старинному рисунку, кошму. О том, как во время ремонта не хватило алебастра. Негде было взять. Однажды утром, у порога, обнаружили ведро с алебастром. Как отыскали мастериц по муслиновым занавескам для окон. Приводился текст очень простого, но по-своему очень яркого, душевного отклика о посещении музея в книге «Впечатлений» в двадцатые годы: «Жалко мне вас, товарищ Лермонтов». И подпись: «Красноармеец караульного батальона». Этот отклик Елизавета Ивановна приводит со слов журналиста М. О. Пантюхова. Он сказал, что отклик прочно врезался ему в память и он не может его забыть.
Был рассказан и такой любопытный случай: в 1930 году со стен музея исчез портрет Мартынова. Подробнее об этом исчезновении будет рассказано в главе «Мартыновы в наши дни».
И вновь запись времени оккупации: фашисты искали в домике подлинные письма Лермонтова, рукописи, картины. Появился в Пятигорске немецкий литератор фон Фегезак и тоже добивался, искал ценные вещи. Маргарита Федоровна Николева специально поселилась в подвале дома, где и были укрыты некоторые мемориальные вещи, в том числе письменный стол поэта. Стол был примечателен еще и тем, что за ним было написано стихотворение «Смерть поэта». Привез его в Пятигорск Аким Шан-Гирей, которому Лермонтов подарил стол, когда уезжал из столицы в 1841 году. Николева не просто поселилась в подвале, а создала в нем такое «запустение», чтобы страшно было войти в подвал и глядеть на его хозяйку — истинная колдунья, ведьма: «В очах людей читаю я страницы злобы и порока».
Записи, дневники, черновые листки рукописи книги «Последний приют поэта». Книгу о доме-музее Елизавета Ивановна написала давно. Выходила уже двумя изданиями. В последние годы Елизавета Ивановна вновь работала над книгой — дополнила ее.
Я читал «Последний приют поэта». О страшных днях пожаров в ней говорилось — наступил канун Нового, 1943 года. Для жителей Пятигорска он был кануном надежд и нетерпеливого ожидания. Разнеслась радостная весть: «Немцы бегут…» Над городом начали чаще появляться наши самолеты. А в первые дни января люди воочию увидели отступление оккупантов: двигались в сторону Минеральных Вод.
Приближались самые страшные часы в жизни дома и населения города. С вечера 9 января начались взрывы и пожары. Уходя, немцы расстреливали людей. «Расстрелы производились и у места дуэли Лермонтова, почти у самого памятника… — писала Елизавета Ивановна. — Одно за другим взрывались здания — электростанции, Госбанка, педагогического института, многочисленных школ. Тушить пожары немцы не разрешали. Да и чем? Городской водопровод немцы вывели из строя. Горящий Пятигорск остался без воды».
Весь день и ночь с 10 на 11 января дом-музей стоял в кольце пожаров. Пылает здание лермонтовской «Ресторации» — Бальнеологический институт. Горит уникальная научная библиотека института и богатейший архитектурный архив. Снег на много кварталов почернел от бумажного пепла. Елизавета Ивановна прекрасно знала, что значит собрать уникальную библиотеку и богатейший архив, потому что всю жизнь собирала уникальную библиотеку и богатейший архив.
Горит здание гостиницы «Бристоль», горит типография… Грудой развалин лежит здание почты на углу улиц Анджиевского и Анисимова. Заминирована школа № 8 по улице Буачидзе, а она непосредственно граничит с лермонтовской усадьбой.
Сотрудники музея, их семьи, дети-школьники (среди них и внук Володя) сгребают лопатами кучи снега вокруг домика, чтобы хоть этим как-то возместить отсутствие воды, если огонь перекинется на музейное здание… Время тянется в страшной тревоге: в любой момент могут явиться минеры или поджигатели.
Сколько в своей жизни Елизавета Ивановна видела невзгод. Сейчас она спасала от страшного иноземного врага дом Лермонтова. И боялась, что не сумеет этого сделать. «У меня такое чувство, будто я хороню дорогое для меня существо». И вот тогда было подобное чувство, потому что ей казалось, что если они — все сотрудники — совместными усилиями не отстоят от пожара домик, то похоронят дорогое существо русского народа.
10 января около пяти часов вечера в ворота музея громко постучали.
Елизавета Ивановна быстро подошла к калитке, но открыла не сразу. Руки не поднимались, пишет в книге. Стук повторился с новой силой.
Бывает такой стук в калитку, в дверь, в окно, от которого холодеет сердце. Стук — угроза, неотвратимость, смертельная опасность.
Как только Елизавета Ивановна отодвинула задвижку, калитка резко распахнулась, и вот она — смертельная опасность: во двор ввалился сильно выпивший полицай с каким-то свертком под мышкой. Направился к скамье, стоявшей напротив домика. Там сидели сотрудники и доктор А. А. Козерадский — он мог в случае необходимости объясниться с немцами. В эти дни находился в музее почти безотлучно.
Не успев дойти до скамьи, полицай закричал:
— Мне поручено поджечь музей!
Все оцепенели. Никто не в силах был что-либо сказать, настолько слова полицая подействовали ошеломляюще. Потом заговорили все сразу.
— Дом Лермонтова нельзя уничтожать!
— Это невозможно!
Николева, потянув полицая за рукав, усадила рядом с собой на скамью. Попытки в чем-либо убедить, как-то застращать возмездием, народным гневом были тщетны. Он кричал:
— Я жить хочу! Я головой отвечаю! Велено поджечь, вот и подожгу!
Этот крик, как потом выяснилось, слышали и соседи.
— Неужели мы с ним не справимся? — прошептал доктор.
И тут кто-то задал решительный вопрос:
— Кто дал распоряжение? Перед кем ты отвечаешь головой? Мы тоже отвечаем головой!
Полицай назвал фамилию.
И вот тогда, совершенно неожиданно, под предлогом необходимости проверить распоряжение и под предлогом того, что надо вынести из музея собственные вещи, хотя бы Николевой, полицая удалось увести. Но эти минуты многого стоили.
— Завтра вернусь, — пригрозил полицай, покачиваясь у калитки в окрашенных отблеском пожара зимних сумерках.
«Страшен был не сам полицай, страшно было то, что стояло за ним. Ведь его приход означал, что Домик обречен…»
Я будто видел Елизавету Ивановну Яковкину, бабу Лизу, в минуту, когда она написала эту фразу и, очевидно, вновь со страшной силой пережила ее смысл.
Но «завтра», которым грозил полицай, не наступило: ранним утром 11 января 1943 года в Пятигорск ворвались части Красной Армии. У ворот музея раздался взволнованный голос:
— Домик жив? — И в заиндевевшей кубанке, весь запорошенный снегом, во двор вбежал командир Красной Армии капитан Николаев. Его конь был привязан к дереву. Так часто привязывал своего коня здесь и Лермонтов.
Первый посетитель вошел в музей и заплакал…
«Когда 11 января 1943 года наши войска ворвались в Пятигорск, военный корреспондент П. Павленко, разыскав на новом КП командующего 9-й армией генерал-майора К. А. Коротеева, начал взволнованно упрашивать его:
— Товарищ командующий! Прошу срочно выделить машину и бойцов: надо выехать на место дуэли Лермонтова. Говорят, что немцы заминировали памятник…
Через полчаса командующий с бойцами уже были у подножья Машука. Памятник сохранился. Удар наших войск был настолько стремительным, что фашистские минеры не успели подняться сюда.
— С какого расстояния Мартынов стрелял в Лермонтова? — спросил генерал.
Павленко зашагал по снегу, отмеряя нужное количество метров. Наконец остановился.
— С такой дистанции в пятачок попасть можно, не то что в человека, — покачал головой генерал.
Все замолчали. Внезапно сопровождавший генерала капитан взял под козырек:
— Товарищ командующий! Разрешите принять присягу?
Генерал молча кивнул. Прозвучала команда «Смирно!», и Павленко громко и торжественно произнес:
— Клянемся великому русскому поэту, поручику Тенгинского полка Лермонтову, что наши войска дойдут до Берлина!»
Все лермонтоведение Елизаветы Ивановны — книги, рукописи, черновики — Мария Волчанова передала школьникам города Липецка, которые самозабвенно занимаются творчеством Лермонтова в литературном клубе «Парус». Им — совсем молодым лермонтоведам — идти дальше.
«Самый большой талант — умение любить», — напишет Елизавета Ивановна. И вот она на фотографии стоит одна на месте дуэли Лермонтова в легком летнем пальто, ветер слегка распушил волосы. Она сюда приходила до последних дней, пока могла ходить, а потом, когда уже не могла, к ней приходили его стихи.
Домик жив. И будет жить. И будет жить в истории музея имя Елизаветы Ивановны Яковкиной, которая со своими сотрудниками в самое тяжкое время предприняла все, чтобы уберечь, сохранить музей, уберечь, сохранить Последний Приют Поэта.
Хоронили бабу Лизу сотрудники пятигорского музея, в том числе и Александра Николаевна Коваленко. Хоронила и Мария Волчанова.
Совсем недавно Александра Николаевна сообщила нам, что собирает документы об истории создания музея и, конечно, о его директоре Елизавете Ивановне Яковкиной. Но, к сожалению, вся личная переписка Елизаветы Ивановны Яковкиной по ее завещанию — сожжена.
ДВЕ ВЕЧНО ПЕЧАЛЬНЫЕ ДУЭЛИ
Называется симфония «Прощальной», еще она именуется «Симфония со свечами». Написал австрийский композитор, сын каретного мастера Франц Йозеф Гайдн. В Москве симфонию исполняют в Большом зале консерватории, в Ленинграде — в капелле имени Глинки на Мойке. Люстры притушены, отчетливо видны огни свечей на пюпитрах — живое колышущееся воспоминание — составная часть жизни, без чего, к сожалению, не дано жить: мы говорим о прощании как о потере, о невозвратности. О колышущихся воспоминаниях. Лично для нас это все те же сороковые-роковые, прежде всего — наша война с Гитлером.
Василий Андреевич Жуковский в квартире Пушкина остановил часы поэта, которые лежали у его изголовья, — они до сих пор сохраняют пушкинскую секунду жизни, смерти и бессмертия. Жуковский запишет: «3-го Февраля, въ 10 часовъ вечера, собрались мы въ послѣдній разъ къ тому, что еще для насъ оставалось отъ Пушкина; отпѣли послѣднюю панихиду; ящикъ съ гробомъ поставили на сани; въ полночь сани тронулись; при свѣтѣ мѣсяца, я провожалъ ихъ нѣсколько времени глазами; …и все, что было на землѣ Пушкинъ, навсегда пропало изъ глазъ моихъ».
Поэт Алексей Кольцов:
— Прострелено солнце!
Сын Карамзина Александр:
— Плачь, мое бедное отечество! Не скоро родишь ты такого сына!
Гоголь Плетневу:
— Все наслаждение моей жизни, все мое высшее наслаждение исчезло вместе с ним… Боже, как странно. Россия без Пушкина. Я приеду в Петербург, и Пушкина нет.
Родной брат поэта Левушка с Кавказа:
— Если бы у меня было сто жизней, я все бы их отдал, чтобы выкупить жизнь брата. В гибельный день его смерти я слышал вокруг себя свист тысяч пуль, почему не мне выпало на долю быть сраженным одною из них…
На Кавказ за пулей поехал Лермонтов: его «гибельный день смерти» был там.
Оба поэта скрыли от всех, от кого могли скрыть, что отправляются на дуэли, ставшими для них гибельными. Судьба не отвела пистолеты противников. Кремни высекли искры, зажегся порох, прокатились по стволам пули.
Пушкин в день дуэли занимался делами по своему журналу «Современник» и даже «за час перед тем, как ему ехать стреляться» писал длинное деловое письмо. Писал «так просто и внимательно, как будто бы ничего иного у него в эту минуту в уме не было. Это письмо есть памятник удивительной силы духа».
Лермонтов в день дуэли был на пикнике, шутил, уверял всех, что счастливее подобного часа в его жизни не будет. Это в 5 часов вечера, а в 8 пришли сказать, что он убит.
Левушка Пушкин виделся с Лермонтовым перед дуэлью, на последнем в жизни Лермонтова пикнике. Место, где состоялся пикник, называлось Шотландка.
В Шотландке он прожил и последние часы своего последнего дня. Лермонтов, «это гордое сердце», не сказал ни слова даже Левушке о том, что через час выйдет на поединок. Когда Левушка узнал о случившемся, в гневе и в отчаянии воскликнул:
— Эта дуэль сделана против всех правил и чести!
Петр Вяземский:
— Он был так бесчеловечно убит.
Боевой, заслуженный генерал Ермолов в ярости:
— Уж я бы не спустил этому Мартынову!
И, верно, не спустил бы, но Ермолов был уже в отставке. Император отстранил генерала от армии, испугавшись его авторитета в войсках. Не напрасно Рылеев назвал Ермолова — надеждой сограждан.
Лерму застрелили. В этом не было и нет ни у кого сомнений. «Стреляй ты, если хочешь». Мартынов выстрелил. Застрелили и Пушкина.
Вяземский:
— В нашу поэзию стреляют… Второй раз не дают промаха.
Поэт Велимир Хлебников:
— И тучи крикнули: «Остановитесь, что делаете, убийцы?»
Когда в разгар лета 1841 года на Кавказе хоронили младшего поэта, в тот год, тем же летом, второй раз в Михайловском хоронили старшего поэта: приехала на кладбище в Святые Горы Наталья Николаевна с детьми. Был привезен памятник-надгробие, построен склеп, цоколь — и жена впервые хоронила мужа, исполнила обет давно ею принятый. Вяземскому написала, что чувствует себя смертельно опечаленной. Нащокину отправила рисунок могилы.
Нащокин называл Пушкина:
— Удивительный Александр СергеИвич, утешитель мой, радость моя!
У Нащокина были сын и дочь. Сына звали Александром в честь Пушкина, дочь звали Натальей в честь Натальи Николаевны. М-ль Наталья… Наташа, по-домашнему Таша.
Теперь Наталья Николаевна Пушкина писала Нащокину как утешителю. Утешение искала у Вяземских, Карамзиных, Жуковского: горе ее было безутешным.
Когда темно-коричневый дубовый, широкий, закругленный с боков, с парчовым позументом гроб Пушкина был вынут из могилы и помещен в Святогорском монастыре — пока готовили склеп для погребения, — именно в тот год, в то лето далеко на Кавказе, в открытую могилу бросали прощальные горсти июльской земли друзья Лермонтова.
Последнюю горсть земли, медленно разжав ладонь, высыпала в могилу Ида Мусина-Пушкина. Поэт пригласил ее на бал, который должен был состояться в Пятигорске. За неделю перед этим на молодежном бале-пикнике много танцевал с Идой. Для этого пикника «придумал громадную люстру из трехъярусно помещенных обручей, обвитых цветами и ползучими растениями» и наклеил с друзьями «до двух тысяч разных цветных фонарей».
Лермонтова убили. Ида Мусина-Пушкина на бал не приехала. Она была последней феей в жизни Лермонтова, цветным фонариком, который вдруг, может быть, на какую-то последнюю минуту зажегся в его жизни.
Две вечно печальные дуэли.
Слова принадлежат XIX веку. Переданы нам. Мы передаем дальше.
К дирижерскому пульту вышел дирижер. Короткая последняя самая тихая пауза, когда слышно, как дышат над пюпитрами свечи, и зазвучали такты «Прощальной» симфонии Гайдна.
Музыка наполнила зал. Теперь свечи ловят дыхание труб, движение смычков. Музыка вздымается и опадает. И вновь вздымается, и вновь опадает: жизнь, смерть и бессмертие.
Погасла одна из свечей, потом — вторая: два оркестранта уложили инструменты, встали с мест и ушли.
Оркестр продолжал играть без них.
Обоих поэтов на смертном одре нарисовали художники. Один нарисован в темном сюртуке. Лежит на большой белой, с широкой оборкой, подушке. Сюртук застегнут. Видны четыре черных пуговицы. Руки прикрыты тяжелым парчовым покрывалом. По краям — две большие свечи.
Другой поэт лежит в белой рубахе. На полу под ним — «медный таз; на дне его алела кровь, которая за несколько часов еще сочилась из груди его». У изголовья цветы. Выделялся маленький, перевязанный золотым шнурком и давно увядший букет — принесла и положила Ида Мусина-Пушкина: букет она приготовила для бального платья, в котором собиралась с Лермонтовым танцевать.
Не сбылись надежды и Евдокии Ростопчиной:
Стихотворение Ростопчина написала Лермонтову в марте 1841 года. Называется «На дорогу!». В июле его убили.
«Офицеры несли прах любимого ими товарища до могилы…», «народу было много, и все шли за гробом в каком-то благоговейном молчании… Так было тихо, что только слышен был шорох сухой травы под ногами».
— Прежде в Пятигорске не было ни одного жандармского офицера, но тут, бог знает откуда, их появилось множество, и на каждой лавочке отдыхало, кажется, по одному голубому мундиру, — скажет декабрист Николай Лорер.
Поделиться книгой: