Помоги проекту - поделись книгой:
— Я за то, чтобы царское лето в Царском Селе, чтобы всегда было бы пылающе светло, как было в детстве. Наколдуй июнь с июлем, и пусть дача солнечно выплывает из зеленых парков и садов.
А путь наш между тем лежал к Пяти углам, к грозной гадальщице Александре Филипповне. Она же — Александр Македонский. Так ее прозвали современники.
— Тебе не страшно? — спрашивает Вика.
Я говорю, что по-прежнему опасаюсь этого места, и в свою очередь спрашиваю:
— А ты? Как ты к нему настроена?
— Так, пожалуй, и должно быть, — кивает Вика, не противоречит.
ПЯТЬ УГЛОВ
Площадь-перекресток в Ленинграде Пять углов. Недалеко от Садовой улицы. Здесь и жила прорицательница, угадчица Александра Филипповна Кирхгоф, имевшая столь грозное прозвище Александр Македонский. Кирхгоф предрекла Пушкину и Лермонтову многую печаль. Многая печаль давно вела их в неразлучности, в постоянстве совпадений, сближая их. Один — «а я, повеса вечнопраздный» и, по словам Соболевского, показывал себя не в пример худшим, чем был на деле. Другой, Маёшка, был таких же правил: «он лень в закон себе поставил», но еще в юности совершенно серьезно: «…лучше я, чем для людей кажусь». Каждый написал своего «Демона». Демон — падший ангел. Для них — герой и жертва.
Мы с Викой подыскиваем на перекрестке, вычисляем дом, где жила знаменитая угадчица и где побывали поэты: мы ищем чужую-свою судьбу.
Недалеко от перекрестка Пяти углов жили Дельвиг, родители Пушкина, Достоевский, Анна Керн. Пять углов, пять домов. Первый дом — бывший доходный, с высокой башней. В нем, на углу, на первом этаже, театральная касса. В витрине — афиша театра «Эксперимент». Дальше по улице Рубинштейна дом, который был одним из самых больших в Петербурге: в нем 333 квартиры. Цифра 333 нас, конечно, завораживает, но дом построен в начале XX века и не стоит на самом перекрестке. Второй дом на перекрестке — поменьше дома с башней, в нем булочная. Третий дом между улицей Ломоносова и Загородным проспектом, в нем — дверь заколочена досками крест-накрест, совсем как в загородных домах, когда съехали жильцы. Четвертый дом, на первом этаже — парикмахерская. В пятом — тоже булочная и почта-телеграф.
Один из пяти домов на пяти углах надо выбрать. Может быть, он кем-нибудь и определен, но мы решаем сами для себя и выбираем — дом, где сейчас почта-телеграф, потому что в нем имеется маленький необычный балкончик, не больше, чем на двоих. Балкончик таинственно нависает над самым перекрестком и к балкончику подходят три маленьких таинственных окна. Цифра не 333, но тоже 3. «Так суеверные приметы согласны с чувствами души». Это Пушкин.
Входим внутрь — старинная лестница, витраж в сторону двора, на потолке большие красные и желтые цветы. Необузданность рисунка напоминает оборотную сторону на старинных игральных картах.
Старший и младший, где же вы были на Пяти углах? Где же вам гадальщица Александра Филипповна раскидывала карты, раскрывала, может быть, «отметные книги». Что вас тревожит? Какие наведутся на вас дни? На вашу жизнь? На вашу судьбу? Ворожила. А может быть, вы глядели и в магический кристалл: стеклянный шар со свечой — и на этом шаре как будто бы выплывали ваши круги счастья и несчастья. Выплывали, приносились шепоты, превращения, счарования. Большие поэты часто большие дети. И они, как счарованные дети, могли смотреть и слушать стеклянный шар-око. Смотреть и слушать свой сближенный удел. И как рассказывает дочь Виельгорского А. М. Веневитинова — Александра Филипповна Кирхгоф предрекла Пушкину гибель. И Лермонтову на его вопрос — будет ли он выпущен в отставку? — сказала, что его ожидает другая отставка, после коей уж ни о чем просить не станешь. Иными словами — тоже гибель.
— Победили «зло», «обман», «смерть», — сказала Вика. Она имела в виду «стабильность поэзии Лермонтова».
— Не спасла Пушкина и семейная ладанка, — напомнил я.
В семье Пушкиных с незапамятных времен хранилась ладанка с гравированным на ней всевидящим оком. Реликвия была обязательным достоянием старшего сына. Пушкин завещал ее жене, чтобы она вручила ладанку старшему сыну.
Пушкинский Дом Академии наук находится на Васильевском острове в здании бывшей петербургской таможни. Чтобы войти в рукописный отдел Пушкинского Дома, требуется у стальных дверей позвонить, и тогда, проверив, кто вы и что вы, вас впустят. За стальной дверью, уже внутри отдела, в бывшей золотой кладовой петербургской таможни, теперь хранилище рукописей. Старинная дверь комнаты запирается большим ключом, которым в прежние времена запирались соборы.
Шкафы с рукописями Пушкина и Лермонтова разделяет только массивное окно во двор. Стекла шкафов закрыты зеленой тканью. Между шкафами, под окном, деревянная, в размер окна, скамейка. На ней — старенький синий эмалированный чайник без крышки с водой и старенькое железное ведро, тоже с водой. Влажность в хранилище должна быть 50 %, а температура +20 °.
Ученый-хранитель Римма Ефремовна Теребенина проверяет показания дважды в день.
Посредине комнаты — круглый стол. Покрыт тоже зеленым. Вокруг стола — четыре стула. Пятый — в сторонке, у стены. Сквозь решетчатое соборное окно входит неяркий балтийский свет.
Можно присесть на один из стульев и побыть в тишине этого маленького собора, чтобы, как очарованному, услышать Пушкина и Лермонтова, их сближенный удел. Цепь их жизни. Единую. Они сами выстроили ее своими стихами, звено за звеном.
Привел меня в хранилище рукописей Камсар Нерсесович Григорьян — он возглавляет рукописный отдел. Он один из тех, кто имеет право разрешить тронуть рукописи. Небольшого роста, седой, подвижной и неумолимый в отношении рукописей. В Отечественную войну Камсар Нерсесович сражался за свой родной Ленинград. Познакомились мы с ним в Ялте. Он читал нам свои поэтические переводы армянских классиков, а потом, конечно, разговорились о Пушкине и Лермонтове. Он знал некоторые наши с Викой публикации в газетах. Сказал: когда будем в Ленинграде, чтобы зашли к нему в рукописный отдел. Зашел я один.
— Рукописи можно тревожить не больше одного раза в год, — сказал Камсар Нерсесович. Для работы даем ксерокопии.
Я киваю. Конечно. И даже не заикаюсь о том, чтобы потревожить какую-нибудь из рукописей Пушкина и Лермонтова.
Сидим с Камсаром Нерсесовичем в бывшей золотой кладовой. Она и теперь золотая кладовая.
— Автобаза во дворе, — продолжает Григорьян, — и через форточку проникают выхлопные газы. Бич для рукописей.
— Ничего не можете поделать с автобазой?
— Скоро они переедут. Ждут, когда на новом месте включат горячую воду. Вообще наше здание очень годится для хранения рукописей: зимой — тепло, летом — прохладно.
— Чьи еще рукописи хранятся вместе с пушкинскими и лермонтовскими?
— Байрона, которому они оба поклонялись. Шиллера, Карамзина, Жуковского, Вяземского. Петра Великого, Наполеона…
— Все эти люди в той или иной степени были им не безразличны.
Камсар Нерсесович совсем недавно обнаружил дотоль неизвестное письмо Жуковского к Гречу, в котором Жуковский сообщает о дуэли Пушкина с Дантесом. Камсар Нерсесович подготовил публикацию письма с комментарием.
Вдруг Григорьян решительно придвинул к лермонтовскому шкафу стул, который стоял у стены, открыл задрапированные зеленым створки шкафа. Встал на стул, дотянулся до верхней полки — все быстро, энергично, — взял с полки стандартного вида папку, соскочил со стула, положил папку на круглый стол. Развязал завязки и вынул небольшую тетрадь.
Я сидел затаясь. Григорьян кивнул мне — глядите. Я осторожно склонился над тетрадью. Камсар Нерсесович открыл ее. На заглавном листе, на темном квадрате, я увидел белыми печатными буквами — «Черкесы». Ниже — рисунок: два пистолета, тоже — белым. Над пистолетами горкой — пули. Под пистолетами проведена линеечка с завитками по краям. И пули и линеечка — тоже белым.
Первая поэма Лермонтова, написана в 1828 году в небольшом уездном городке Чембары, недалеко от Тархан. В основе поэмы — детские впечатления о Кавказе, рассказы родственников, и прежде всего Шан-Гиреев, живших по соседству с Тарханами. Лермонтов написал поэму и сам разрисовал заглавный лист. Было ему — четырнадцать.
Передо мной заглавный лист, подлинник, который теперь потревожат не раньше, чем через год. Камсар Нерсесович положил передо мной и рукопись Пушкина с замечательным автопортретом: Пушкин нарисовал себя юношей. Рисунок в верхнем правом углу листа. Ярко сверкает на автопортрете зрачок. Я вспомнил из поэмы студентов ГИТИСа: «…и в занавеске, как сверчок, пылает Пушкина зрачок». Именно, пылает.
Рукописи старшего и младшего соединились, лежали рядом на столе. На одной из рукописей — два пистолета. Вот она, многая печаль, злое колдовство.
Когда я вышел из рукописного отдела — встретил Нину Ивановну Попову, заведующую музеем-квартирой Пушкина на Мойке.
Мы давно знакомы с Ниной Ивановной. Читали и ее последнюю статью, опубликованную в «Ленинградской панораме». Статья начиналась с абзаца: «К этой табличке «Музей закрыт на капитальный ремонт» — не так-то легко привыкнуть. И нам, хранителям последнего жилища поэта, непривычна тишина пустых комнат пушкинской квартиры».
Не дав Нине Ивановне сказать даже и слова, воскликнул:
— Нина Ивановна! Я видел то, чего больше никогда не увижу. Рукописи!
Нина Ивановна, конечно, не стала спрашивать — чьи рукописи. Она сразу поняла.
— Вы были у Камсара Нерсесовича?
— Да.
— Как же это вам удалось его уговорить?
— Я не уговаривал. Он сам.
Нина Ивановна покачала головой:
— Невероятно.
Действительно невероятно, подумал и я. Камсар Нерсесович понял, что это для меня значило.
— Поедемте к нам, вместе пообедаем, Вика будет очень рада, — предложил я Нине Ивановне.
— Мне надо к Григорьяну. Подписать у него разрешение на ксерокопии с пушкинских писем.
Бумага Григорьяном была подписана, и мы с Ниной Ивановной на троллейбусе отправились в конец Невского проспекта, к лавре, к гостинице «Москва».
В гостинице я закатил небольшой пир: мы сели в нашем номере у самого окна с видом на Неву, на мост Александра Невского, самый большой в Ленинграде, длиной почти в километр. Я пожалел, что не привезли с собой нашу бутылку-сувенир «Вдова Клико». Может быть, сейчас мы бы ее и открыли!
Вика и Нина Ивановна улыбались — они радовались моему счастью. Нина Ивановна даже ничего не рассказывала о тех волнениях (нам-то было известно!), которые она испытывает, наблюдая, как Управление капитального ремонта — специального реставрационного управления нет — ведет сложный ремонт-реставрацию последнего жилища поэта.
Нину Ивановну мучают вопросы: замостить булыгой двор или не следует? Вырыть или не следует колодцы и погреба? Ставить конюшню, сеновал, коновязи или не ставить? Какой паркет настелить в кабинете Пушкина? С чубуком? Карнизы какие сделать — с лепными украшениями или гладкие? Потолки? Тоже гладкие? При восстановлении кабинета Пушкина должна быть проявлена особая тактичность.
Надо сделать и комнаты сестер Гончаровых, Екатерины и Александрины, которые переехали с Полотняного Завода в Петербург, к Пушкиным, в 1834 году. Прежде в экспозиции таких комнат не было. Где взять «гончаровские» детали для них? И комнату няни надо сделать, и комнату детскую увеличить, чтобы она была на три окна. Найден вход в чулан, — значит, и им надо заняться. Смотровое окно в стене арки тоже найдено — это чтобы привратник мог видеть, кто приехал.
Очередные заботы Нины Ивановны мы узнавали при каждом нашем посещении Ленинграда.
Новые карнизы найдены при дополнительной послойной расчистке в буфетной, в столовой, в гостиной, в спальне. Надо достать 17 метров белого сукна и покрасить его в темно-коричневый цвет. Хорошо бы еще достать бежевое сукно и 100 метров бахромы в 10 сантиметров шириной. Свинец, который вшить внизу в занавеси, чтобы создавалось ощущение «наглухо спущенных штор», настроение тревоги.
Но сегодня у меня была встреча с миром абсолютной истины, незыблемости, оставленной нам.
После обеда мы отправились немного проводить Нину Ивановну: она ехала на Мойку. Бывает там ежедневно. Архитекторы беспрестанно что-нибудь обнаруживают — следы перегородок, остатки неизвестных прежде росписей, старых печей, дверных проемов, оконных приборов.
— Ведутся натурные исследования, чтобы воссоздать квартиру в первоначальном, подлинном пушкинском виде, — говорила нам Нина Ивановна. — Найдены детали парадной лестницы на второй этаж. И знаете, что еще доказали натурные исследования? — Нина Ивановна сделала паузу. — Наличие в комнатах клеевой краски. Подтвердили газеты, которые были под краской. И не просто газеты, а датированные. Например, «Северная пчела» 1833 года. Это — в детской. Но исследования продолжаются. А кто был перед закрытием музея на ремонт одним из последних его посетителей? Не ожидаете — патриарх Пимен. Сама водила патриарха по экспозиции.
— Действительно неожиданный посетитель.
— Когда поглядел на рисунок Бруни — Пушкин в гробу, где у Пушкина на груди лежит икона и она довольно четко прорисована, сказал: икона Трех святителей.
Мы в ответ рассказываем Нине Ивановне, что в Пятигорске, в церкви при кладбище, где было первое захоронение Лермонтова, сохранилась икона — вклад бабушки Лермонтова Елизаветы Алексеевны Арсеньевой. Лермонтов был тогда маленьким мальчиком, и бабушка впервые привезла его на Кавказ. Как потом Кавказ повернулся в судьбе внука… Знала бы об этом бабушка… А об иконе — вкладе нам поведали в Совете по делам религий при Совете министров СССР, поведала Наташа Габова: она сама видела эту икону.
— Я стояла перед ней как очарованная, — сказала Наташа.
— Счарованная, — сказал я.
БАБА ЛИЗА
— Баба Лиза родилась в 1884 году. Умерла девяносто восьми лет, в 1982. И знаете, до последних дней имела ясность, чистоту мыслей. Читала, повторяла стихи Лермонтова. Говорила мне, что они сохраняют ей память.
Передо мной в кресле сидит Мария Николаевна Волчанова, выпускница лесотехнического института, научный сотрудник, специалист по деревообработке. У ее ног, на полу, — большая сумка. Она раскрыта, полна документов, специально для меня принесенных. Часть бумаг уже выложена на стол. Я договорился с Марией Николаевной о встрече, чтобы она рассказала мне о бывшем директоре домика Лермонтова в Пятигорске Елизавете Ивановне Яковкиной, которая сумела сберечь домик во время фашистской оккупации Пятигорска.
— Все вокруг горело. Горел весь Пятигорск. Гитлеровцы хотели сжечь и домик, но удалось его спасти. Чудом, — говорит Мария Николаевна. — Баба Лиза всегда вспоминала об этом как о чуде. Домик Лермонтова называла дорогим существом.
Мария Николаевна показывает запись в дневнике, сделанную Елизаветой Ивановной, когда Елизавета Ивановна уже оставила работу в музее. В дневнике — старой клеенчатой тетрадке — было написано: «У меня такое чувство, будто я хороню дорогое для меня существо».
Это Елизавета Ивановна покидала единственно мыслимую для себя работу — работу хранителя дома-музея. Все силы, весь жизненный опыт она отдала любимому поэту. Любимому еще с гимназической поры.
— А потом Лермонтов помогал ей в старости, его стихи, — добавил я, — которые она читала, повторяла…
— По памяти. Я слушала и удивлялась. Все-таки возраст…
На самом деле возраст, почти сто лет.
Баба Лиза в молодости работала в типографии. Много лет отдала журналистике — была репортером судебной хроники. Собрала великолепную библиотеку русской книги.
Волчанова рассказывала и все заметнее волновалась: Елизавета Ивановна очень близкий, дорогой для нее человек. Мне это было уже известно. И прежде всего от Александры Николаевны Коваленко, заведующей мемориальным сектором музея Лермонтова в Пятигорске, с которой я состоял в постоянном общении. Александра Николаевна прислала мне адрес Волчановой, по которому я Марию и нашел.
— Баба Лиза руководила музеем с 1937 года. Она, можно сказать, первой поставила работу на широкую научную и общественную основу. Сохранилась переписка со многими видными учеными — с профессором Эйхенбаумом, Андрониковым, Бродским, композитором Асафьевым, профессором Мануйловым. Одно время Виктор Андроникович Мануйлов жил в Пятигорске — готовил экскурсоводов для музея. Были у Елизаветы Ивановны письма от Бонч-Бруевича! Ее подруга Маргарита Федоровна Николева, старая политкаторжанка — на каторге была вместе с Дзержинским, — тоже немало сил отдала музею. Это уже из времен оккупации Пятигорска. Трудилась в музее и Евгения Акимовна Шан-Гирей, дочь Акима Шан-Гирея — троюродного брата Лермонтова. Сохранила и передала музею стол, принадлежавший поэту, и кресло. Старший научный сотрудник Сергей Иванович Недумов отличался своими архивными розысками, очень помог музею. Его с любовью прозвали «архивным сердцем». Летом 1938 года в домике побывал Алексей Толстой. Я вам все это говорю, чтобы вы поняли круг общения Елизаветы Ивановны.
Я кивнул.
— Жили баба Лиза, Евгения Акимовна Шан-Гирей и позже Николева — в доме Верзилиных. Евгения Акимовна часто рассказывала со слов своей матери, Эмилии Александровны Шан-Гирей, падчерицы генерала Верзилина, каким этот дом был во времена Лермонтова: стены и потолок — обиты палевым ситцем. Тем же ситцем обиты и узенькие длинные диваны. Висела люстра с восковыми свечами. Посредине — большой круглый стол, за которым все собирались. Часто сидел и Лермонтов.
— Водяное общество.
— Да. Кажется, так их называли.
— И в этом же доме, с этим большим круглым столом и люстрой с восковыми свечами, началась ссора Мартынова с Лермонтовым.
— Да. Евгения Акимовна рассказывала со слов своей матери. Еще Евгения Акимовна всегда носила большую красивую камею. Перешла по наследству. Возможно, камея была на Эмилии Александровне в день ссоры. Камея теперь в музее.
— Если бы камея могла заговорить… Она — очевидец.
— Может быть, когда-нибудь заговорит, почти серьезно ответила Волчанова. — Да, — вдруг спохватилась она. Едва не забыла вам рассказать: в домике в 1945 году побывала Клементина Черчилль. Она возглавляла тогда Британский фонд помощи России. Прочитать, что написала в книге для посетителей?
— Конечно.
Написала, что Домик произвел на нее незабываемое впечатление, которое она увезет с собой на родину. А ее секретарь госпожа Джонсон что она счастлива, что побывала в доме одного из самых знаменитых сынов России.
— Кажется, это есть в книге у Елизаветы Ивановны «Последний приют поэта».
— Есть.
Мария Николаевна называет Елизавету Ивановну «бабой Лизой» с детства, хотя они не родственники, она дочь ближайших друзей Яковкиной и ее душеприказчица. Жизнь Волчановой была неразрывно связана с Елизаветой Ивановной: у Яковкиной умерли два сына. Погиб и единственный любимый внук Володя, талантливый радиоинженер, работник центра связи с первыми космическими кораблями. Был знаком с Королевым, Гагариным, Титовым. Погиб в автомобильной катастрофе.
Об этом мне рассказывала Мария Волчанова еще в самом начале встречи.
— Бабушка и ее единственный и любимый внук, который трагически погибает…
Арсеньева и ее единственный и любимый внук…
И обе бабушки — Елизаветы.
Поделиться книгой: