Помоги проекту - поделись книгой:
— Мой друг Рома, — сказала Васильева.
— Тетя Дина, вы приехали? — спросил Рома, что, впрочем, было совершенно очевидным, — тетя Дина приехала. Углядел Рома и виноград, подсел к нему: — Можно? — И потом добавил: — А меня в деревне подстригли. — И повращал головой, чтобы мы рассмотрели стрижку.
Мы рассмотрели.
— Рома тоже из лермонтовской квартиры, как вы понимаете. Он еще в детском саду.
— В старшей группе, — уточнил Рома, набивая рот виноградом. — Скоро в школу собираюсь.
— Дина Афанасьевна, вы давно живете в квартире?
— С шестьдесят первого года. Приехала из Москвы. Детство и юность провела на Клязьме.
— На Клязьме родилась и провела юность Н. Ф. И. — Наталья Федоровна Иванова. Вы помните, кто это в судьбе Лермонтова?
— Конечно. Н. Ф. И. была дочерью драматурга. Я читала о ней в той же книге, где фотография моего окна. Поселилась она с мужем в Курске, что ли.
— В Курске, — подтвердила Вика. — У Натальи Федоровны был альбом со стихами Лермонтова.
— У меня альбома нет, — улыбнулась Дина Афанасьевна. — Но комната его есть.
Опять громко, железнодорожно прошли сразу несколько трамваев. С потолка слетели кусочки побелки. Подобные кусочки я увидел, как только вошли в комнату.
— Сыплются ангелы… — сказала с грустью Дина Афанасьевна. — Разрушается дом. Я мечтаю когда-нибудь набрать на своем линотипе текст ко всем людям, чтобы они помогли спасти квартиру Лермонтова, спасти ради будущего таких вот ребят, как Рома. Когда Рома подрастет, может и не простить того, чему был невольным свидетелем в детстве, чего не понимал по возрасту, а с возрастом понял.
Трамваи все продолжали железнодорожно грохотать, и продолжали сыпаться лермонтовские ангелы. Трескались глубоко прогнившие потолочные перекрытия.
— Наведывались из Драматического театра имени Пушкина, когда еще были камины. Срисовали их для каких-то декораций. И вот, пожалуй, все о квартире. Прежние жильцы поумирали, старожилов не осталось, которые могли бы дополнить мой рассказ.
— Дина Афанасьевна, значит, получается так — первая комната ваша, потом…
— Потом живет Зинаида Ивановна Салдарева, пенсионерка, потом Рома с мамой. Дальше — молодые семьи. И все мы, очевидно, Лермонтовы. Но мое окно считается основным, что ли. Видимо, здесь был кабинет Михаила Юрьевича или его любимое место для работы.
Пока мы разговаривали, я подошел к окну, к зеленой густой ветке, как у Ярмолинских.
Окно было открытым, и, может, поэтому особенно врывался грохот трамваев. Подъехал туристский автобус. Остановился. Гид показывал на окно Васильевой. Конечно, рассказывал о Лермонтове, о стихотворении «Смерть поэта».
Современники в конце концов единодушно признали: навряд ли когда-нибудь еще в России стихи производили такое громадное и повсеместное впечатление.
Да. Навряд ли. Император объявил их «непозволительными».
Уважаемая редакция! На фасадах некоторых зданий нашего города мы видим мемориальные доски. Ясно, это исторические памятники. Но сам дом находится в ведении предприятия или учреждения. Кто заботится о сохранности таких исторических ценностей, следит за их состоянием?
Доски об охране государством дома Лермонтова пока что нет. Надеемся, появится. Вы всегда сможете спросить об этом Дину Афанасьевну Васильеву или мать мальчика Ромы Таню. Эти люди сохраняют тепло этого дома, сохраняют Лермонтова. Только что нам сообщили из Ленинграда, что пенсионерка Зинаида Ивановна Салдарева умерла, и в ее комнате поселились новые жильцы. Комнату хотят полностью переоборудовать: естественное желание, что поделаешь.
МАСТЕРИЦЫ ГОБЕЛЕНОВ
В каждый приезд в Ленинград мы с нашей ленинградской знакомой Аллой Дмитриевной Загребиной наведываемся к трем мастерицам гобеленов на улицу Красную, бывшую Галерную, в дом № 47, где дальше, по бывшей Галерной, была квартира Пушкина.
Гобеленщицы Инна Рахимова, Наташа Еремеева и Марина Ганько.
У них мастерская. Сейчас в ней была натянута основа для гобелена, размером в театральный занавес. Мы были и в их прежней мастерской, помещавшейся совсем недалеко от Мойки на улице Желябова. Имелся выход на крышу. На крыше мы стояли и смотрели на город, на Мойку, на последнюю квартиру Пушкина.
Мастерская на Красной тоже на самом верхнем, четвертом этаже. И тоже совсем недалеко от квартиры Пушкина — но первой семейной в Петербурге, дом № 53. В мастерской — эскизы, наброски, рисунки, старинные костюмы, убранства, корзины с клубками разноцветных бумажных ниток, шерсти, вигони, мотками золотого и серебряного шнура, тесьмы. Кресла по углам, покрытые кусками гобеленов. Комод. На комоде — искусно сделанные из накрахмаленных кружев шкатулки. Большой круглый стол, заваленный обрезками бумаги, металлическими линейками, коробками с красками, банками и баночками, из которых торчали кисти, ножницы, цветные карандаши, гусиные перья, костяной нож для разрезания бумаги. На краю стола — кофейник, окруженный чашками, раскрытые пачки вафель и печенья: в этой мастерской работают три молодые женщины с длинными и сильными пальцами арфисток. Труд их ручной, тяжелый и древний. Они сами готовят пряжу, сами создают эскизы гобеленов, сами работают над ними до последнего, скрепляющего уже готовый гобелен узелка.
Перед спущенной с потолка основой гобелена находятся леса, похожие на те, которые применяются при строительстве домов: художницы поднимаются на них и «строят» свои огромные произведения — продергивают между вертикально натянутыми с помощью отвесов струн основы будущего гобелена клубки цветных, подобранных по рисунку, ниток и потом металлическими гребенками плотно сбивают их, «соединяют воедино». В день удается сбить, «соединить» до пяти-шести сантиметров по всей длине гобелена. Устают пальцы, глаза, затекает спина. И, тогда, спустившись с лесов, можно включить легкую музыку и легко подвигаться под ее такты или сесть на диван, на который из верхних окон стелется светоносная дорожка, и расслабиться на неярком балтийском солнце. Взять вафлю или печенье и поглядеть на работу со стороны — как получается. Помассировать пальцы или поводить по ним, по самым кончикам, губами.
Мне, как всегда, было дозволено взобраться на леса и тоже и на этот раз попробовать силы в работе: создавался гобелен, который должен был действительно служить театральным занавесом в театре имени Навои, в городе Навои. Рядом стоял картон с рисунком, и можно было представить себе, каким гобелен-занавес будет в окончательном виде.
Гобелены этих художниц висят во многих городах страны, и, конечно, в Ленинграде. Плывут по Неве парусные корабли, скользят гребные лодки, сверкает шпиль Петропавловского собора — «Красуйся, град Петров…».
Один из последних гобеленов работы Инны, Наташи и Марины находится в гостинице «Москва».
Я сказал Инне:
— Сделайте на тему «Пушкинско-лермонтовский Петербург»: Мойка, Зимняя канавка с мостками, Демутов трактир, Дворцовая площадь.
— Места Пушкина.
— Места и Лермонтова. С того дня, как привезли с Черной речки Пушкина. Сделайте их двоих в решающий час.
— Что вы называете решающим часом?
— День смерти Пушкина.
Мы сидели с Инной за круглым столом. Наташа с Мариной продолжали работать на лесах, и под их пальцами выплывали яркие детали восточного орнамента, крашенные в цвет померанцевый и сандаловый синий.
— Подарите год или сколько нужно — два года двум поэтам.
Я знал, что Инна, Наташа и Марина уже загружены заказами на несколько лет.
— Очень серьезная работа, — сказала Инна, тихо водя по скатерти гусиным пером, которое она вынула из банки с карандашами и костяным ножом.
— Конечно, — кивнул я.
— Пушкин и Лермонтов… — повторила Инна. — И наш город.
— Да. Именно так.
Спустились с лесов Наташа и Марина. Сели на диван на светоносную дорожку: наступил перерыв «на кофе», и приготовить кофе должна была Инна. Но я ее отвлек разговором.
Вика воспользовалась паузой, взяла аппарат и начала всех снимать: это для нашей фотозаписной книжки. В фотозаписной книжке набралось уже много интересных снимков: винотека, или энотека, пушкинский кипарис в Гурзуфе, Карасан, «Амур и Психея» в Летнем саду, царскосельская дача, квартира Дедиковых-Ярмолинских. Ангелы на потолке комнаты линотипистки Дины Афанасьевны Васильевой. Стеклянный стакан работы XIX века и стеклянные парусные корабли на нем. Дом, где «у тещи на чердаке» жил Владимир Одоевский, и вот теперь мастерицы гобеленов.
Только что из Ленинграда позвонила Алла Загребина и сообщила: открылось в помещении бывшей кондитерской Вольфа и Беранже Литературное кафе.
«Проект его создавала Зоя Борисовна Томашевская, доцент Высшего художественно-промышленного училища имени В. И. Мухиной, дочь известнейшего ученого-пушкиниста Б. В. Томашевского. Она ставила своей задачей не буквальное восстановление старого интерьера, а скорее воссоздание духа пушкинского времени. Поэтому посетители видят здесь огромный гобелен, на котором выткан книжный стеллаж, сразу вызывающий в памяти кабинет Пушкина в его последней квартире. На фоне книг — лира, увитая розами и лавром. Зал освещается мягким светом ламп под зелеными абажурами, и мы вспоминаем литературное общество «Зеленая лампа», членом которого был молодой Пушкин… В углу — рояль: гости кафе слушают музыку пушкинской поры. Первые посетители увидели в зале выставку «Пушкинский Петербург», подготовленную Всесоюзным музеем А. С. Пушкина. На старинных гравюрах — пейзажи города, фрагмент «Панорамы Невского проспекта» с изображением кондитерской».
У меня состоялся разговор с Зоей Борисовной Томашевской.
— Проект кафе был одобрен писателями, художниками, композиторами. Обсудила его общественность. Все, казалось бы, обстояло хорошо, — начала рассказ Зоя Борисовна. — Но, как во всяком сложном деле, возникло и первое препятствие. Причем сразу же, как только я захотела непосредственно приступить к работе. Лестница на второй этаж… Она была в здании слева от входа, что совершенно не годилось, потому что не создавалась так называемая благоустроенная высота. Не возникало нарядного объема. Лестницу требовалось перенести на правую сторону, чтобы она именно благоустроенно и нарядно связала бы два объема. Я сразу же довела свое мнение до руководства строительством. Мне перенос лестницы запретили, сказали: не пускайте пузыри. Точно эти слова. Тогда я отказалась от работы, от своего проекта. Я во что бы то ни стало хотела воссоздания пушкинского времени, а это — свободный нарядный объем, а не прилепленная, уродовавшая помещение лестница от размещавшегося здесь в последнее время канцелярского магазина. И работа над воссозданием кафе-кондитерской остановилась. Но, — подчеркнула Зоя Борисовна, — не по моей вине. Шло время. Кафе было, что называется, брошено. Настежь распахнутые окна. В комнатах гулял ветер, ворошил строительный мусор. Я не выдержала и однажды, сквозь окно, влезла в кафе. И поразилась: «канцелярская» лестница исчезла. Ее уничтожили. Сделал это мальчик. Да, совсем молодой строитель, именно — мальчик. Обрушил ее. Сам. Один. Вот такой молодец. Мне он сказал: «Я же лично не получал от руководства запрещения на это…» И вот потом, при новой парадной лестнице с большим, тоже устремленным в высоту, светильником, и возникла нарядная высота на два зала. То, чего я так добивалась. А сколько я натерпелась с потолком нижней комнаты, где сейчас два маленьких гобелена!.. Один — посвящен декабристам, другой — войне 1812 года.
— А там что же случилось? — Я знал: комната эта украшена небольшими гобеленами. На одном — темно-коричневого тона — горят пять немеркнущих факелов; на другом — в алом полыхании — изображены кивер и крест-накрест сабли. Оба гобелена оторочены золотым шнуром с золотыми кистями. — Что там случилось?
— Потолок достигал неровности до шестидесяти сантиметров. Таким был скос, представляете себе. И были еще обнажены всевозможные балки, уступы. И опять на работу по выравниванию потолка, освобождению его от уступов и балок — запрет: не выходите из денежной сметы. Оставьте все как есть. Покрасьте только. Я опять отказалась. И опять начались бесконечные заседания руководства. Десятки заседаний.
— Какого варианта исправления потолка добивались вы?
— Самого простого — создания навесного. И пока заседали и заседали, два моих рабочих за два дня сделали мне навесной потолок. Потом мне понадобились гладкие, без рисунка, ковры. Нет их в Ленинграде. Отправилась в Москву, в Люберцы. Сделали простые, гладкие, без рисунка, ковры.
Я слышал по голосу Зои Борисовны, что она волнуется, все переживает заново. И я ее понимал: может быть, это был главный заказ в ее жизни.
— Сама сделала занавески, сама покрасила в зеленый цвет абажуры. Бегала со своими учениками-мухинцами на фабрику и красила скатерти. Сто скатертей. Меня пытались убедить все те же руководители, а их над нами было много, что зеленые абажуры не должны быть такими интенсивно зелеными. Я доказала, что должны. Что прежде подобные вещи в Петербурге были именно интенсивного, активного цвета. Об этом говорила Анна Ахматова, которую я часто видела в кабинете у моего отца. Анна Андреевна так и говорила: активный цвет — это цвет петербургских интерьеров. Потом начались поиски красного дерева, чтобы сделать тумбы под лампы. Нашла я в городе красное дерево — на мебельной фабрике. Отходы. Такого вот размера отходы, вполне подходящего для тумб. Дерево привозится с Берега Слоновой Кости.
— Юго-Западная Африка. Всего-навсего.
— Да. Всего-навсего.
— Как родилась идея «книжного» гобелена?
— Гобелен делала моя дочь Анастасия. Я сказала, чтобы был Пушкин, но не впрямую. Вскоре Анастасия показала первый эскиз — мемориальные пушкинские доски. Их у нас в городе много, и они разные — квадратные, прямоугольные, овальные. Белые, красные, коричневые. Казалось бы, идея неплохая.
— Вполне, неплохая.
— А я, как заказчик, все-таки отвергла. И тогда Анастасия делает, на мой взгляд…
— Взгляд заказчика…
— Да. Взгляд заказчика, удачный набросок: книжные полки. Причем первоначальной идеей послужили книжные полки деда, то есть моего отца.
— Бориса Викторовича Томашевского, — сказал я. — Борис Викторович преподавал в Литинституте, в Москве.
— Преподавал. У него учился Юрий Тынянов. Книжные полки моего отца — почти повторение книжных полок в кабинете Пушкина. И даже книги отец подбирал пушкинские — какие были у Пушкина или какие Пушкин мог бы читать. Подбирал всю жизнь. Это послужило для Анастасии толчком, что ли. Да и помните, как Пушкин попрощался со своими книгами.
— «Прощайте, друзья!»
— Вот так и решен этот гобелен: «Прощайте, друзья!» Была натянута основа на раму, и гобелен уже начат. И тут приказ: срочно освободить помещение мастерской. И как мы ни упрашивали начальство, ни умоляли: освободить — и все! Опять — не пускайте пузыри. Мы сняли основу, собрали моточки-клубочки. Представляете себе все начать сначала!..
— Да. Немного представляю. Я видел, как плетут гобелены Рахимова, Еремеева и Ганько.
— Значит, вам понятно. Распухают пальцы, делаются какими-то обнаженными. Ломит спину. Болят от напряжения глаза, иногда даже нет сил элементарно прочесть газету. А тут — освободить помещение, и все сначала.
— Что случилось?
— Туда заселялась дрожжевая фабрика.
— А как Анастасия?
— Измучилась вконец. Исстрадалась, исплакалась, но опять поставлена рама, натянута основа, нашлись добровольные помощницы. Шестнадцать цветов в гобелене. Он особый. Единственный в своем роде. Аналогов нет. Я бы назвала его интерьерным. Два года непрерывной, мучительной, изнурительной работы.
— Ну теперь, кажется, все в порядке.
— Вы, как я поняла, были в Литературном кафе?
— Были. Я, моя Вика и Алла Загребина — наша ленинградская знакомая. Мы провели вечер. — Я умолчал: это было в день рождения Вики. — Мы слушали стихи Пушкина, Лермонтова, Баратынского, Веневитинова, Тютчева в исполнении ленинградских актеров. Слушали старинные русские романсы под гитару. Все замечательно, Зоя Борисовна. И ваши зеленые лампы на тумбах красного дерева, и светло-зеленые скатерти, и без рисунков гладкие ковры, и старинные гравюры с пейзажами города, и, конечно, гобелен Анастасии — единственный в мире, такой пушкинский: «Прощайте, друзья!» И колокольчик, который иногда звенел в кафе, будто бы едет, едет Иван Пущин!
Из обращения директора кафе Татьяны Алексеевны Григорьевой к посетителям:
— Сегодня вы гости Литературного кафе, но небольшое усилие фантазии перенесет вас в знаменитую кондитерскую Вольфа и Беранже, которая находилась именно в этом доме…
ПЛЫВЕТ ОСЕНЬ
Листья лежат по краям неподвижных светлых луж осенним багетом; падают, слетают в Лебяжью канавку и плывут от скульптурной группы «Амур и Психея» к Пушкину.
Листья движутся длинными поясками по течению: плывет к Пушкину на Мойку из Летнего сада осень. Проходит под Нижне-Лебяжьим мостом, поворачивает направо и подплывает под Садовый мост № 2, потом направляется к Мало-Конюшенному мосту, потом к Большому Конюшенному и — к дому, к последней квартире поэта.
Квартира на капитальном ремонте. Снята мемориальная доска, но кто-то мелом написал: «Здесь жил Пушкин», и там, где была доска, в небольшой, образовавшейся нише лежат цветы.
Мимо по реке плыл Летний сад, тонкими поясками листьев связывая воедино Амура и Психею, Пушкина и Наталью Николаевну.
В Ленинграде живут Гена и Наташа Быковы, ювелиры-художники. Мы видели их работы: старинная серебряная чайная ложка и внутри ложки, как в маленькой ладони, спрятался маленький букет цветов. Или — три чайных ложки стоят вплотную вместе по кругу на черенках, «ладонями» вверх: так они спаяны, соединены. И внутри этой композиции тоже — маленький букет. Но самая, пожалуй, поразительная композиция — это осенние листья: они небрежно лежат на столе, сделанные из тончайшего притемненного серебра, — сухие листья из Летнего сада. Тем более — из окон квартиры Быковых виден, через Фонтанку, Летний сад. Видят Наташа и Гена его постоянно.
А Белая дача? В двадцати трех верстах от Петербурга? Царскосельский парусник, который выплыл из глубины царскосельских парков и садов? Дача сейчас стоит как осень. Из ее водосточных труб высыпаются сухие листья. Где-то тихо отворилась и еще тише затворилась дверь. Тонкой клавишей скрипнула половица. Парусно хлопнул занавеской ветер. Прокричала, пролетела в осенней высоте «Белая лебедь».
А Камеронова галерея?
В ней застыли, вытянулись в ряд сухие, как осень, кареты. А рядом с галереей застыл, как гренадер, совершенно красного цвета клен.
— Царская осень в Царском Селе, — сказал поэт в наши дни.
— Ты знаешь, — говорит Вика. — И все-таки лето.
— Что значит — все-таки?
Поделиться книгой: