Помоги проекту - поделись книгой:
Вторая по популярности игра называлась «шубу шить». Несколько десятков матросов садились в круг, вплотную друг к другу, согнув колени, но так, чтобы под ними оставалось место для передачи жгута. Колени сидящих и вся внутренность круга покрывались брезентом, в центр сажалась «шуба» — очередной матрос Его всячески поощряли — и словами, и жгутом, заставляя найти жгут, но чтоб не сдернуть парусины, а только запуская руки под колени. Очевидец пишет: «Специалисты-ловкачи обычно садились в круг и начинали игру. Они быстро усаживали в круг намеченную жертву, неуклюжего увальня — молодого матроса, и тогда начиналось шитье шубы на его спине. Советы, поощрения, остроты окружающих еще более усиливали интерес Были и такие, которые избегали играть; их неожиданно бросали в круг, иногда добавляя лишний жгут, — тогда игра достигала своего апогея».
Куда более гуманной была игра «в свечку». Несколько кусков сальной свечи бросали в большой бак или кадушку, наполненную до половины соленой морской водой. Суть игры состояла в том, чтобы выловить свечку губами. Эго требовало большого навыка и было своего рода искусством.
Весьма часто любили играть матросы и в «бой подушками». Для этого на три фута от палубы укреплялось хорошо оструганное, полированное дерево. По сторонам его ложились матросы. На них, лицом друг к другу, на расстоянии вытянутой руки, садились два играющих. Каждому давался мешок, набитый паклей. Цель игры — сбить противника и остаться сидеть на бревне самому. Это действо тоже сопровождалось веселыми комментариями.
Столь любимые в деревнях кулачные бои на судах Кронштадтской эскадры не практиковались. За любые попытки выяснить отношения между собой с помощью кулаков спрашивали очень жестоко. Зато матросы в полной мере отводили душу при сходе на берег в многочисленных кронштадтских кабаках. Кулачные сражения были столь повседневны, что на них особо не обращали внимания. Раздражение начальства вызывали только особо массовые драки, случавшиеся порой жертвы, а также бесчинства по отношению к местному населению, что, впрочем, случалось весьма редко. Дрались обычно команда на команду, эскадра на эскадру (например, если в Кронштадт на зимовку приходили корабли Ревельской эскадры), но особой популярностью пользовались у матросов кулачные бои с солдатами Кронштадтского гарнизона.
Что касается кронштадтских офицеров, то в кают-компаниях под гитару или пианино они всегда с удовольствием пели песни. Темы были все те же: тоска по берегу и уюту, несчастная любовь и ожидание встречи с любимыми, сетования на превратности морской службы. Разумеется, кронштадтцы любили петь популярные тогда в России песни, такие, как, например, «Пчелочка златая», но был и свой особенный пласт песен — кронштадтский офицерский шансон. Офицерские кронштадтские песни эпохи парусного флота — это совершенно забытая ныне страница народной поэзии. А ведь когда-то кронштадтский офицерский шансон был чрезвычайно популярен не только в кают-компаниях, но и в салонах приморских городов, там, где собирались после возвращения домой моряки. Вот знаменитая в свое время баллада «Безнадежная любовь». Считается, что ее сочинил в 80-х годах XVIII века Александр Шишков, будущий адмирал, известный политический деятель и писатель, а тогда лишь лейтенант Кронштадтской эскадры.
Еще одна, в свое время чрезвычайно популярная среди офицеров Кронштадта, песня «Любовь моряка». В ней много не только хорошего флотского юмора По ней можно вполне изучать устройство парусного корабля, столько в этой песне всевозможных терминов, которые, весьма остроумно, передают душевное состояние влюбленного моряка И пусть эти термины сегодня малопонятны читателю, но они прекрасно передают сам дух той далекой эпохи, когда писались данные строки:
В свободное от вахт и корабельных работ время кронштадтские офицеры любили коротать время за любимым трик-траком. Игру эту в начале XIX века привнесли в Кронштадт черноморские офицеры, сами перенявшие ее у турок. Трик-трак быстро завоевал популярность среди кронштадтского офицерства. Теперь повсюду в кают-компаниях и ресторанах, дома и в гостях кронштадтцы с ожесточением метали видавшие виды зары (кости), двигая по пунктам резной доски шашки, при этом каждый старался как можно быстрее пройти поле и вывести свои шашки «за борт». На каждом корабле имелись свои мастера трик-трака. Когда они садились за доску, вокруг неизменно собирались настоящие ценители искусства этой древней восточной игры. Восторг зрителей вызывало, когда победитель выигрывал не просто так, а с «марсами». Еще больше ценился так называемый «кокс». А настоящие мастера игры умели добиваться совсем уж выдающихся побед, оставляя проигравшего с «домашними марсами». При этом практически на каждом судне играли свой вариант трик-трака Если на линейных кораблях в ходу больше был классический трик-трак, то на фрегатах и корветах рубились в более бесшабашный «бешеный гюльбар». Особым же шиком считалось называть выпавшие комбинации костей исключительно по-персидски. Так, полный дубль в шесть-шесть именовался «ду-шеш», дубль в пять-пять — «ду-беш», а сочетание в шесть-пять — «шеш-беш». Вообще же трик-трак почитался в Кронштадте не просто игрой, а некой философской системой. Многие командиры, сами будучи мастерами этой игры, настойчиво приучали своих офицеров к метанию костей, полагая, что трик-трак способствует резвости ума.
А вот картинки зимовки в Кронштадтском порту, описанные АП. Боголюбовым: «Окончив плавание, бриг вернулся на зимовье опять в Кронштадт. Опять пошла та же бесшабашная мичманская жизнь. Скоро наступило Рождество. Тут-то разгар веселости был полный. Нанимались сани-одиночки чухонские, что ездили за полтину серебра в Питер по льду. Насядут туда испанцы, тирольцы, буряты, Луи XV, евреи, черти, Арлекины, Пьеро, и цугом саней пять на огонек. Где примут, а где обругают — за этим не гнались, где покормят и попоят, а где и просто пробалаганим. И так время шло изо дня в день. Николай Степанович Горковенко сделал маску петуха, лепил ее целый месяц, надел раз и потом, убоявшись простуды, передал ее мне. Это были пернатые латы из картона, так что ездить, сидя в санях, было невозможно, приходилось стоять на их полозьях и буравить ногами снег. Но здоровье было чугунное, глотка тоже крепкая, ибо всю дорогу приходилось орать по-петушиному, что я делал с большим талантом Компания наша была следующая: братья Роман и Александр Баженовы, братья Алексей и Николай Горковенко, Александр Опочинин, Христофор Эрдели, Эйлер, Николай Савинский, барон Гейсмер, Панифидин, Слизень, Абалешевы братья. Последние трое были постарше нас и служили центром сходок Мы никогда не были безнравственны, но дурили и шкодничали, как ребята, называли себя «ноги общества», потому что за башки наши нас еще не признавали.
Это стало дело будущего, но за плясунов и веселых людей мы слыли в обществе и с честью поддерживали вечер или бал, куда нас необходимо приглашали, ежели хозяева хотели, чтобы у них было весело и оживленно. В этот год я сделал альбом карикатур на все наше кронштадтское общество, за что, конечно, нажил себе много врагов и друзей. Да, кроме того, раз в клубе отплясал мазурку так бойко-карикатурно с одной барышней, что чуть не пострадал по службе. Спасибо начальнику штаба Николаю Александровичу Васильеву. Этот славный человек помирал со смеху и так; как был сила дня, то и спас от арестов и других невзгод».
Глава девятая
ОРИГИНАЛЫ КРОНШТАДТА
Во все времена в Кронштадте служило немало оригинальных людей. Не был исключением и офицерский корпус XVIII–XIX веков, в котором всегда хватало людей весьма остроумных, талантливых и оригинальных.
Большой популярностью в русском флоте XVIII–XIX веков пользовались эпиграммы, которые действительно были порой весьма остроумны. Первым из известных нам авторов эпиграмм был капитан-лейтенант Павел Акимов. В 1797 году молодой и талантливый офицер вернулся в Кронштадт после похода эскадры Балтийского флота в Англию. Будучи в Петербурге, Акимов увидел, что Исаа-киевский собор, который начинался строительством при императрице Екатерине как мраморный, при Павле I стал достраиваться кирпичом. Эго удивило и оскорбило офицера В порыве поэтического гнева он написал и прибил к Исаакиевской церкви следующие стихи:
Акимов, в простом фраке, прибивал эти стихи, вечером поздно, к Исаакиевской церкви. Будочник схватил его, на крик блюстителя порядка подбежал квартальный, и повели Акимова под арест. Донесли об этом происшествии императору. Вскоре было выяснено и авторство. Придя в ярость, император пригрозил отрезать наглецу уши и язык и навечно сослать в Сибирь. Ходили слухи, что приказ императора исполнили адмирал Обольянинов и флота генерал-интендант Бале, которые и велели отрезать Акимову уши и язык, а потом отправили в Сибирь, не позволив даже проститься с матерью, у которой он был единый сын и единственная подпора. Говорили, что искалеченный Акимов вернулся в столицу только в царствование Александра, когда все ссыльные были возвращены. Но это всего лишь слухи. На самом деле Акимов не стал дожидаться результатов своей поэтической деятельности, а, оставив команду, исчез в неизвестном направлении, т. е. попросту дезертировал. Разумеется, никто резать язык капитан-лейтенанту не собирался, но сибирская ссылка была вполне реальной. После воцарения Александра I Адмиралтейств-коллегия выразила сожаление о том, что столь хороший офицер покинул морскую службу, высказавшись, что никаких претензий к нему не имеет и если Акимов когда-нибудь объявится, то будет снова принят на службу без всякого наказания. Но он так и не объявился. О дальнейшей судьбе Акимова сведений не имеется. В этой связи весьма любопытны воспоминания вице-адмирала П. А. Данилова, относящиеся к 1798 году.
Вот что пишет Данилов: «На другой день я пошел явиться в коллегию и, идучи через Царицын луг, мимо монумента графу Румянцеву, увидел к оному прилепленную бумажку, которая от ветра трепетала, и надпись прочел. Вот что было написано: «Румянцев, ты в земле лежишь, а здесь тебе поставлен шиш!», прочитав, я испугался и, оглядев, отошел скорее прочь и пошел своей дорогой». И время, и стиль виршей совпадает, а потому можно предположить, что развеселый и, безусловно, талантливый капитан-лейтенант Акимов не ограничился лишь одними стихами у Исаакиевского собора.
Из воспоминаний литератора Ф. Булгарина о другом известном в начале XIX века кронштадтском барде лейтенанте Кропотове: «Куплетов Кропотова не привожу; они хотя не черные, но серенькие! Оригинальный человек был этот Кропотов! Недолго служил он во флоте, и вышел в отставку, посвятил себя служению Бахусу и десятой, безымянной музе. Это был предтеча нынешней, так называемой натуральной школы с той разницею, что у Кропотова в миллион раз было более таланта, чем у всех нынешних писак. Стихи Кропотова к бывшему главным командиром Кронштадтского порта адмиралу Ханыкову чрезвычайно остроумны. Жаль, что не могу поместить их здесь! Кропотову недоставало науки и изящного вкуса, именно того, чего нет также и у писателей так называемой натуральной школы, снискавших громкую известность в России, разумеется, у людей, которым грубая карикатура понятнее, следовательно, более нравится, нежели тонкая, остроумная ирония. Кропотов пробовал издавать журнал в 1815 году под заглавием «Демократ», который, однако же, упал, отчасти по неточности самого издателя. Я видывал Кропотова в Кронштадте, куда он приезжал в гости к прежним товарищам и приятелям, но не был с ним коротко знаком. Излишняя, отчасти циническая его фамильярность и грубые приемы пугали меня, и я держался в стороне; но иногда я от души смеялся его рассказам о самом себе. Образ его жизни, характер и поэзия изображены достаточно в следующих его стихах:
А вот восьмистишие, ходившее по рукам офицеров Кронштадта после тою, как адмирал Чичагов упустил реальный шанс пленить Наполеона у Березины:
В 1819 году одновременно с отправкой экспедиции Беллинсгаузена для изучения южных морей были отправлены еще два шлюпа — «Открытие» и «Благонамеренный» — в Берингов пролив, для изыскания возможности прохода Северным морским путем. Экспедиция эта завершилась, в силу объективных причин, не столь удачно, как плавание судов Беллинсгаузена, открывших Антарктиду. Начальнику Северной экспедиции капитану 2-го ранга Васильеву пришлось выслушать, по возвращении в Кронштадт, в свой адрес немело незаслуженных обвинений. Известный в то время любитель-поэт граф Хвостов разразился по итогам плавания Васильева следующей эпиграммой:
В 20-х годах XIX века флотские остроумцы прозвали часть Финского залива от Кронштадта до Санкт-Петербурга «Маркизовой лужой», в память о маркизе де Траверсе, который в то время возглавлял российский флот и в целях экономии средств запрещал кораблям плавать дальше этой пресловутой лужи. Об адмиралах той эпохи, не ходивших в море дальше острова Гогланд, офицерами была сочинена и следующая злая эпиграмма:
Имелись любители эпиграмм в Кронштадте и в более позднее время. Так, в 1842 году командир военного транспорта «Або» капитан-лейтенант Юнкер после завершения кругосветного плавания решил переменить место службы. Морской мундир Юнкер сменил на полицейский. Руководство соответствующего департамента располагалось в то время в Петербурге на Второй Адмиралтейской улице. Подобный переход из флота в полицию был событием исключительным и поэтому получил широкую огласку. По Кронштадту ходила карикатура, изображавшая бывшего моряка с полицейским свистком. Надпись под рисунком гласила:
При Николае I о службе офицеров на судне Кронштадтского порта «Камчатка», которое часто использовали для прогулок высочайших особ, говорили:
Из воспоминаний художника-мариниста А. П. Боголюбова: «Горковенко и Опочинин (мичманы и друзья А. П. Боголюбова. —
На Кудривого, капитана 2-го ранга, тоже командира кронштадтского транспорта, сложили:
У адмирала Беллинсгаузена был личный адъютант Нил Вараксин, длинный, как брам-стеньга, и неумный. Его сделали командиром дрянной адмиральской яхты «Павлин» — сейчас же явилось четверостишие:
Прошлым летом главному командиру, имевшему дачное помещение в кронштадтском Летнем саду, пришла фантазия выстроить беседку для отдыха и дать ей форму корабельного юта. И вот новая поэзия А. С. Горковенко:
Коснулись и барынь. Госпожа Александровская, хорошенькая блондинка, жена одного из кронштадтских офицеров, уехала на зимовку в Ревель. А. С. Горковенко где-то сказал экспромт:
В николаевские времена, в бытность начальником Главного морского штаба князя А. С. Меншикова, на шумных мичманских пирушках в Кронштадте распевали под гитару:
История донесла до нас немало веселых и порой весьма поучительных историй, связанных с моряками российского парусного флота. Шутить на нашем флоте умели во все времена. Да и как иначе, когда порой именно соленая морская шутка помогала выжить в условиях той нелегкой и предельно жесткой службы. Начало российскому флотскому анекдоту положил сам родоначальник отечественного флота Петр Великий. Вот лишь несколько примеров старого флотского юмора, связанного с Кронштадтом.
Петр любил своего воспитанника Ивана Головина и послал его в Венецию учиться кораблестроению и итальянскому языку. Головин жил в Италии четыре года. По возвращении оттуда Петр, желая знать, чему выучился Головин, взял его с собою в Кронштадтское адмиралтейство, повел его на корабельное строение и в мастерские и задавал ему вопросы. Оказалось, что Головин ничего не знает. Наконец Петр спросил:
— Выучился ли хотя по-итальянски?
Головин признался, что и этого сделал очень мало.
— Так что же ты делал?
— Всемилостивейший государь! Я курил табак, пил вино, веселился, учился играть на басу и редко выходил со двора.
Как ни вспыльчив был царь, но такая откровенность ему понравилась. Он дал лентяю прозвище «князь-бас» и велел нарисовать его на картине сидящим за столом с трубкой в зубах, окруженного музыкальными инструментами, а под столом — валяющиеся навигационные приборы. Во время Каспийского похода Петр I решил, по старому морскому обычаю, купать не бывавших еще в Каспийском море. Подавая пример, царь первым прыгнул в воду. За ним последовали все остальные, хотя некоторые боялись, сидя на доске, трижды опускаться в воду.
Головина Петр сам опускал в воду, при этом со смехом приговаривая:
— Опускается бас, чтобы похлебал каспийский квас!
Один старый петровский ветеран любил вспоминать, как, будучи ребенком, был представлен в Кронштадте Петру Великому в числе дворянских детей, присланных из семей для службы. Царь якобы, посмотрев на него, покачал головой и сказал:
— Ну, этот совсем плох! Однако записать его на флот, до мичмана авось дослужится!
Рассказывая эту историю, старик всегда с умилением прибавлял;
— И такой же был провидец, что я и мичмана-то получил только при отставке.
Сподвижник Петра I контр-адмирал Вильбоа спросил однажды известного острослова д’Акосту:
— Ты, шут, человек на море бывалый. А знаешь ли, какое судно безопаснейшее?
— То, которое стоит в Кронштадтской гавани и назначено на слом! — немедленно ответил ему д Акоста.
В 40-е годы XVIII века, когда флот находился в известном затруднении по причине невнимания к нему со стороны царствующих особ, главный орган управления флота — Адмиралтейств-коллегия — занимался делами весьма странными и необычными.
Так, однажды кронштадтские начальники оповестили коллегию о большом числе крыс в продовольственных складах крепости. В рапорте указывалось и на значительную нехватку в Кронштадте кошачьего поголовья, испрашивалась возможность поставки в крепость иногородних котов.
Вопрос обсуждался на нескольких заседаниях коллегии. После бурных дебатов было решено выделить специальные морские команды по отлову котов в Петербурге и доставке их в целости в Кронштадт.
Когда необходимое количество котов было доставлено, их покидали в мешки, запломбировали адмиралтейскими печатями и под вооруженным конвоем отвезли в Кронштадт.
Через некоторое время из крепости последовал доклад, что коты обживаются, но многие из них, не найдя себе достаточной добычи, разбегаются и мрут. Кронштадтское начальство просило внести «адмиралтейских котов» в штатные книги и положить им жалованье.
После нескольких заседаний флагманы Адмиралтейств-коллегии большинством голосов постановили просьбу кронштадтцев удовлетворить и положить на каждого из котов годовое жалованье в один рубль, «дабы они должно содержать себя могли».
Вскоре после воцарения императрицы Елизаветы Петровны одно из кронштадтских транспортных судов налетело на подводную скалу недалеко от побережья Эстляндии.
Судно спасти не удалось, его разбило прибоем, но команда уцелела и успела снять наиболее ценное имущество.
Командир судна, доложивши в Адмиралтейств-коллегию о случившемся несчастье, взял отставку и уехал жить в имение, а команду оставил сторожить казенное добро. Матросы сложили все имущество в построенный специально сарай и стали ждать решения своей участи.
…Спустя семнадцать лет один из адмиралтейских чиновников случайно наткнулся на рапорт командира всеми забытого судна Резолюции на нем не было! О найденной бумаге чиновник тотчас доложился по команде. Поднялся переполох. К месту крушения была снаряжена многочисленная комиссия, которая, прибыв на побережье, обнаружила аккуратную деревушку. Матросы в ожидании решения столичного начальства давным-давно переженились, обзавелись детьми, отстроились, но, как и прежде, ревностно оберегали сарай с казенным добром.
Какое решение было принято на этот раз по команде пропавшего судна, точно неизвестно, но вполне вероятно, что о ней снова позабыли…
Как-то раз императрица Екатерина II, будучи в Кронштадте, разговаривала с принятым на русскую службу английским адмиралом Ноульсом. Разговор шел о строительстве новых кораблей. В это время со стороны гавани послышался сильный шум Ноульс выглянул в окно. Напротив два русских судна навалились на торговый французский бриг.
— Что там случилось, адмирал? — поинтересовалась Екатерина И.
— Ничего страшного, — был остроумный ответ. — Два русских медведя душат французскую мартышку!
К 1783 году большинство чинов Адмиралтейств-коллегии, а при Екатерине II это было уже очень серьезное учреждение, оказались обременены многочисленными долгами, и перспектив на их оплату не было никаких. Тогда они прибегли к обычному для России способу ликвидации долговых документов. К какому? К поджогу, к которому и сейчас порой прибегают при неожиданных ревизиях и серьезных проверках.
А поэтому в мае 1783 года здание Адмиралтейства внезапно для всех запылало. Прибывшие пожарники попасть в него не смогли, так как двери здания были наглухо закрыты. Чиновники же Адмиралтейства занимались тем, что бросали папки с долговыми документами в огонь или в Неву — кому куда было удобнее. Потом они принялись спасать имевшиеся там… якоря. Причины поджога были всем ясны, и об этом было доложено императрице, но она только рассмеялась и сказала виновникам пожара;
— Теперь, господа, ваши долги заплачены, и всякое сомнение в том вы смело можете называть выдумкою!
Затем была проведена ревизия случившегося, которая выяснила, что на ремонт здания и противопожарные меры требуется более 130 тысяч рублей. Тогда Екатерина велела перевести Адмиралтейств-коллегию в Кронштадт. Чиновникам такая перспектива совсем не улыбалась, и они своими бесконечными заседаниями по поводу переезда всячески затягивали дело. Наконец через год императрице было доложено, что переезд Адмиралтейств-коллегии в Кронштадт обойдется казне еще в девять миллионов рублей. Екатерина только махнула рукой и оставила все как было.
Адмирал Александр Иванович Круз в зрелые годы был весьма тучен и любил поспать. В 1790 году, во время войны со шведами, он во главе эскадры преградил неприятелю у Кронштадта путь к столице. Услышав доносившиеся раскаты канонады, Екатерина сказала:
— Наконец-то Круз проснулся! Теперь шведам не поздоровится!
В двухдневном сражении шведы были разбиты и отброшены от стен Петербурга.
По окончании Шведской войны Екатерина II разрешила главному командиру Кронштадта адмиралу Крузу занимать на лето свой дом, расположенный в Ораниенбауме вблизи верхнего пруда. Верный своим старым привычкам, адмирал приказал каждое утро поднимать на флагштоке Андреевский флаг, а ровно в полдень палить из пушки. Вскоре на адмирала посыпались жалобы от близлежащих помещиков. Соседи жаловались на грохот и прочие беспокойства Жалоба дошла до Екатерины.
— Пусть палит! — ответила, выслушав доклад, императрица — Ведь Круз привык палить!
— Никогда я не могла хорошенько понять, какая разница между пушкою и единорогом! — высказалась Екатерина II во время одного из кронштадтских флотских смотров какому-то адмиралу.
— Разница большая, — отвечал тот невозмутимо, — вот изволите видеть: пушка сама по себе, а единорог сам по себе.
— А, теперь понимаю! — только и сказала императрица.
Во время одного из посещений Кронштадта императрица Екатерина II обходила собранных по этому случаю адмиралов и каждому говорила приветливое слово. Между присутствующими находился и некий старый адмирал По рассеянию случилось, что, проходя мимо него, императрица три раза сказала ему:
— Кажется, сегодня холодно?
— Нет, матушка, ваше величество, сегодня довольно тепло! — отвечал он каждый раз.
— Уж на что воля ее величества, — сказал он потом своему соседу, — а я на правду черт!
Поделиться книгой: