Помоги проекту - поделись книгой:
На одной из гауптвахт Кронштадта под арестом содержались два офицера. В один из дней заступил караул из флотского экипажа, в котором состоял один из арестованных офицеров. И начальник по старой дружбе отпустил своего сослуживца отдохнуть домой на несколько часов. Завидуя этому, второй офицер сделал официальный донос об отпуске арестанта. Началось разбирательство, в результате которого и начальник караула и отпущенный им офицер были изгнаны со службы. Однако при этом император Николай I наложил следующую резолюцию: «Моряку за донос дать в награду третное жалованье с написанием в формуляре, за что именно он эту награду получил».
Среди отставных кронштадтских матросов встречались и настоящие гении, которым не указ был даже сам император. В николаевскую эпоху на пристани Кронштадта (по другой версии, на Петергофской), к примеру, жил отставной корабельный смотритель по фамилии Иванов, неизвестно кем и за что прозванный Нептуном Нептун был местной достопримечательностью и очень этим пользовался.
Однажды проезжая в коляске, Николай I увидел, что по цветочным клумбам дворца бродит корова Нептуна. Разгневанный император велел привести старика.
— Почему твоя корова топчет мои цветы? — вопросил он гневно. — Смотри, под арест посажу!
— Не я виноват! — угрюмо ответил старый матрос.
— Кто же тогда виноват? — возмутился император.
— Жена!
— Ну, ее посажу!
— Давно пора! — перекрестился хитрый матрос.
Посмеявшись, Николай простил ветерана.
Пользуясь таким к себе отношением, Нептун весьма ловко этим пользовался. Вначале он выпросил себе участок земли на берегу залива, затем попросил выделить строительный лес. После этого выстроил себе дом и при случае обратился к Николаю I разрешить ему поднять над домом флаг. Просьба была весьма необычной, а потому император удивился:
— Зачем тебе флаг?
— Как же дому быть без флага!
Такой аргумент показался императору весьма веским, и он разрешил старику поднять флаг. Однако Нептун, подняв флаг, тут же объявил себя «комендантом Петергофского порта» и потребовал столовых денег «по положению». Посмеявшись над прохиндейством Нептуна, Николай разрешил ему и это…
Многие морские поговорки быстро становились популярными по всей России. Например, популярное в середине XIX века выражение «чай такой, что Кронштадт видать!» имело вполне реальную подоплеку. Дело в том, что при отправке пассажирских парусных катеров из Петербурга в Кронштадт на них всегда ставили самовар. Едва катер отходил от пристани, пассажирам наливали горячий чай, чтобы пассажиры не слишком мерзли на холодном балтийском ветру, потом еще и еще. Однако с каждой новой чашкой чай становился все бледнее и бледнее. Новой заварки из экономии в него более уже не добавляли, а просто лили кипяток в старую заварку. В результате этого к моменту прибытия катера к месту назначения через прозрачный чай в стакане вполне можно было любоваться очертаниями кронштадтских фортов.
Во все времена хватало откровенных чудаков и среди кронштадтских адмиралов. Из воспоминаний Эразма Стогова (дедушки поэтессы Анны Ахматовой) о главном командире Кронштадта эпохи Александра I адмирале Ханыкове: «..Мне очень хочется припомнить и рассказать, что я слышал об адмирале Ханыкове. Петр Иванович Ханы-ков долго был главным командиром Кронштадта Анекдотов пропасть о нем, но как о добрейшем человеке, да, впрочем, в старом флоте и не было недобрых адмиралов, — весь флот одной семьи из корпуса Ханыков ежедневно вставал очень рано, обходил рынок, осматривал продающуюся провизию, проверял цены, покупал связку кренделей и у повивальной бабки пил кофе. Дома дожидалась его на завтрак яичница Раз приходит мичман с рапортом; долго ждал, соблазнился яичницей, съел и ушел. Ханыков, не найдя яичницы и узнав, что съел мичман, не сказал ни слова, но приказал звать мичмана к главному командиру кушать яичницу каждое утро; мичман приходил, ел и уходил. Так продолжалось полтора месяца. Наступили холода, дожди; на призыв мичман отвечал, что сегодня не пойдет. Являются ружейные и под караулом привели мичмана к главному командиру. Ханыков имел привычку щелкать пальцем правой руки промежду сложенных пальцев в кулак левой руки и при этом относился ко всем: «Душенька». И в этом случае Ханыков сказал мичману:
— Душенька, душенька, как же ты смел ослушаться, ведь тебя звали к главному командиру, — посадил его под арест в Кроншлоте и на столько дней, сколько он съел яичниц.
К Ханыкову часто приезжал государь Александр Павлович и обедал. Тогда очень строго был запрещен привоз спиртных напитков и портера. Говорят, государь очень любил портер. За обедом Ханыков подзывает камердинера и говорит: «Как мы были последний раз в Англии, то должно быть, осталась одна бутылка, там в углу с левой стороны, поищи и принеси». Одно и то же приказание повторялось во всякий приезд государя. Однажды государь за столом подозвал камердинера и слово в слово скопировал Ханыкова, бутылка явилась (как будто главному командиру может быть запрет). Государь с удовольствием пил и спрашивал; «Это последняя бутылка?» Ханыков заботливо отвечал: «Надобно поискать». Ханыков был флагманом во время сражения с англичанами; за потерю корабля «Всеволод» он был предан суду. Флот оправдывал Ханыкова; он приказал кораблю, бывшему на ветре, подать помощь «Всеволоду», но капитан струсил и не пошел У Ханыкова были враги (и у такого добряка были враги). Суд приговорил Ханыкова разжаловать в матросы. Государь приказал разжаловать Ханыкова на 12 часов, но приказа не объявлял Ханыков вел очень правильную жизнь, он в известный час утра и известное время прогуливался по бульвару. Ханыков, выходя из дому, был встречен своим начальником, который спросил Ханыкова, почему он не в матросском платье, и показал ему приказ. Ханыков вернулся домой, приказал обрезать полы сюртука и в куртке все-таки сделал свою обычную прогулку, но, возвратясь домой, получил удар паралича.
Бунин после рассказывал мне, что Ханыков верил в черные или несчастные дни. Однажды государь вспомнил, что Ханыков давно не получал награды. Случился тут Нарышкин и сказал: «Кстати, государь, сегодня у Ханыкова черный день, хорошо разуверить его красной лентой». Ханыков сидел за обедом, как фельдъегерь поднес ему конверт. Ханыков распечатал, выпала на тарелку красная лента. Старик горько заплакал и сказал: «За многим ты пришла ко мне, ой, за многим!» и со слезами вышел из-за стола. Как не сказать: по вере вашей и достается вам».
А вот еще одна из многочисленных историй об оригинальности адмирала Ханыкова; «Адмирал был очень хорошо расположен к офицерам и пассажирам и всегда приглашал их к обеду. Обеды эти сопровождались живыми разговорами и тостами, которые всегда предлагал сам адмирал. Первым тостом был «добрый путь», затем присутствующие и отсутствующие «друга», как он выражался, затем «здоровье глаз, пленивших нас», «здоровье того, кто любит кого» и прочее. Во всех этих «здоровьях» портвейн играл главную роль. К концу обеда графины были пусты, и часто подавались следующие, особенно, когда обед был более оживлен».
Впрочем, чего плохого, когда человек и выпить любит и компанию веселит?
В начале XIX века в Кронштадте проживала весьма оригинальная личность, связанная как с кругосветным плаванием Крузенштерна, так и с дикими полинезийцами. Во время первого кругосветного плавания русских моряков в 1803–1806 годах под командованием И. Ф. Крузенштерна и Ю. Ф. Лисянского на шлюпах «Надежда» и «Нева» на острове Нукагива в архипелаге Маркизских островов они обнаружили одичавшего беглого французского матроса Кабри, отчаянно враждовавшего с таким же беглым английским матросом Робертсом. Обиженный тем, что Крузенштерн приблизил к себе ближе Робертса, а не его, Кабри, распустил слух, что Крузенштерн обманом захватил и посадил на цепь местного вождя Тапегу. Дело едва не дошло до вооруженного столкновения между аборигенами и русскими моряками. К счастью, недоразумение было вовремя выяснено. Не удовлетворившись этим, Кабри впоследствии специально неправильно переводил слова Крузенштерна вождю Тапеги и вместо слов гостеприимства заявлял, что русский капитан приказывает ему немедленно убраться с его корабля. Когда же «Нева» и «Надежда» покинули Нукагиву, то в старых сложенных на палубе парусах нашли Кабри. Тот умолял не возвращать его на остров, а взять с собой. На Камчатке Крузенштерн высадил Кабри и тот пристроился лакеем к камчатскому губернатору. Спустя некоторое время Кабри вместе с графом Толстым-Американцем перебрался в Кронштадт.
О жизни дикого француза в Кронштадте оставил весьма интересные воспоминания литератор Ф. В. Булгарин: «У него (у мичмана Селиванова. — В. Ш.) познакомился я с диким французом, как называет его знаменитый адмирал И. Ф. Крузенштерн, Жозефом Кабри. Этот дикий француз говорил ломаным русско-французским языком, примешивая слова дикарей, между которыми жил долгое время, и объясняя знаками, чего не мог выразить словами. Однако ж, основание его языка было французское, и он был весьма рад, когда находил человека, с которым мог говорить по-французски, и потому он искал моего знакомства. В этом 1809 году вышел в свет первый том «Путешествия вокруг света» Крузенштерна, и в этой книге знаменитый путешественник весьма невыгодно отзывается о характере Кабри. Но любопытство превозмогло предубеждение насчет него, и я познакомился с ним покороче, чтоб слушать его рассказы о его пребывании между дикарями. Кабри был юнгой на французском корабле, приставшем к острову Нукагива, который до того времени едва несколько раз был посещаем европейцами. Остров Нукагива, один из незначительных в Тихом океане, населен жестокими, прожорливыми и сладострастными людоедами. Крузенштерн нашел на острове двух европейцев, англичанина Робертса и француза Кабри; они были непримиримые враги между собою. Англичанин сказал Крузенштерну, что он высажен на остров матросами, взбунтовавшимися против своего капитана, не желая пристать к их стороне, и что Кабри добровольно остался на острове, быв часто наказываем капитаном корабля за свои проказы. По словам Крузенштерна, англичанин был гораздо умнее француза и пользовался большим уважением между дикими, хотя Кабри почитался лучшим и искуснейшим воином между дикарями, даже по сознанию врага его, Робертса, и превосходил всех в нукагивской добродетели — в воровстве! Оставшись в весьма молодых летах между дикарями, Кабри совершенно одичал, принял все их обычаи, поклонялся их божеству, почитал первым наслаждением убить неприятеля, хотя и утверждал явно, что не ел человеческого мяса, но променивал тела убитых неприятелей на свинину.
…Кабри был небольшого роста, сухощавый, смуглый, неправильного очерка лица, изуродованного наколотыми узорами (tatoe) темно-синего цвета Взгляд его выражал врожденную свирепость, и он имел все кошачьи ухватки. Когда он улыбался, то казалось, что хочет укусить человека. Ум его был во всех отношениях ограниченный, и он мог говорить порядочно только о своем любезном острове Нукагива. Впрочем, весь остальной мир казался ему недостойным внимания. Удивительнее всего, что этот одичалый урод имел прелестную жену, француженку из одного петербургского модного магазина. Не знаю, кто достал ему место учителя плавания в штурманском училище, но, кажется, и в этом деле помогал ему граф Толстой. Хотя госпожа Кабри была со мной довольно откровенна насчет своего мужа, но она не признавалась мне в том, что заставило ее избрать в мужья дикаря. Она всегда отвечала мне: «Cetait une idee! Cest comme ca!» (то есть: Так! Не знаю, как это случилось! Пришла идея!)
Я почти ежедневно навещал Кабри и проводил у него вечера Не знаю, что привлекало меня более в этот дом: оригинальность ли мужа, или прелестные глаза жены! Столько наслушался я о жизни и обычаях нукагивцев, что мне не нужно было читать описания Кука, Ванкувера и Крузенштерна! Прочитав, однако ж, в Крузенштерне, что Кабри слыл лучшим воином на острове, я усомнился, судя по слабому его телосложению, и спросил ею однажды, каким образом он мог побеждать островитян, одаренных геркулесовой силой, не имея огнестрельного оружия. «Я брал не силою, но ловкостью, — отвечал Кабри, — я умею ползать на брюхе и прыгать лучше тигра и выдры. Подкравшись в траве к неприятелю, я вспрыгивал внезапно на него и, свалив на землю ударом моего каменного топора по голове, перекусывал горло. На бегу ни один нукагивец не мог догнать меня. Даже бросившись в толпу неприятелей, я увертывался от них как угорь и, имея по ножу в обеих руках, порол им брюхо. Все знали меня и боялись… Придет весна, я покажу вам мое искусство!»
При имени Крузенштерна Кабри скрежетал страшно зубами, негодуя на то, что он, поверив врагу его, англичанину, увез с блаженного острова и представил в дурном виде в своем сочинении, уверяя притом, что обвинение его в том, будто он хотел взбунтовать островитян против русских, вовсе несправедливо, и что король Нукагивы свалил на него вину, по внушению англичанина, чтоб самому оправдаться пред Крузенштерном. Кабри ничего не мог рассказать ни о вере, ни о законах нукагивцев, утверждая, что кроме верования в Создателя и в Злого духа, нукагивцы не знают никаких догматов, и в распрях своих руководствуются старинными обычаями, повинуясь одной физической силе или проворству. Это чрезвычайно нравилось Кабри. У него остались на Нукагиве жена и дети, но он вспоминал о них без всякого сердечного чувства. Хотя между нукагивскими красавицами господствовал величайший разврат в отношениях между двумя полами, но муж там полновластный господин жены; он может торговать ею, но если она нарушит без его позволения супружескую верность, то муж имеет право убить жену и съесть ее. Этот обычай восхищал Кабри, и он, будучи ревнивее всех турок вместе, приходил в восторг, когда рассказывал об этом нукагив-ском обычае, поглядывая притом с улыбкой на свою жену. Можно себе представить, как это нравилось миловидной француженке!.. Вечера проводил я часто у Кабри, потому что беседа с его миловидною, веселою и остроумною женой мне чрезвычайно нравилась. Даже невежество ее забавляло меня! Кабри привязался ко мне и, вопреки своему нраву, не оказывал никакой ревности».
Глава десятая
ИЩИТЕ ЖЕНЩИНУ
Женский вопрос среди моряков парусного флота в Кронштадте был всегда злободневен, ведь моряки женщин любили во все времена. При этом в силу малого времени нахождения на корабле, неустроенности жизни, недостатка средств для содержания семейства и неясности перспектив они зачастую долго не могли обрести своего дома. Находясь постоянно в изолированном от внешнего мира Кронштадте, морские офицеры из-за нехватки времени просто не имели возможности поиска себе невест где-то в других городах.
Запрещение женитьбы на девушках низкого происхождения, артистках и разведенных (взявших при разводе вину на себя) у кронштадтских офицеров существовало с момента образования флота. В 1866 году это было оформлено и законодательно. Именно тогда были учреждены правила, закрепившие давно всем известное положение дел с браком для офицеров императорского флота. Отныне офицерам вообще категорически запрещалось жениться ранее 25 лет. До 28 лет офицеры, получающие до 100 рублей в месяц, могли жениться только с разрешения своего начальства и только в случае предоставления ими имущественного обеспечения реверса, принадлежащего офицеру, невесте или обоим. В рапорте морского офицера с просьбой о разрешении на вступление в брак следовало указать фамилию и происхождение невесты, а также приложить свидетельство о достижении невестой 16-летнего возраста Без такого свидетельства начальство не вправе было давать разрешения на вступление в брак, а священники — его венчать. Кроме того, флотские начальники только тогда могли разрешать жениться, когда служащие представляли письменное согласие родителей, или опекунов, или попечителей невесты и ее собственное, а сам брак, по мнению начальников, был пристойным. При даче разрешения на брак учитывалась и его пристойность. Понятие «пристойность» требовало, чтобы невеста офицера была «доброй нравственности и благовоспитанна», а кроме того, «должно быть принимаемо во внимание и общественное положение невесты». При подаче офицером соответствующего заявления командир корабля (экипажа) обязан был решить вопрос о пристойности брака и, если не видел к тому препятствий, представлял свое заключение начальнику флотской дивизии, который и имел право дать окончательное разрешение. При поступлении на службу офицеров из отставки, женившихся во время отставки (для чего разрешения не требовалось), вопрос о его браке с точки зрения пристойности должен был рассматриваться на тех же основаниях, и офицеры, чей брак не признавался пристойным, на службу не допускались.
То же правило действовало в отношении юнкеров и вольноопределяющихся, вступивших в брак до поступления на действительную военную службу, при производстве их в офицеры. Так что это требование носило абсолютный характер: офицер ни в коем случае не мог иметь жену, не отвечающую представлениям о достоинстве офицерского звания. Вступление в брак без разрешения влекло дисциплинарное взыскание или увольнение со службы.
Кронштадтским офицерам не разрешался брак на особе предосудительного поведения, на дочери человека с неблаговидной профессией (например, ростовщик). Никогда не давалось разрешения жениться на опереточной актрисе или на цыганке из цыганского хора и особенно на девице легкого поведения. При этом бедность невесты, ее вероисповедание (кроме иудейского), незначительность ее общественного положения, как правило, не влияли на решение флотского начальства на дачу разрешения на брак. Были и персональные запрещения на женитьбы.
Однако жизнь есть жизнь. В свое время Павел I вообще запретил увольнение офицеров из Кронштадта в столицу. Каждый раз для этого требовалось личное разрешение императора. Естественно, с такими просьбами никто не обращался, моряки довольствовались кронштадтскими окрестностями. Из столицы приезжали семьи, жены, остальные перебивались местными достопримечательностями, ну и, разумеется, местным дамским обществом, которое никогда не было особенно многочисленным Так как в Кронштадте женщин на всех не хватало, то даже девицы сомнительного поведения имели возможность то и дело менять себе кавалеров; впрочем, о законном браке в данном случае речи, разумеется, не было. Из воспоминаний адмирала П. Давыдова: «С тем же Скобельницыным (друг Давыдова. —
Разумеется, иногда случались и такие обстоятельства, когда вполне возможно было завести роман с благородной девицей. Вот один из таких примеров. «Ордер г. капитан-лейтенанту де-Ливрону. Завтрашний день имеет быть поездка благородных воспитанниц в Академию художеств. Почему рекомендую вам быть завтра утром в 8 часов, в Адмиралтейство к дежурному советнику, от которого приняв собранные на сей случай катера и шлюпки, отправится с оными к Смольному монастырю, где явится к госпоже начальнице фон Адлерберг. Когда же благородные воспитанницы вступят на суда, препроводить их на оных до Академии и обратно ежели приказано будет, со всею должною исправностью. Адмирал Балк. 18-го июля 1802 года». Надо думать, что благородные воспитанницы-смолянки были в восторге не только от посещения Академии художеств, не только от устроенной им морской прогулки, но и от молодых морских офицеров, которые доставили их в академию и обратно «со всею должной исправностью».
Но такие случаи представлялись морским офицерам нечасто. Даже из находящегося недалеко от столицы Кронштадта выбраться в Санкт-Петербург было для молодого офицера нелегким делом Порой на помощь не могущим устроить личную жизнь сыновьям приходили заботливые мамаши, которые подыскивали своему великовозрастному чаду какую-нибудь засидевшуюся в девках соседскую дочь и вызывали сына уже прямо на свадьбу. Те по большей части матушкину выбору не противились. Главным считалось, чтобы невеста была благонравной, а если за ней еще давали и неплохое приданое, то такая партия считалась вполне удачной. Но так тоже случалось далеко не всегда. А потому весьма часто избранницами флотских холостяков становились дочери и сестры таких же кронштадтских офицеров. Эго было причиной весьма быстрого появления в Кронштадте XVIII–XIX веков больших и разветвленных флотских династий и родовых кланов. Историк, взявшийся изучать историю взаимоотношений кронштадтских адмиралов и офицеров, никогда не сможет понять всех нюансов этих взаимоотношений, не вникнув глубоко в весьма непростые родственные отношения русских моряков, где очень многие являлись между собой кузенами и свояками, зятьями и кумовьями.
Кронштадтские адмиралы и капитаны, имевшие дочерей «на выданье», по этой причине всегда старались держать дома открытый стол и привечать к дому перспективных молодых офицеров из хороших семей. Очень часто женихами адмиральских дочерей становились адъютанты их отцов. Другим вариантом знакомств было кронштадтское Морское офицерское собрание. На проводимые там балы имели доступ только жены, сестры и дочери морских офицеров. Там и знакомились, там и объяснялись в любви, там и гуляли свадьбы.
Вот, например, история родственных связей всего одной семьи кронштадтского адмирала Максима Коробки. Супругой адмирала была весьма предприимчивая Мария Афанасьевна, урожденная Лобисевич, родившая мужу трех дочерей: Марфу, Елизавету и Анну, которых в Кронштадте все шутливо звали «коробками». Все три девицы были весьма милы и воспитанны. Когда же пришло время думать о замужестве дочерей, мать, проведя определенный отбор женихов Кронштадтской эскадры, в конце концов выдала всех трех замуж за весьма перспективных офицеров. Думается, и сами офицеры были не против стать зятьями влиятельного адмирала Коробки, который, как тесть, просто обязан был способствовать их дальнейшей карьере, так как от этого зависело благополучие и его собственных дочерей. Первая из «коробок» Елизавета стала супругой будущего героя Наварина адмирала Александра Авинова. Вторая «коробка» Анна вышла замуж за старшего брата адмирала Михаила Лазарева Андрея Лазарева, кругосветчика и исследователя Новой Земли и тоже впоследствии адмирала. На третьей дочери, Марфе Коробке, был женат будущий вице-адмирал Александр Алексеевич Дурасов. Таким образом, мать-адмиральша стала тещей сразу трех весьма известным адмиралов, которые, в свою очередь, женившись на девицах-«коробках», стали свояками — весьма близкими по тем временам родственниками. Если принять во внимание, что адмирал Андрей Лазарев имел еще и весьма влиятельного в высших сферах империи родного брата — знаменитого адмирала Михаила Лазарева, жена которого была, в свою очередь, кузиной будущего вице-адмирала Корнилова, а брат последнего был сенатором, то можно только представить, какими возможностями обладал этот мощный семейный клан. Надо ли говорить, что породниться с дочерьми трех адмиралов-свояков мечтали впоследствии почти все холостые морские офицеры, вне зависимости от их внешних и умственных данных. Об этом прямо пишет в своих воспоминаниях будущий художник-маринист А. П. Боголюбов. Еще бы, ведь принятый в такой клан офицер гарантировал себе отличную карьеру!
Молодых офицеров в Кронштадте подстерегали хитроумные женские ловушки. Устроится офицер на квартиру к одинокой хозяйке, а она уже на него и виды имеет. Именно так произошло в 70-х годах XVIII века с мичманом П. Давыдовым. Испугавшись последствий, мичман поспешил перебраться на новую квартиру, но и там все повторилось: «.. Между тем я заметил, что хозяйка моя меня любит, так, что когда у меня были гости… она, выпивши пуншик, смелее сделалась, говоря со мной, целовала мне руки, а на другой день утром разбудила и потчевала меня кофием. Она пеклась, что у меня нет шубы, и сделала мне на лисьем меху, покрытую кашалотом».
А вот как описывает Давыдов свое сватовство к дочери портового доктора Вестенрика «…На другой день пришли ко мне братья моей любезной, кланялись мне от нее, радовались моему приезду, спрашивали, долго ли пробуду и зачем приехал. Я отвечал, ежели сестрица ваша не переменилась, то я приехал жениться, и на другой день я поехал к ним Старика не было дома, мать и моя любезная приняли меня хорошо… Мы раз десять и более принимались говорить, но совсем онемели и только переменялись в лице и глазами разговаривали, посидев весьма долго, поехал домой. Я, зная угрюмый нрав старика, совсем не надеялся получить успеха, почему и просил и жену генерала Воронова и капитаншу Верещагину, которые прежде и поехали, но никакого успеха не получили. Потом генерал назвался к ним на вечер, и меня взял с собой, где я с моей любезной, хотя виделся гораздо ближе, потому что с нею танцевал, но мы представляли из себя весьма смешных, потому, что беспрестанно мешались. Но старика никак уговорить не могли, и как теперь рассужу, то он поступил весьма умно, потому, что я тогда ничего не имел, она тоже бедна, и мы были бы оба несчастны, даже нечем было бы в Кронштадт ехать, хотя нам было горько, но нечего было делать. Тут начали за меня сватать других, но я отказался и, взяв свой рундук, уехал».
Впрочем, будущий адмирал недолго переживал. Коль решение принято, то жениться все равно надо: «Потом опять случилось быть у Сахарова (сослуживец Данилова, который тоже хотел жениться, но невеста ему отказала. — В. Ш.), и, посидев, когда я засобирался домой, хозяйка его также шла со двора и просила меня идти за собою. Мы пошли и, идучи мимо его (Сахарова. — В. Ш.) невесты, она меня зазывала туда, но, как я был в байковом сюртуке, то и отговаривался, а в сие время вышел на крыльцо зять невесты и усиленно просил зайти к ним. Итак, я вошел, и, вошедши в горницу, продолжал извиняться, что я не так одет, а старуха эта, нас столкнувши вместе, сказала: «Здравствуйте, свояки!» Таковым действием она нас в такое привела замешательство, что мы минут десять не могли говорить ни слова, потом удивились ее поступку, который и подал ему повод спросить меня, точно ли я имею намерение жениться? Я сказал, что это правда Позвали ее мать, которая говорила, что за дочерью нет приданого. Я объявил о себе, что и я ничего не имею, и что я пью, играю в карты и прочее, несмотря, ни на что она согласилась за меня выдать, и я согласился, спросив у невесты, назначили быть сговору в воскресенье, от которого неделя осталась до масленицы. А потому и свадьба была в среду 8 числа февраля. Я нарушил завещание моей родительницы, которая, гостив у меня в Кронштадте, приказывала, чтобы я прежде 30 лет от роду не женился. Сие завещание много, много подействовало, и я жестоко наказан за нарушение оного и самым явным образом Целых семь лет не было у меня детей, и когда родилась первая дочь, тогда мне был 31 год от роду и другие разные горькие приключения нарушили благополучие жизни моей, которых я был весьма достоин».
Большинство адмиралов, впрочем, считало, что молодой офицер должен быть холостым, чтобы от службы его ничего не отвлекало. Но с выходом офицеров в капитанские чины к женитьбе начальство относилось уже положительно, как к средству, которое удерживает офицера от пьянства и гулянок.
При перебазировании кораблей из порта в порт не только офицеры, но и матросы часто брали с собой жен и детей. Вот как описывает перипетии перевоза своей семьи из Ревеля в Кронштадт вице-адмирал ПЛ. Данилов: «14 марта (1801 г. —
Увы, не всегда и женитьба офицеров делала их счастливыми. Порой склонность супруга и супруги к выпивке вели к деградации обоих. Семейному пьянству в свое время была посвящена целая поэма о неком капитане корабля и его жене Елене. Начиналась эта поэма следующим образом:
Куда более трагично поплатился за размолвку с женой капитан-лейтенант Александр Возницын. Мичман Петровской эпохи, он то уходил из флота в армию, то снова возвращался на флот. Служил он в Кронштадте. В 1733 году Возницын был окончательно списан за профнепригодность в армию, так как «в знании морского искусства действительным быть не может», короче говоря, за вопиющую морскую безграмотность. Однако будучи полным неучем в одном, капитан-лейтенант преуспел в ином. В 1738 году, на закате правления Анны Иоанновны, бывший капитан-лейтенант Возницын был приговорен к смертной казни за богохульство и переход в иудейскую веру. На законного мужа донесла его дражайшая супруга, получившая за доносительство все состояние своего впавшего в ересь мужа. Переход в иудейство был документально доказан экспертами-докторами наличием свежего обрезания крайней плоти. По приговору суда Возницын был заживо сожжен в Петербурге. По-видимому, это была последняя столь жестокая казнь во всей Российской империи.
Порой высокое служебное положение мужей самым негативным образом влияло на их ясен, которые быстро превращались из восторженных и романтичных молодых барышень в своенравных и взбалмошных барынь. При этом, как это часто у нас бывает, меры иные адмиральские жены не знали. У многих офицеров в больших чинах аппетиты на использование в личных целях дармовых матросов вырастали многократно. Порой доходило до того, что с началом навигации в Кронштадте не могли укомплектовать команды, хотя по бумагам матросов имелось с избытком История сохранила нам настоящую битву, которую пришлось вести императрице Екатерине во время войны со шведами в 1788 году. Ситуация складывалась критической, шведский флот был у стен столицы, а суда все никак не могли укомплектовать, так как сотни матросов работали на своих адмиралов и офицеров. Узнав об этом, императрица издала указ о немедленном возвращении находящихся в услужении матросов на корабли и суда, но никто ничего не вернул. Дело в том, что в бой вступила «тяжелая артиллерия» — адмиральские и офицерские жены, которые так привыкли к дармовым дворникам, поварам, нянькам и кучерам, что наотрез оказывались вернуть матросов на корабли. В этом деле оказался бессилен даже флотский обер-прокурор, у которого имелась своя жена. Побаиваясь гнева своих своенравных супруг, помалкивали и адмиралы с офицерами. А супруга капитан-командора Слизова даже отписала Екатерине возмущенное письмо. После этого императрице уже ничего не оставалось, как пригрозить адмиралам судебным разбирательством Только после этого разобиженные адмиральши и офицерши начали нехотя отдавать из домашнего рабства казенных матросов, впрочем, и тогда на корабли вернулись далеко не все.
Однако при всем при этом весьма большая часть морских офицеров до конца своей жизни так и оставались холостяками. В начале службы им было просто некогда, а потом было уже поздно. Небольшие оклады, а затем такие же небольшие пенсии, непонимание особенностей сухопутной жизни, неумение общаться с женщинами вследствие долгого пребывания в море делали создание семьи для многих офицеров недостижимой мечтой.
Из воспоминаний литератора пушкинской эпохи Ф. В. Булгарина; «Оставшиеся в живых из нашего литературного круга двадцатых годов помнят мои миролюбивые и веселые споры с одним литератором-моряком (уже несуществующим), бывшим в свое время кронштадтским Дон-Жуаном, споры о кронштадтской жизни, и особенно об обычаях прекрасного пола в Кронштадте. Хотя в начале двадцатых годов (то есть лет за двадцать пять пред сим) многое уже изменилось в Кронштадте, но все же приятель мой, литератор-моряк, преувеличивал свои похвалы, утверждая, что в кронштадтском высшем обществе был тот же светский тон и те же светские приемы и обычаи, как и в петербургском высшем круге. Тона высшего круга невозможно перенять — надобно родиться и воспитываться в нем. Сущность этого тона: непринужденность и приличие. Во всем наблюдается середина: ни слова более, ни слова менее; никаких порывов, никаких восторгов, никаких театральных жестов, никаких гримас, никакого удивления. Наружность — лед, блестящий на солнце. Фамильярность и излишняя почтительность равно неуместны. Подражатели высшего крута всегда впадают в крайности — и с первого слова, с первого движения можно узнать человека, который играет несвойственную ему роль. Особенно заметно это в женщинах. Воспитание в высших учебных заведениях может сообщить девице прекрасное образование, но не тон и не манеру, потому что только в домашней жизни и в кругу своего знакомства приобретается то, что французы называют la contenance, les manieres, le bon ton, и что заключается в русском слове светскость. Наглядное подражание порождает жеманство и неловкую принужденность (affectation)…
…В старину наши моряки, принужденные зимовать в портах, в которых не было никакого общества, не слишком были разборчивы в женитьбе, и хотя их дочери воспитывались в высших учебных заведениях, знали французский язык, музыку и танцы, но, возвратясь в родительский дом, подчинялись окружающему их, сохраняя память школьных наставлений: tenez-vous droite et parlez fransais (то есть держитесь прямо и говорите по-французски)…
Следовательно, в Кронштадте тон высшего круга был тогда в полном смысле провинциальный, с некоторыми особыми оттенками, — а где принужденность и жеманство, там смертная скука.
Вторую половину кронштадтского женского общества, левую, или либеральную, сторону (принимая это слово вовсе не в политическом, а в шуточном смысле) составляли жены гарнизонных офицеров, констапельши, шкипершы, штурманши и корабельные комиссарши с их дочками, сестрами, невестками, племянницами и проч. проч. — Это было нечто вроде женского народонаселения островов Дружества, преимущественно Таити, при посещении его капитаном Куком. В этом обществе было множество красавиц, каких я не видал даже в Петербурге… Тон и обращение второстепенного кронштадтского общества были мещанские или, пожалуй, русского иногороднего купечества, проникнутого столичною роскошью и не подражающего дворянству. Собрания в этой половине кронштадтского общества, называвшиеся вечеринками, были чрезвычайно оригинальны, забавны и даже смешны, но нравились молодым волокитам. Красавицы, разряженные фантастически (то есть с собственными усовершениями моды) в атлас и тафту, садились обыкновенно полукругом, грызли жеманно каленые и кедровые орехи, кушали миндаль и изюм, запивая ликером или наливкою, непременно морщась при поднесении рюмки к губам. Молодежь увивалась вокруг красавиц, которые с лукавым взглядом бросали иногда ореховую шелуху в лицо своих любимцев, в знак фамильярности или легким наклонением головы давали им знать, что пьют за их здоровье. Ни одна вечеринка не обошлась без того, чтоб дамы не пели хором русских песен и не плясали по-русски, или под веселый напев, или под звуки инструмента, называемого клавикордами, прототипа фортепиано и рояля. Иногда танцевали даже английскую кадриль, но никогда не вальсировали, если не было ни одной немки на вечеринке. Старухи и пожилые дамы садились отдельно и занимались своими, то есть чужими, делами, попросту сказать, сплетнями. В их кружке можно было, наверное, узнать, кто в какую влюблен, которая изменила кому, кто добр, то есть щедр, а кто пустячный человек, то есть скуп или беден, и тому подобное. Почтенные отцы семейства, и, как сказал И. И. Дмитриев, «мужья под сединою», — беседовали обыкновенно в другой комнате, курили табак из белых глиняных трубок, пили пунш или грог и играли в горку, в три листика, а иногда и в бостон. Вечеринки эти давались всегда на счет обожателя хозяйки дома или ее сестрицы. За двадцать пять рублей ассигнациями можно было дать прекрасную вечеринку, которой все были довольны. В этом обществе сосредоточивались оттенки нравов и обычаев всех заштатных городов России. Сколько тут было богатых материалов для народного водевиля и юмористического романа. Вот в какой мир брошен я был судьбою в первой юности! Надлежало или прилично скучать в одной половине общества, или неприлично веселиться в другой половине, чтоб не попасть в жрецы Бахуса, потому что от юноши невозможно требовать совершенного уединения».
Описывает Ф. В. Булгарин и то, как отдыхали кронштадтские дамы, причем не только в присутствии своих мужей, но и во время нахождения последних в море. Он пишет; «Я уже познакомил моих читателей с левою стороною кронштадтского женского общества Для него отплытие флота и даже выступление на рейд было почти то же, что вакации для школьников. В то время когда почтенные мужья занимались исправным ведением корабельного журнала или расчетливым распределением съестных припасов на корабле, — нежные супружницы веселились напропалую с сострадательными людьми, принявшими на себя хотя приятную, но довольно скользкую обязанность утешать этих Пенелоп. На них красовались лучшие товары контрабанды. К числу забав принадлежали поездки в Ораниенбаум и в Петергоф. Это были пикники, составляемые угодниками красавиц. Эти поездки на катерах с песенниками, а иногда с музыкою, в кругу весельчаков и ласковых красавиц, начинавшиеся на берегу уединенными прогулками и кончавшиеся пиршествами, могли бы соблазнить даже и степенного человека! Громко, дружно, весело молодые люди распевали песню, которая начиналась двумя куплетами И. И. Дмитриева и оканчивалась двумя куплетами кронштадтского барда Кропотова:
Впрочем, романы случались не только у молодых и холостых, а даже у женатых и вполне солидных людей. Порой даже у них возникало желание вспомнить бурную молодость. Разумеется, что ни к чему хорошему это не приводило. Примером к тому могут служить амурные похождения П. А. Данилова, который, будучи уже в контр-адмиральском чине, давно и счастливо женат, завел любовницу в своем собственном доме в Кронштадте. Вот как он это описывает: «Будучи в моем звании и положении, довольно я возгордился и, по пристрастию своему к сластолюбию, будучи побужден благосклонностью живущей у нас девицы, которая только названием была таковою, я, несмотря на терзания совести, забыл страх Божий, прилепился к ней непонятною силой, зажегшись одним ее поцелуем, которого и по сие время, когда мне уже 70 лет, истолковать не могу. Внутренность моя горела, но я был бледен как мертвец и дрожал как в лихорадке, как преступник, совершивший убийство. Ах, для чего я тогда не опомнился! Я бы многого избежал зла! Одна страсть к наслаждению влекла меня продолжать таковую интригу и без всякого рассуждения. К большему еще моему несчастию, она была так бесстыдна, что совершенно никого не остерегалась, и как бы тем она хотела прославиться, что она моя любовница, чтобы ее все и почитали за таковую. Но, как была ловка и остра и более, что безынтересна, то сие и привело меня, скажут, к стыду моему, до безумия к ней. И хотя часто я терзался совестью даже во время самого наслаждения. Наконец, по благости Всевышнего, она уехала в Петербург, и, правдивее, я чувствовал и печаль и радость, что освободился от принужденного состояния. Но привязанности своей не оставил и писал журнал для нее, который причинил много бедствия в моем доме. Жена моя была беременна около половины, я писал сей журнал, она просила показать, я унес в сени. Это явный знак преступления. Она до того раздражилась, что делала разные и вредные для себя движения в рассуждении своего положения, отчего последствия были очень дурные, ибо она не доносила половины и родила мертвого сына».
Недостаток благородного женского общества присутствовал во всех военно-морских базах парусного российского флота, может быть, разве что за исключением Ревеля. Разумеется, что природа не терпит пустоты, а спрос сразу же рождает предложение. А потому и в Кронштадте и в XVIII и в первой половине XIX века всегда было немало девиц легкого поведения, которые жили за счет офицеров и матросов, торгуя своим телом.
Из воспоминаний художника-мариниста, а тогда мичмана А. П. Боголюбова о его жизни в Кронштадте в 30-х годах XIX века: «После балов в клубе обыкновенно большой гурьбой, прилично поужинав, конечно, в долг на книжку, отправлялись рундом (т. е. караулом. — В. Ш.) по домам терпимости и просто бардакам. Тогда лучшее заведение было под патронатом весьма почтенной, опытной дамы Марии Арефьевны. Все эти заведения почему-то помещались в Песочной улице, около Бастионного вала, в местах более отдаленных. Туда ходили мы как старые знакомые, люди хорошего поведении и общества, с девицами обходились вежливо, а потому пользовались добрыми кредитами хозяйки и ее семьи. Титулованным ее любовником был лейтенант Водский — рыжий детина, который и следил за порядком дома, и кто ежели забуянит очень, то просто выбрасывал в окно, ибо дом был одноэтажный. По обыкновению, протанцевав несколько полек, галопов и вальсов, все ехали далее, в соседнее заведение и, таким образом, обходили два или три. Иногда делали и такого рода проделки: заберем гладильную доску в чулане, кадку, утюги и спешим в другой дом терпимости, а из этого перетащим корыто, самовар, посуду в третий. Но к этому скоро обывательницы привыкли, и товар разменивался без неудовольствия, а только говорили нам после: «Экие вы шутники, господа!»
Раз как-то Эрдели занес кота, но тот сам вернулся. В этих заведениях часто мичмана декламировали то Державина, то Пушкина и Лермонтова».
Как и жены морских офицеров, большая часть и матросских жен были верными своим мужьям и честно ждали их из дальних плаваний. Именно о такой матросской жене Груне Кислицыной поведал в своем рассказа «Матроска» отставной мичман Константин Станюкович:
«Жадно, бывало, заглядывались матросы, возвращаясь небольшими кучками с работ в военной гавани, на молодую, пригожую и свежую, как вешнее утро, жену рулевого Кислицына, Груню.
При встречах с нею почти у каждого из них точно светлело на душе, радостней билось сердце, и невольная ласковая улыбка озаряла лицо.
И когда она, степенная, сосредоточенная и серьезная, проходила мимо, не удостоив никого даже взглядом, многие с чувством обиды и в то же время восхищения смотрели вслед на крепкую и гибкую, хорошо сложенную маленькую фигурку матроски, которая быстро шагала, слегка повиливая бедрами.
И нередко кто-нибудь восторженно замечал:
— И что за славная эта Груня!
— Д-да, братец ты мой, баба! — сочувственно протягивал другой. — Но только ее не облестишь… Ни боже ни! — не то с досадой, не то с почтением прибавлял матрос… — Матроска правильная… честная… Не похожа на наших кронштадтских… Она кому угодно в ухо съездит.
— Прошлым летом одного лейтенанта так угостила, что морду-то у его ажно вздуло! — со смехом проговорил кто-то.
— За что это она?
— А вздумал, значит, лейтенант ее под микитки… Черт!
— Вот так ловко! Ай да молодца Грунька! — раздавались одобрительные восклицания.
Действительно, в Груне было что-то особенно привлекательное.
Даже кронштадтские писаря, подшкиперы и баталеры, любители и поклонники главным образом адмиральских нянек и горничных, понимающих деликатное обращение и щеголявших в шляпках и кринолинах, — и те не оставались к ней презрительно равнодушны. Победоносно закручивая усы, пялили они глаза на эту бедно одетую матроску с приподнятым подолом затасканной юбки, открывавшим ноги, обутые в грубые высокие сапоги, в старом шерстяном платке на голове, из-под которого выбивались на белый лоб прядки светло-русых волнистых волос.
Но все как-то необыкновенно ловко сидело на Груне. В щепетильной опрятности ее бедного костюма чувствовалась инстинктивная кокетливость женщины, сознающей свою красоту.
При виде хорошенькой матроски господа «чиновники», как зовут матросы писарей и разных нестроевых унтер-офицеров, отпускали ей комплименты и, шествуя за ней, громко выражали мнение, что такой, можно сказать, красавице по-настоящему следовало бы ходить в шляпке и бурнусе, а не то что чумичкой… Только пожелай…
— Как вы полагаете, мадам? Вы кто такие будете: мадам или мамзель?
— Не угодно ли зайти в трактир?.. Мы вас угостим… Любите мадеру?
Вместо ответа матроска показывала кулак, и господа «чиновники», несколько шокированные таким грубым ответом, пускали ей вслед:
— Экая мужичка необразованная… Как есть деревня!
Не оставляли Груню своим благосклонным вниманием, случалось, и молодые мичмана.
Запуская на матроску «глазенапы», они при удобном случае преследовали ее и спрашивали, где живет такая хорошенькая бабенка? Чем она занимается? Можно бы ей приискать хорошее место. Отличное! Например, не хочет ли она поступить к ним в экономки?.. Их всего трое…
— Что ты на это скажешь, красавица?
— Тебя как зовут?.. Куда ты идешь?
— Прелесть какая ты хорошенькая!.. Без шуток, поступай к нам в экономки… хоть сегодня… сейчас… И кто из нас тебе понравится, тот может тебя целовать сколько угодно… Согласна?
— Да ты что же, немая, что ли?
Матроска делала вид, что ничего не слышит, и прибавляла шагу. И только ее белое красивое лицо, с прямым, слегка приподнятым носом, высоким лбом и строго сжатыми губами, алело от приливавшего румянца, и порой в ее серых строгих глазах мелькала улыбка.
Ей втайне было приятно, что на нее, простую бедную матроску, обращают внимание даже и господа.
Обыкновенно Груня не отвечала ни на какие вопросы и предложения уличных ухаживателей.
«Пускай себе брешут, ровно собака на ветер!» — думала она и, не поворачивая головы, шла себе своей дорогой. Но если уж к ней очень приставали, она внезапно останавливалась и, прямо и смело глядя в глаза обидчикам, строго и властно, с какою-то подкупающею искренностью простоты, говорила своим резким, низким голосом:
— Да отвяжитесь, бесстыдники! Ведь я мужняя законная жена!
И, невольно смущенные этим открытым, честным взглядом, полным негодования, бесстыдники поворачивали оглобли, рискуя в противном случае познакомиться с самыми отборными и язвительными ругательствами, а то и с силой руки недоступной матроски.
Через год после того, как Груня приехала из деревни к мужу в Кронштадт, уже все искатели уличных приключений знали тщету своих ухаживаний и оставили матроску в покое».
Любопытно, что многие из девиц легкого поведения, обзаведясь на заработанные деньги немудреным хозяйством, впоследствии выходили замуж за отставных матросов и боцманов, заканчивая жизнь вполне достойно. Разумеется, это касалось лишь тех, кто не опускались на социальное дно, не спивались или не выдворялись из гарнизонов, как разносчицы соответствующих болезней. Были и те, кто окончательно спивались и умирали в нищенках. История сохранила нам песни девиц гарнизонного полусвета, где они достаточно честно рассказывают о своем нелегком труде и причитающимся им за это вознаграждении:
Однако не всегда все выходило так мило. Порой финал мимолетных встреч для веселых матросок (особенно для неискушенных крестьянок, приехавших в поисках лучшей доли в морские гарнизоны) бывал куда более прозаичным и печальным, но, увы, вполне закономерным:
Поделиться книгой: