Легенды и были старого Кронштадта

Николай I в 1832 году также велел строить в Кронштадте новый большой госпиталь, который и был построен в 1840 году. Он вмещал 1500 больных и 300 запасных мест. Оснащен был по последнему слову техники того времени, и Морское ведомство рекомендовала его как образец для всех портов.

* * *

Одним из самых страшных испытаний в истории старого Кронштадта стало знаменитое наводнение 7 ноября 1824 года. Одновременное наводнение в Петербурге, унесшее тысячи человеческих жизней, воспел А. С. Пушкин в поэме «Медный всадник»:

…Вдруг опустело — воды вдруг Втекли в подземные подвалы, К решеткам хлынули каналы, И всплыл Петрополь, как Тритон, По пояс в воду погружен.

Но первым удар морской стихии принял на себя Кронштадт. Почти весь остров Котлин был затоплен, вода разрушила конструкции многих укреплений крепости, снесла строения. «…В день наводнения в кронштадтских гаванях находилось 28 кораблей, 19 фрегатов и до 40 транспортов, — писал Ф. Ф. Веселаго. — Страшную картину разрушения представляли оторванные от палов суда, свалившиеся друг с другом, проталкивающиеся между тремя рядами пал и, наконец, становившиеся на мель или сваи и на обломки разрушающихся гаванских укреплений…»

Историк пишет: «Волны бушевали в улицах и иногда, казалось, грозили смыть все встречавшееся им на пути, — повсюду разъезжали катера, баркасы и простые лодки для спасения тонувших людей и плывшего всякого скарба. Сильный и частый дождь обращался при одуревавших человека порывах ветра в какую-то неудержимую, стремительную душу, обнимавшую и проникавшую моментально насквозь бедных тружеников, пришедших на помощь ближнего и отстаивавших казенное и частное добро. В гаванях царил невообразимый хаос, — суда, брошенные на мель, образовали в нескольких местах сплошную кучу, из которой, казалось, и вывести их было невозможно, или это, по крайней мере, представляло гигантский труд. Деревянных укреплений на гаванских стенках не существовало более; они были снесены еще до рассвета этого злосчастного дня с пушками и находившимися на них якорями и ядрами. Остались только полуразрушенные два бастиона и еще половина бастиона почти в таком же виде. Каменные постройки и самая гранитная стенка гавани уцелели, хотя в некоторых местах и были повреждены, как сказано будет ниже, — бруствера разрушены и пушки опрокинуты. Орудия со станками провалились между террасами. Магазины в Военной гавани были повреждены в значительной степени. Середина одного из них была совсем сдвинута с места навалившимися на него судами разной величины, а сорвавшийся с соседнего бастиона сруб приткнулся к палу».

Из статьи Н. Рыкачева в газете «Кронштадтский вестник» за 16 июля (28 июня) 1885 года: «…В небольшом домике на одной из кронштадтских улиц сидел офицер 3-го флотского экипажа, популярный беллетрист своего времени В. Мирошевский и писал: «Любезные, почтенные родители! Это случилось со мною 7-го числа: в этот день я сидел в своей низменной хате и писал вам письмо, часов в десять утра мой хозяин, старик лет 60, вошел ко мне в комнату и сказал, что в улицах, которые стоят на низком месте, разлилась вода, и многие стоят в домах своих почти по колено затоплены, прибавив к этому, что он очень доволен своим местом, которое несколько повыше, а потому воды он не опасается… Между тем вода стала входить к нам во двор… вскоре показался небольшой ручеек под моими ногами, я перенес стол на другое место и все продолжал писать. Между тем, вода разливалась все более и более, стала приподнимать пол, я по уверению хозяев, не подозревал никакой опасности, велел вынуть из печи горшок щей и поевши немного хотел идти в канцелярию своего экипажа, чтобы окончить письмо, но хозяева уговаривали меня никуда не ходить… Но поскольку вода в комнате была уже выше колен, я хотел уйти. Стал отворять дверь, но ее силой затиснуло водою. Покуда мы со стариком употребляли все усилия, чтобы отворить ее, то были в воде уже по пояс. Наконец дверь уступила нашим усилиям, я выбежал на улицу и увидел ужасную сцену. Вода в некоторых домах достигла до крыш… люди сидели на чердаках, кричали и просили о помощи…

Между тем, я стоял в воде почти по горло. На середину улицы выйти было почти невозможно, потому что меня совсем бы закрыло водою. По счастью моему разломало ветром забор возле моей хижины. Я взобрался на него, стал на колени, достал рукой до крыши, влез на нее и сел верхом… Волнами разбило вал, которым был обнесен Кронштадт, вода хлынула по улицам с ужасной силою, многие дома, заборы, крыши совсем уносило. На чердаках был слышен крик и плач женщин..»

Особенно пострадали передовые участки обороны Кронштадтской крепости, в том числе и оборонительные валы: они оказались полностью размытыми, большая часть пушек была сброшена со своих мест, повреждены или вообще унесены в море неизвестно куда Погибло много и часовых, к которым из-за сильного ветра не могли пробраться разводящие, а сами они стояли на своих постах до последнего. А несколько караульных домов, вместе с их командами, вообще пропали бесследно…

Из статьи К. Головина в журнале «Морской сборник» № 7 за 1881 год: «Наводнение было неожиданным. Приподнявшийся к вечеру 6 ноября ветер перерос затем в бурю. К полудню следующего дня вода достигла 3,5 метра выше ординара Таким образом, оказалась затопленной почти вся территория города, за исключением его восточной, более высокой части. Были размыты местами на всю толщину валы крепости, разрушены многие бастионы и редуты, 45 орудий были сняты с них на берег; мосты через крепостной ров, караульные будки, орудийные платформы были унесены в залив. Были полностью разрушены Петр, Ивановская и Кессель батареи в загородной части острова, большие повреждения были нанесены стихией батарее «Александршанц», фортам «Цитадель» и «Кроншлот». Из кораблей, стоявших в гаванях, на якоре удержалось только 12 судов, 53 крупных корабля и 40 более мелких были частично сбиты в угол Военной гавани, частично выброшены на мель и молы гаваней. В городе оказались разрушенными 29 частных домов, заводы, 196 домов стали недоступными для жилья. При этом погибло около ста человек гражданского населения и некоторое количество военных, в основном, часовых, не покинувших без приказа свой пост, убытки от наводнения составили несколько миллионов рублей».

Осенью после наводнения ударили ранние морозы. Люди, оставшиеся жить в своих полуразрушенных домах с развороченными печами, страдали от жестокого холода Даже те счастливцы, у которых печи в домах сохранились, не могли топить их отсыревшими дровами. И в городе начали свирепствовать простудные заболевания. Резко поднялись цены на продукты и сухие дрова.

Впрочем, кому война, а кому и мать родна! Очень ловкий и неглупый главный командир Кронштадтского порта вице-адмирал Ф. В. Моллер 1-й уже на следующий день докладывал в Морское министерство: «С прискорбием доношу… о горестных последствиях… корабли, фрегаты и прочие суда в гаванях брошены на мели и многие из них нет надежды спасти…» Через 4 месяца исполнительная экспедиция Адмиралтейств-коллегии представила управляющему Морским министерством вице-адмиралу Моллеру 2-му (так он числился в списках, в отличие от брата, кронштадтского командира Моллера 1-го) ведомость, «какие именно корабли, фрегаты и суда, после бывшего 7-го числа прошедшего месяца ноября наводнения признаются благонадежными к кампании сего (1825 г.) лета». В документе перечислялось все, что осталось от разгромленного стихией флота: 5 кораблей, 9 фрегатов, корвет, шлюп, 3 брига и шхуна.

Остальные 22 линейных корабля и 8 фрегатов больше никогда не вооружались, будто бы поглощенные стихией. Слов нет, очевидцам невиданного наводнения (вода поднялась выше ординара на 3,5 м) картина представилась удручающей: крепость и суда оказались разбросанными в хаотическом беспорядке! Однако 6 кораблей и 4 фрегата устояли в гаванях на своих местах, еще 5 кораблей и 1 фрегат находились в момент катастрофы в сухом доке. Все эти суда повреждений не имели. Кроме этого 10 кораблей и 9 фрегатов удалось снять с мелей и вновь поставить в гавани в том же 1824 году. В следующем году спасли еще один линейный корабль и три фрегата. В 1827-м сняли планируемый к разборке старый корабль «Юпитер». Действительной потерей от наводнения стала разборка прямо на тех местах, куда их забросила стихия, трех линейных кораблей и фрегата Два ценных для флота новых линейных корабля — «Эмгейтен» и «Прохор» — удалось с большим трудом снять с мели через 4–5 лет после посадки.

С конца 1824 года в порту заработали специальные комиссии по освидетельствованию «спасенных» судов. «Приговоры» специалистов для большинства из них были одинаковыми — корабли и фрегаты исключались из состава флота. Часть из них не сразу шла на разборку, а переоборудовалась под блокшивы и магазины. Единственной причиной списания всех боевых единиц являлась «значительная гнилость» корпусов, а не мифические повреждения при наводнении.

Таким образом, фактически одним росчерком пера была списана на дрова большая часть Балтийского флота, после чего Россия оказалась фактически безоружной на море. Деньги от этой грандиозной аферы по-братски поделили между собой братья-адмиралы Моллер 1-й да Моллер 2-й. Впрочем, справедливость все же восторжествовала, и вскоре после воцарения император Николай I все же расправился с ворами с адмиральскими эполетами. Главный командир Кронштадтского порта Моллер 1-й был уволен на инвалидное содержание с формулировкой: «за непростительные беспорядки, явное нерадение к службе и противузаконные действия». При этом Николай I дописал, что он освобождается от суда «единственно только по снисхождению и долговременной прежней усердной службе». Через некоторое время был уволен и его брат министр.

Называя вещи своими именами, надо признать, что наводнение и жажда наживы отдельных начальников уничтожили весь российский Балтийский флот. Подобного в истории отечественного флота не было за всю его более чем трехвековую историю. А потому новому императору Николаю I пришлось фактически строить флот заново.

Глава седьмая

О ВОДКЕ, ЧАРКЕ И НЕ ТОЛЬКО

Непьющий моряк и сегодня вызывает определенное недоумение, в эпоху же парусного флота в Кронштадте это было явление наиредчайшее. Про таких говорили: или больной, или умом убогий! Еще Петром Великим было завещано, что российскому матросу каждый день положена законная чарка вина, ценою в три с половиной копейки. Считалось, что водка и вино способствуют скорейшему восстановлению сил.

Из указа Петра I: «При даче команде по утрам горячего завтрака из кашицы, назначенную по положению чарку водки разделять на две части: Уз чарки давать перед завтраком и Уз перед обедом Ром же или коньяк, заменяющие водку, всегда разбавлять наполовину водою и отпускаются в две дачи: к обеду и завтраку, если сей последний состоит из кашицы, а то к ужину (одну чарку рому отпускать в виде двух чарок грога). Табак отпускать только курящим и заслуги на него не полагается». Вино матросам выдавали, как правило, не каждый день, а по четыре чарки в неделю: по воскресеньям, средам, пятницам и субботам. Тем, кто не пил, ежемесячно уплачивалось по девять копеек за каждую невыпитую чарку. Разумеется, что вина давали разные, когда покрепче, а когда и послабее. У заботливого командира давали хорошую крепкую водку, а у вороватого — разбавленную. От качества даваемой водки нередко зависел авторитет командира в глазах команды, при этом, как правило, матросы редко ошибались в своей оценке Кроме водки или вина ежедневно выдавался еще один гарнец пива. Гарнец — мера немалая и равная 3,28 литра. Таким образом, помимо водки каждый матрос вполне законно мог выпить в день почти семь бутылок казенного пива. Это значило, что матросы (если им выдавалась вся норма водки и пива), фактически все время находились слегка подшофе. Делалось это, конечно же, не из желания сделать матросскую жизнь веселей. Во-первых, пиво лучше и дольше сохранялось в море, чем вода. Во-вторых, оно было более питательно и вкуснее. Наконец, в-третьих, пиво неплохо предохраняло матросов от частых в ту пору простудных заболеваний, улучшало общее состояние и поднимало общий тонус. Поэтому в осеннее и зимнее время пиво, по возможности, давали подогретым.

Очень часто водка служила и мерой поощрения. За быструю постановку и уборку парусов, за отличную греблю, меткую стрельбу и молодцеватый вид — за все начальство с удовольствием поощряло матросов внеочередной чаркой. Эту награду матросы любили особо.

В разное время спиртные напитки, которыми потчевали матросов, тоже были разными. Все зависело от условий плавания и возможностей. В северных водах матросов, как правило, старались поить чем-нибудь покрепче. В Кронштадте матросам давали особо любимое ими «хлебное вино», то есть современную пшеничную или ржаную водку, хотя и гораздо слабее нынешней, градусов по 25–30. На Черном море практиковали местные вина, крепленные спиртом, а в дальних плаваниях закупались местные вина, ром и так далее. Иногда вино, когда его оставалось мало, по приказу командира официально разбавляли водой или питательными соками. Но к данной процедуре матросы относились весьма отрицательно. В холодное ненастное время, по возможности, готовили горячий грог. Когда, к примеру, на борту имелся ром, то его разбавляли водой. Внеочередная чарка была самой распространенной наградой за быструю постановку или уборку парусов, за хорошую греблю, отличие на учениях и в бою. Церемония такого награждения на флотском сленге называлась «наложить сплесень на грота-брас».

Винные чарки имели огромное значение. Во-первых, вино поднимало настроение у матросов, оторванных от привычного уклада жизни, месяцами не видящих ничего, кроме неба и волн. Во-вторых, учитывая многочасовые работы на мачтах по постановке и уборке парусов на пронизывающем ветру, винная чарка просто согревала матросов. Наконец, в-третьих, учитывая затхлость и сырость внутренних помещений парусных кораблей, винная порция выполняла и санитарно-гигиеническую роль. Учитывая и вино, и пиво, получалось, что моряки в целом постоянно принимали горячительного намного больше, чем их сухопутные коллеги в армии. Если принять во внимание, что матрос почти ежедневно пил 100 граммов водки и 7 бутылок пива, то он почти все время находился под легким «шофе», что, в общем-то, и было нужно для профилактики болезней и поднятия настроения.

С конца XVIII до 20-х годов XIX века в Кронштадте среди молодых офицеров флота весьма успешно функционировало некое «Общество кавалеров пробки» с девизом:

Поклонись сосед соседу, Сосед любит пить вино. Обними сосед соседа, Сосед любит пить вино!

Особо значимым ритуалом кавалеров были похороны «усопших братьев», т. е тех, кто, не выдержав нагрузки, заснул прямо за столом. Хоронили «усопших» в гробах на катафалках с всею возможной пышностью, нанимая для торжественности момента даже штатных кронштадтских плакальщиц, оглашавших окрестности воплями: «На кого же ты нас покинул, родимай!» Летом «усопших братьев» погребали в стогу сена, а зимой — в сугробе. После похорон начинались, понятное дело, не менее торжественные поминки…

Пока поминали, «усопшие» воскресали, что опять же отмечалось с еще большим энтузиазмом. Через «Общество кавалеров пробки» прошло немало известных впоследствии флотоводцев. Само же «общество» исчезло в связи с делом декабристов. Хотя в деяниях «пробкового сообщества» и не было ничего антигосударственного, кавалеры все же решили более не афишировать свои увлечения, знаменитый орден самораспустился, а бывшие кавалеры перешли на индивидуальное потребление горячительных напитков.

Из воспоминаний адмирала П. Давыдова: «При всем том я часто впадал в великие погрешности, и ходил к таким людям, которые были предметом презрения всех людей честных. Барон Лауниц, разжалованный из унтер-лейтенантов в канониры за буйство, и капитан-лейтенант Силенин. Первый имел весьма острый разум, другой был умен, но не так, как должно свой ум употребить. Они были картежные игроки, а как я хотя и играл, но, не имея больших денег, мало им приносил, и они только успели выманить томпаковые часы, за которыми я не погнался и от них отстал». Разумеется, игра в карты сопровождалась и соответствующими возлияниями.

В силу популярности питейного дела в Кронштадте, разумеется, существовал и свой особый «питейный» жаргон.

Например, когда офицеры приходили в гости друг к другу, то сразу, без всяких предисловий, с порога кричали: «Ну-ка, плесни балтийцу на грудь!» — что значило — наливай! Среди множества водок в Кронштадте долгое время наиболее популярной среди местного офицерства была водка «Ерофеич», настоянная на особых пахучих травах, отчего от нее утром не болела голова. Нередко от своих пьющих моряков-мужей не отставали и их супруги. Неумеренному употреблению вина кронштадтскими дамами способствовало частое и продолжительное отсутствие мужей, а также тоска всей гарнизонной жизни на острове и оторванность от «большого мира».

Из воспоминаний художника-мариниста А. П. Боголюбова об употреблении спиртного в Кронштадте в 40-х годах XIX века: «Говорят, ныне пьют меньше во флоте. Это правда, что очень похвально. Но в наше время мы пили горькую и, к сожалению, было между нами какое-то молодечество в пьянстве. Не легенда, а истина, что лейтенант Владимир Ильич Мицкевич выпил гитару водки. Это что за мера, вы скажете? А вот какая. Сидели раз в Новом флигеле у Савицкого, тут же жил певец-гитарист Гогликов. Он был в этот день в карауле, но инструмент его ходил из рук в руки. Пили споро, и дошли до пари о том, кто, сколько может выпить в течение суток. Говорили о полуштофе, штофе, о двух — все было мало. Взоры обратились на лежащую на столе гитару. Ее приняли за меру, и решено было, что Мицкевич ее выпьет в течение суток. Долго не думали, послали за водкой — и точно, к утру гитара была уже суха, а Мицкевич только завалился спать на целые сутки. Эго был прекрасный человек, грубоватый, правда, но хороший служака, добрый. Родине после он служил в Американской компании долго, командовал в Тихом океане клипером, который сгорел.

Умер он в Москве, служа в Городской управе в чине контролера. Конечно, о питье впоследствии и помину не было, но оно его сгубило. Рассадником пьянства был 16-й экипаж Шихманова, где я служил прежде. Командир наш отыгрывал гуманного! А потому самых горьких пьяниц, как лейтенанты Карпов, Разводов, Есаулов и мичман Шульгин (разжалованный и матросы за пьянство и буйство, и после дослужившийся опять до первого чина), он брал к себе, говоря начальству: «У меня все будет хорошо», — и тем губил этих господ, которые постоянно лежали в белой горячке, вследствие чего Иван Николаевич Карпов сгорел, Разводов покончил после ударом, а Шульгин повесился. Пили везде ровно и этого не замечали. Натура моя была крепчайшая, я только бледнел, но ум пропил — много что раза три в жизни. Раз, возвращаясь зимой ночью с какой-то попойки, я был во хмелю. На парах начал буянить с братом и Эйлером, отстал от них. Вижу, тянется передо мной вереница говночистов. В пьяной башке мелькнула мысль, что они близко проедут около моего дома, я присел на полозья одного из ящиков и, несмотря на ароматы, сейчас же заснул. И каково было удивление, когда меня разбудили ночные деятели уже далеко за городом на кронштадтской косе, куда это добро сваливалось. Хмель прошел разом, и я побрел домой, проклиная судьбу, и притащился к себе, когда уже светало. Черт меня дернул нарисовать себя в этом плачевном виде, и тогда молва сделалась всеобщею, несмотря на то, что я показывал карикатуру только приятелям…»

Если младшие офицеры пили в свободное от службы время, то у кронштадтских адмиралов питие водки было предусмотрено службой. В Адмиралтейств-коллегии в течение всего XVIII века заседания начинались в 11 часов пополудни. После часа напряженной работы адмиралы с чувством исполненного долга дружно прикладывались под полуденную пушку к традиционной рюмке, а зачастую и не к одной. Этот «предрюмочный» час с 11 до 12 часов пополудни почтительно именовался «адмиральским часом». Привычка начальства быстро была усвоена и капитанами кораблей, которые тоже стали строго соблюдать «адмиральский час», говоря при этом; «Адмиральский час пробил, пора и рюмку пить!» Затем традицию освоили и остальные офицеры, а затем она докатилась и до матросских низов в виде ежедневной полуденной чарки с последующим отдыхом. Ныне идея адмиральского часа на кораблях нашего флота сведена лишь к послеобеденному часовому отдыху, а ведь как все красиво начиналось!

Из воспоминаний литератора пушкинской эпохи Ф. В. Булгарина: «Бахус имел в Кронштадте усердных и многочисленных поклонников! Пили много и самые крепкие напитки: пунш, водку (во всякое время); мадера и портвейн уже принадлежали к разряду высшей роскоши. После Кронштадта никогда и нигде не видал я, чтоб люди из так называемого порядочного круга поглощали столько спиртных напитков! Страшно было не только знакомиться, но даже заговорить с кем-нибудь, потому что при встрече, беседе и прощании надлежало пить или поить других! Разумеется, что были исключения, как везде и во всем. Пили тогда много и в Петербурге, но перед Кронштадтом это было ничто, капля в море. Удивительно, что при этом не бывало ссор, и что в Кронштадте вовсе не знали дуэлей, когда они были тогда в моде и в гвардии и в армии. Впрочем, настоящим питухам, осушающим штурмовую чашу (как называли в Кронштадте попойку), некогда было ссориться! Бедняги работали — до упада!..В Кронштадте был тогда только один порядочный трактир, который содержали два брата, итальянцы Делапорты. Кроме того, они торговали разными мелочными товарами. Старший брат был женат. Это были люди добрые и услужливые…»

Что касается господ адмиралов, то они нередко весьма умело приспосабливали для своего удовольствия официальные государственные мероприятия. От этого, как они считали, выигрывало общее дело, достигалось собственное удовольствие, а кроме того, не страдал и собственный карман. К примеру, в период правления императрицы Елизаветы Петровны адмирал и президент Адмиралтейств-коллегии граф Головин объявил; «Ея И. В., по поданному от Е.С. рапорту, соизволила указать: к спуску новопостроенного 80-ти пушечного корабля изготовить во оном корабле с съестными припасами столы, как прежде при таких же спусках при жизни блаженныя памяти государя императора Петра Великого бывало, и при том рассматриваны учинения, какие прежде при спусках кораблей чинены приготовления и мастерам даваны презенты, справки, и по оному Ея И. В. указу Адмиралтейств-коллегия приказали: к спуску показанного корабля, то есть сего апреля к 17 числу, изготовить в корабле 3 стола на 100 персон, и из оных первый стол, за которым Ея И. В. изволит присутствовать, с конфектами, с лучшим убором, а другой против того с некоторой убавою, во оное же число для духовных с рыбным кушанием на 24 персоны; ради изготовления на оные столы кушанья и конфектов призвать в коллегию кухмистера Фукса, или кого другого, и иметь с ним договор не пожелает ли на те столы кушанье готовить из своих всех припасов и за какую цену, а ежели не пожелает, то требовать от него, что надлежит приготовить, реестра, и по оному потребное все немедленно покупать и отдавать оному кухмистеру; а напитков к наличным купить, а именно: венгерского лучшего 50, ординарного 50, красного 100, бургонского 100, шампанского 100, ренвейну 100, белого ординарного 200, полпива 200, меду 200 бутылок, ножей с вилками 6 дюжин с костяными череньями от комиссариата и отдать в экспедицию экипажескую; посуду, скатерти, салфетки и прочее заблаговременно приготовить во всякой чистоте от экипажеской экспедиции. Корабельному мастеру для презента за строение оного корабля из определенного числа денег по числу пушек в 240 руб. купить серебряную кружку, какую сыскать можно…»

Что можно добавить, прочитав о подготовке к данному празднеству? Пожалуй, только то, что гуляло морское начальство в старину и в самом деле неплохо. Если на 100 приглашенных особ приходилось 1100 официально закупленных бутылок различных вин, то получается, что каждая приглашенная персона должна была осушить за вечер не менее 11 бутылок! Разумеется, как всегда, некоторая часть бутылок не достигала праздничного стола, а навсегда исчезала в загашниках организаторов празднества, но все равно размах гулянья впечатляет. Если к этому прибавить, что ежегодно на воду спускалось до десятка кораблей и столько же фрегатов и других судов, то скучать господам флагманам было действительно недосуг. Не успеешь отойти от одного празднества, а там уж и другой наступает!

* * *

Главным доступным развлечением для матросов в портах, разумеется, были кабаки.

Современник пишет; «В числе достопримечательностей Кронштадта я был поражен массой портерных (питейных) лавок, которые попадаются на каждом шагу…» Большинство питейных заведений носили названия юродов, причем как зарубежных, так и своих: «Париж», «Неаполь», «Вена», «Лондон», «Москва», «Рязань», «Тула» «Америка» (после похода эскадры в Бостон), «Карс» (после войны с турками). Но встречались и более романтические названия: «Женские глазки», «Веселые острова», «Вздыхающий олень»…

Каждый из портовых кабаков имел обязательную вывеску «Питейный дом», имел свое особое отличие — неимоверно грязные двери. Внутри тоже было не особенно разнообразно: грязь, крики, песни, вопли, ну и, разумеется, драки. В российских портах тогда пели популярную песню о «лихом матросе»:

Как посмотришь, ой-ой-ой! Сколько пьет матрос лихой. Он неделю спину гнет, Не доест и не допьет, А как праздник подойдет — Целиком доход несет к целовальнику. Дети плачут, мать горюет, А матрос и в ус не дует. Весел, пляшет и поет, Водочку с друзьями пьет. А потом в часть попадет — обязательно…

В Кронштадте и других российских портах в определении степени опьянения матроса существовало неписаное правило: если матрос лежал головой к кораблю или к казарме, где обитал его экипаж, то считалось, что бедолага стремился попасть на службу, но у него просто не хватило сил. Такого матроса заносили на корабль и не наказывали. Но если упившийся матрос валялся на земле ногами к кораблю или к казарме, то его обвиняли не только в пьянстве, но и в попытке дезертирства, на которое просто не хватило сил. Таких наказывали строжайше.

Впрочем, к исходу эпохи парусного флота количество потребляемой водки и вина значительно снизилось. Более комфортные условия существования уже не требовали постоянного «подогрева» организма, а появление большого количества механизмов требовало, наоборот, трезвости рассудка при их эксплуатации. Традиционная матросская чарка, разумеется, осталась, как и офицерские посиделки в кают-компаниях, но мода на крепкую выпивку прошла. Большинство офицеров уже не считало пьянство удалью, да и среди матросов все больше становилось трезвенников, которые не то что не буянили в портовых кабаках, напиваясь там «вусмерть», но даже порой отказывались от традиционной чарки, чтобы скопить побольше денег при увольнении со службы.

С употреблением водки в Кронштадте связано немало флотских легенд. До нашего времени дошла даже поэма-переписка Петра I со своим любимцем князем Меншиковым, описывающая нелегкие коллизии, сопровождавшие создание Балтийского флота:

Письмо Петра I Меншикову из Кронштадта в Петербург:

«Посылаем сто рублей на постройку кораблей. Напишите нам ответ: получили или нет!»

Ответ Меншикова Петру из Петербурга в Кронштадт:

«Получили сто рублей на постройку кораблей. Девяносто три рубли пропили и про…бли. Остается семь рублей на постройку кораблей! Напишите нам ответ, строить дальше или нет, Ведь на эти семь рублей не построить кораблей?»

Письмо Петра I Меншикову из Кронштадта в Петербург

«Как пили, и как е…ли, так и стройте корабли!»

Наш флот может по праву гордиться, что самый первый питерский трактир предназначался именно для моряков и по этой причине носил гордое наименование «Аустерия четырех фрегатов». К середине же XIX века только в Кронштадте имелось уже почти две сотни трактиров, которые никогда не пустовали. Из множества этих заведений самым злачным считался портовый кабак со звучным именем «Мыс Доброй Надежды», или в матросском обиходе просто «Мыска». Там происходили особо массовые и жестокие драки, порой переходившие в поножовщину. Поэтому в ходу среди матросов бытовало выражение: «Потерпеть аварию у «Мыса Доброй Надежды».

* * *

Если кто-то думает, что на парусном русском флоте в Кронштадте матерились просто так, как кому заблагорассудится, то он глубоко заблуждается! Матерная ругань на старом флоте была возведена в ранг подлинного искусства. Разумеется, имелись и настоящие мастера своего дела, послушать которых в Кронштадте ходили, как в губернских городах ходили слушать оперу. При этом наряду с мастерами и ценители тоже были на должном уровне. Любую фальшь они распознавали сразу!

Дело в том, что в морской матерной ругани существовали свои незыблемые каноны, нарушать которые было не позволительно никому. Первый, низший, уровень мастерства включал порядка тридцати выстроенных в определенном порядке выражений. Умельцы русского слова осваивали более высокий уровень, так называемый «малый загиб Петра Великого», который состоял уже из шестидесяти матерных выражений. Ну а истинные мастера своего дела выдавали и «большой загиб Петра Великого», состоявший более чем из трехсот выражений, среди которых самыми невинными были «мандавошь папы римского» и «еж косматый, против шерсти волосатый».

Любой «загиб» конструировался, как стремящаяся к бесконечности цепь многоэтажных ругательств, адресованных поочередно всему самому «статусному», что есть у собеседника. Однако по происхождению в «загибах» нет ничего непристойного и кощунственного, поскольку все они восходят, вероятнее всего, к магическим формулам, направленным против нечистой силы. Упрощенно говоря, это проклятия не в адрес Господа, а в адрес Дьявола.

При этом порядок выражений и идиом был неизменен (знатоки утверждали, что он утвержден еще самим царем Петром!), не допускались и повторения выражений, какие бы то ни было запинания и паузы. Матерная брань произносилась мастерами как длинный поэтический монолог. При этом в искусстве овладения «загибами» существовала еще одна существенная особенность. Произносился «загиб» исключительно на едином выдохе, а поэтому, овладев «малым», не все были способны овладеть «большим загибом», так как попросту не хватало объема легких.

Высшим же шиком считалось сопровождение речитатива соответствующими жестами, так называемыми «показами», которые тоже были выстроены в определенном порядке в строгом соответствии с соответствующим «загибом» и не могли повторяться! Со стороны непосвященным это, по-видимому, напоминало нечто среднее между плясками гвинейских папуасов и корчами эпилептика, но настоящие ценители высокого искусства получали от прослушивания и лицезрения этого действа истинное наслаждение!

Легенда приписывает «создание» так называемых «матерных загибов» Петру I. Число слов в них колеблется от 30 до 331. «Загиб» предполагал употребление определенного количества матерных слов и выражений, которые должны были быть построены определенным образом. Искусство «загиба» предполагало, что не «соленость» должна была определять оскорбительность и язвительность «загиба», а юмор — чем смешнее, тем оскорбительнее!

Умение материться не абы как, а с «загибами» и с «показами» почиталось и среди матросов, и среди офицеров. И весь российский адмиралитет, и офицерство, да и сами матросы всегда искренне считали, что «матерные загибы» были больше «искусством», нежели бранью…

Признанным специалистом по «загибам» был, к примеру, адмирал Чичагов. Вскоре после победных Ревельского и Выборгского сражений адмирал докладывал императрице Екатерине об обстоятельствах этих боев. Увлекшись, при упоминании имени шведского короля Чичагов не выдержал и от переизбытка чувств выдал весь «большой загиб», сопровождая его весьма красноречивыми «показами». Обалдевшая императрица, не проронив ни слова, выслушала все до конца. Когда же адмирал завершил свой долгий монолог и понял, что сильно переборщил, то упал к ногам Екатерины со словами:

— Прости, матушка, увлекся!

— Да что ты, Василий Иванович! — успокоила адмирала мудрая императрица. — Я этих ваших морских терминов совершенно не понимаю!

Однако настоящими виртуозами этого дела традиционно все же считались боцмана Уже при определении на боцманскую должность помимо знаний по специальности кандидат должен был освоить хотя бы «малый загиб». Иметь же у себя настоящего боцмана-маэстро «большого загиба» было вожделенной мечтой любого командира корабля. А потому таких виртуозов устного творчества берегли как зеницу ока, их имена были на устах всего флота, их окружали всеобщим почитанием и гордились так, как сегодня мы гордимся звездами эстрады и олимпийскими чемпионами.

В эпоху парового флота искусство материться понемногу отходит в прошлое. Отсутствие общекорабельных работ в тяжелых условиях, где принимала участие вся команда (постановка парусов, их уборка и т. д.), распределение команды по изолированным боевым постам и отсекам сводили на нет былую воспитательную роль «загибов», которые помогали матросам в их тяжелейшей и опасной работе на мачтах, отвлекали от мрачных мыслей и помогали преодолеть страх. Некоторое время искусство «загибов» еще поддерживалось на учебных парусно-паровых кораблях, но к 20-м годам XX века постепенно сходит на нет. Последнее упоминание о загибе можно прочитать у Леонида Соболева в его «Морских рассказах». Впрочем, и там суть рассказа такова, что комиссар корабля, выигрывая соревнование у боцмана по произношению загиба, запрещает ему впредь показывать перед командой свое искусство.

Художник Юрий Анненков в своих воспоминаниях «Дневник моих встреч. Цикл трагедий» писал о Есенине:

«Виртуозной скороговоркой Есенин выругивал без запинок «Малый матерный загиб» Петра Великого с его диковинным «ежом косматым, против шерсти волосатым», и «Большой загиб», состоящий из двухсот шестидесяти слов. Малый загиб я, кажется, могу еще восстановить. Большой загиб, кроме Есенина, знал только мой друг, «советский граф» и специалист по Петру Великому, Алексей Толстой».

«Канонического» печатного текста «загибов» сегодня, впрочем, уже не существует. Они «живут» своей жизнью в бесконечном количестве устных вариантов…

В эпоху Николая I в Кронштадте случился следующий казус В одном из трактиров некий лейтенант (имя его история до нас не донесла), перепившись, начал долго и громко материться, пытаясь осилить «малый загиб». Трактирщик, желая призвать пьяницу к порядку, указал ему на висевший на стене императорский портрет, сказав, что материться в присутствии его величества нехорошо.

— А мне насрать на его величество! — объявил во всеуслышание пьяный офицер, глядя на портрет.

Неизвестно как, но уже через пару дней об инциденте стало известно Николаю I. К происшествию в кронштадтском кабаке император отнесся с пониманием.

— Во-первых, передайте лейтенанту, что мне на него тоже насрать! — велел самодержец. — А во-вторых, моих портретов впредь в кабаках не вешать!

В Кронштадте, как и везде, существовал свой шутливый сленг. Остроумные прозвища окружавших моряков явлений и предметов помогали им легче переносить тяготы службы. Так, ненавидимый всеми противный ветер, при котором необходимо было совершать бесконечные лавировки и подниматься на мачты, именовался «мордотьпсом». Если же ветер был очень силен, то о нем говорили, что он срывает рога с быка.

Морские карты именовали «синими изнанками», а открытое море — синей водой. Поэтому моряков, совершивших дальний вояж, именовали с уважением «моряками синей воды». Сигнал флагмана с благодарностью именовался «мешком орехов», а сигнал с выговором — «мешком грехов». Линейные корабли офицеры в своем кругу именовали не иначе как боевые повозки. Камень для драйки палубы звался библией или медведем, а камбузную плиту моряки, не без иронии, окрестили адским ящиком. Кочегаров первых пароходов моряки парусного флота презрительно называли «печеными головами» или «шлаковыми мальчиками». Хороший табак носил название горлодера или «птичьего глаза». Если моряк умел достойно пить, про него говорили, что он умеет нести балласт! Молодых мичманов в офицерской среде шутливо звали херувимами, зато самых старых офицеров с уважением — древними крабами. Собственных жен, между прочим, моряки между собой именовали «адмиралтейскими якорями».

Что ж, отдыхать и веселиться на русском парусном флоте умели на славу, впрочем, так же как и нести корабельную службу, а если надо, то и сражаться. Русский человек, он, как известно, на все горазд, дали бы только где развернуться, хоть в поле, хоть на корабельной палубе.

Глава восьмая

ДЕЛУ ВРЕМЯ, ПОТЕХЕ ЧАС

Что и говорить, отдыхать кронштадтцы в былые времена умели! Помимо хорошей шутки русским людям вообще свойственна любовь к пению, как и к танцам. У моряков парусного флота тяга к прекрасному была выражена особо. Именно в песне можно было отвлечься от суровой обыденности службы, вспомнить отчий дом, почувствовать себя счастливым человеком. Импровизированные судовые оркестры в шутку сами моряки именовали «шваберными».

Надо отметить, что кронштадтские матросы принципиально не любили солдатских песен, и если их заставляли, то пели они их только по сильному принуждению и без «огонька».

Зато всегда с особым удовольствием пели песни, высмеивающие солдат и показывающие превосходство матросов над ними.

Как в Кронштадте на горе стоят девки на дворе. На дворе девки стоят, в море синее глядят, В море синее глядят, меж собою говорят: «Скоро ль корабли придут, матросиков привезут? Матросиков привезут, тоску нашу разнесут! Нам наскучили солдаты, с виду хоть они и хваты, Да маленько простоваты! А матросик как придет, На все средства он найдет. И в трактир нас поведет!»

Отдельно следует выделить песни, которые пелись во время тяжелых работ, связанных, к примеру, с выборкой якоря, произносившиеся нараспев матросами при съемке с якоря. Эти песни были сродни бурлацким (например, знаменитая «Дубинушка», родившаяся, кстати, именно в Кронштадте на тяжелых портовых работах), но часто отличались по сюжетам. По содержанию морские песни были полны грубого юмора. Имея одну и ту же цель — облегчить работу, — эти песни были различными. При выхаживании якоря ручным шпилем песня состояла из припева, заводимого одним и затем подхватываемого всеми в такт медленному шагу идущих на вымбовках вокруг шпиля людей. Вот типичная «шпилевая» песня:

Пошел шпиль — давай на шпиль. Бросай все — пошел на шпиль. Становися в круговую, На вымбовку дубовую. Грудь упри — марш вперед! Топай в ногу, давай ход! Рядом встанет якорек, Знай, посвистывай свисток! Ай, ребята, ай, народ, Лихо наш канат идет! Ну, ребята, ходом, ходом! Отличимся пред Краншлотом. Встал наш якорь, якорь встал! Поднимайте кливер-фал!

Другого рода песня состояла из нескольких возгласов и употреблялась тогда, когда снасть тянули до места толчками, рывками. Когда люди бывали уставшими и песни не получалось, то такт движению давался боцманской дудкой, подсвистывавшей шаг выбиравших тали, лини или ходивших вокруг шпиля, либо особым присвистом, употреблявшимся при работе рывками.

Наиболее распространенным сюжетом был шторм, в котором корабль и его геройская команда проявляют чудеса мужества и побеждают разбушевавшуюся стихию. Например, в «фирменной» песне «Фрегат «Минин» припев был таков:

А наш фрегат «Минин» под ветер валит, Фор-марсель полощет, бизань не стоит… И никто не даст ответ, вернемся мы В Кронштадт иль нет!

Тема штормов, вообще, была одной из любимых у матросов. Да и как иначе, кто, как не они, знали, что такое настоящий шторм, кто, как не они, испытали весь ужас морской бури.

То ли дело жизнь в Кронштадте! Летом по морю гуляй, Наш девиз: надежда, дружба! Моряк лишь дело свое знай. Шторм иль буря, нет препоны, Ветер воет… мы его Равнодушно слышим стоны; Не боимся ничего. Нам не страшен пушек гром, Мы под всеми парусами, Смело все на смерть идем, Говоря: Никола с нами!

Вот пример еще одной из самых любимых матросских кронштадтских песен эпохи парусного флота. Примечательно, что в этой песне на краю гибели оказывается не матрос, а сам капитан корабля, то есть «полковничек». Поэтому, несмотря на все сострадание в песне к несчастному «полковничеку», в ней все же чувствуется тайная отместка неизвестного сочинителя, хоть в песне, но у него куда более счастливая судьба, чем у начальника-аристократа! Да и финал песни весьма многозначителен. Матросики готовы спасти своего начальника при условии сокращения им срока службы!

Собирайтесь-ка, матросушки, да на зеленый луг. Становитесь вы, матросы, во единый вы во круг, И думайте, матросы, думу крепкую, Заводите-ка вы да песню новую, котору пели вечор Да в городе Кронштадте. Мы не песенки там пели — горе мыкали, Горе мыкали, слезно плакали, Тешили мы там молодого полковника. Небывалыцинка наш полковничек, Да на синем море не видал он там Не страсти, ужасти да Божей милости. Сходилась погодушка, да на синем море, Помутилася да ключевая вода с желтым песком. И ударило морским валом да о царев корабль, Порвало у корабля снасти все, крепости, Снасти, крепости и тоненькие паруса. И упал-то, упал наш полковничек да во сине море, И вскричал он громовым голосом* «Уж как вы, братчики-матросики, берите деньги, да любы, Еще берите да цветны платьеца и берите-ко полковника Да из синя моря».

Отвечали-то ему матросы таковы слова:

«Нам не надобно, полковничек, денег — золотой казны, Как еще не надобно нам цветных платьицев, Лучше сбавь-ка, сбавь да ты службы царские».

Особое место занимали в матросском фольклоре героические песни. Их матросы сочиняли практически во время всех войн, в которых участвовал флот. Главным их героем, как правило, выступал любимый флотоводец, а верные и храбрые моряки помогали ему одержать очередную победу над супостатом. Среди наиболее любимых главных героев героических матросских песен наиболее часто встречались имена адмиралов Спиридова, Сенявина, Ушакова, Чичагова, Нахимова и других.

Вот, к примеру, матросская песня, посвященная победе нашего флота при Чесме адмирала Спиридова, которая так и называется — «Спиридов и матросы».

Не цветами сине море покрывалося, Не лазоревыми Средиземное украшалось, Расцветало сине море кораблями. Белыми полотняными парусами, Разными российскими флагами. Не ясен сокол по поднебесью летает, Спиридов-адмирал по кораблику гуляет, Он российских матрозов утешает, Утешает их, забавляет: «Не тужите вы, дети, по своей отчизне, Не вовсе мы на синем море погибнем, Воротимся мы в Кронштадт с победой, Увидимся с отцами-матерями, Со братами и сестрами, Со молодыми своими женами, Со милыми детьми со родными». Матрозы печаль забывают И с радости еще пробыть там желают…

Многие матросские песни были если и не слишком замысловатые, то все же весьма душещипательные:

Матрос в море уплывает, в Кронштадте жинку забывает! Вот калинка, вот малинка, в море не нужна нам жинка! Баталер нам выдал чарку, прощай, милая сударка! Закрепили крепче пушки, прощай, милая Марушка! Выстрела как завалили, и Прасковью позабыли. Засвистал нам боцман в дудку, мы забыли про Машутку. Ветер воет, рвутся снасти, прощай, люба моя Настя! Затрещала парусина, прощай, милая Арина! Рвутся паруса в лохмотья, прощай, женушка Авдотья! Закрепили паруса, прощай, Аннушка-краса! Надоела черна каша, прощай, друг любезный Саша! Вот калинка, вот малинка, в море не нужна нам жинка! С моря мы придем назад, каждый жинке своей рад!

* * *

Любили кронштадтские матросы эпохи парусного флота и поплясать от души, а так как женщин на корабле не было, то плясали, прежде всего, перепляс В круг хлопающих в ладоши матросов вылетал плясун и начинал выписывать ногами кренделя, пускаясь вприсядку. В ответ выскакивал другой. Часто переплясы превращались в соревнование между вахтами, мачтами, батарейными палубами. Победителей переплясов ценили. Ими гордились, так же как и песенниками. Частенько лучшие плясуны, как и певцы, получали от начальства и внеочередную чарку, так сказать, за вклад в искусство.

В нечастые минуты отдыха любили кронштадтские матросы и поиграть в различные игры. Матросские игры были достаточно жесткими, а порой даже в чем-то жестокими, но таково было время, в котором они жили, и особенности парусного флота, на котором они служили.

Наиболее популярной была так называемая «рыбка». Смысл игры достоял в том, что матрос привязывался канатным концом вокруг поясницы к горденю, расположенному на верхней части фок-вант, так; что он мог не только свободно стоять, но и двигаться шага на три в любом направлении. Четвертый шаг уже поднимал его в воздух. Он и был рыбиной. В руки ему давали жгут. Остальные бегали вокруг него, уклоняясь от ударов и демонстрируя свою смелость и изворотливость. Если кто-либо из окружающих получат удар жгутом, рыбку освобождали от сидения в привязи, а получивший удар становился рыбкой. Часть команды кольцом окружала рыбку, также имея жгут, для поощрения самой рыбки. Жгут все время передавался от одного к другому. Умелое «поощрение рыбки», промахи рыбки, неудачи бегающих вокруг нее делали игру очень веселой, а потому и особо любимой среди моряков.