Петух пропел в бухте (сборник)

Разные истории приходили ему на ум, вспоминались обильные дожди прежних времен, годы хорошего урожая, когда кладовые доверху наполнялись припасами; поговорили о мертвых. Нья Жожа незаметно проскользнула к дверям и уселась на пороге. Она начала тихонько причитать, поглаживая одной рукой другую и время от времени смахивая большим пальцем непрошеные слезы, они бежали по подбородку и капали на ее домашнюю кофту. От этих немых рыданий ей становилось легче.

— Дела минувших дней, вот оно как, дела минувших дней. В конце концов все прошло и больше не вернется. Вода утекла, и в ней не омочишь ног. Полно, кума, право, не стоит печалиться.

Но она не печалилась, нет. От слез ей становилось легче, они уносили тоску, делали не таким тяжелым груз жизни. Излить горе в слезах было для ньи Жожи грустной отрадой…

— К сожалению, такова жизнь, кума, — продолжал Жокинья, которому явно было не по себе. — У меня тоже накопилось немало печалей и тоже есть свои мертвецы. Но нам следует заботиться о живых, а те, кто лежит в земле, пусть покоятся себе с миром…

Он прислонился к стене, устремил взгляд на вздымавшиеся вдали острые пики гор. «Одни только горы не изменились, — подумал Жокинья. — Все остальное умерло. Жизнь стала такой ничтожной, настоящее таким незначительным, что взоры наши поневоле обращаются к прошлому, к пристанищу мертвецов. Потому ты и говоришь вполголоса, старая, чтобы их не потревожить…»

— Вот оно как, кума, — произнес он вслух, не отрывая глаз от горных вершин, и таким тоном, словно только что очнулся от грез и спустился с небес на землю. — Я пришел сюда побеседовать о крестнике… — Он вытащил из кармана платок, снова провел им по лицу. — Было бы хорошо, если бы вы сообщили мне свое решение сейчас же, потому что дня через два или три я уезжаю. Мне нужно ехать как можно скорее, я получил письмо с Сан-Висенте.

Нья Жожа понурила голову, съежилась, словно вдруг повеяло холодом.

— Судьба моих сыновей — уезжать друг за другом в дальние страны, — промолвила она скорбным голосом, не поднимая глаз, устремленных на руки, которые поглаживала однообразным, робким движением, прерываемым лишь для того, чтобы смахнуть слезу с подбородка. — Судьба моих сыновей — уезжать друг за другом в дальние страны, — повторила матушка Жожа. — После того как он нас покинул, царство ему небесное, — это относилось к умершему мужу, — мой младшенький, Жоазиньо, отправился на Сао-Сенте[16], нанялся там на какой-то иностранный корабль и как в воду канул. Я никогда больше его не видела. Паренек он был шустрый, неугомонный, никак не мог усидеть на месте. В раннем детстве он что-то ленился ходить, и мы натерли ему ступни нагойей[17]. Были слухи, будто он погиб, будто корабль его подорвался на мине. Да я этому не верю. Столько лет жду. И хоть бы строчку мне написал. Одному богу известно, где он теперь бродит по свету. А Тьяго присылает письма. Тьяго был смирным парнишкой, разговаривал мало, чем-то походил на Джека. Он записался в солдаты, но его, наверно, сглазили. Он снял военную форму и ушел. И последовал за Жоазиньо. Я все никак не могу запомнить названия той страны, где он сейчас живет. Хотите, я покажу вам его письма? Их всего два. Они у меня тут, в ящике хранятся, я их сейчас достану. Но жизнь ему не очень-то улыбается. Жизнь никому не улыбается. У меня было семеро детей, трое из них умерли здесь, в Долине Гусей, они похоронены на кладбище у Коровьего Загона. Со мной остались только Джек и Кин. Теперь вы хотите забрать Кина…

Она говорила монотонно, словно твердила молитву, не заботясь о том, слушают ее или нет. Было приятно высказать то, что наболело на душе, исповедь приносила облегчение. Разве она виновата, что так сложилась жизнь? Разве она преступница, если пережила других и заедает чужой век, мешая сыновьям следовать по выбранному пути?

— Ну полно, полно, матушка Жожа. Давайте обсудим положение. Мы должны сделать все зависящее от нас, чтобы жизнь была получше. Жалобами тут не поможешь. Надо потолковать обо всем прямо, без обиняков…

Жокинья сразу превратился в делового человека. Дружба дружбой, но блюсти свои интересы надо. Он встал.

— Я пришел сюда вовсе не для того, чтобы увезти крестника силой. Если ему хочется, пусть едет, но, если он против, тут уж ничего не поделаешь. Он мой крестник, кума, и его неустроенность не может не огорчать меня… Если же он согласится поехать со мной, будущее его обеспечено. Ему не придется, подобно многим другим, растерянно метаться по жизни, уповая на милость божию. Будущее в его руках. Я хочу, чтобы вы, кума, твердо усвоили: будущее Мане Кина в его руках. — Жокинья резко встал на кончики пальцев и тут же опустился на всю ступню, так крепко стиснув зубы, словно намеревался сломать себе челюсть. Чтобы успокоиться, он поднял руку, привычным движением пригладил волосы и продолжал уже более сдержанно: — Я хочу сделать для него добро. Точнее, заплатить старый долг, отягощающий мою совесть. И если я окажу ему эту услугу, то лишь отблагодарю за участие, с которым некогда отнесся ко мне ваш усопший муж и мой незабвенный товарищ. Я глубоко убежден, что долги, причитающиеся мертвым, как бы по наследству переходят к их детям. Я стремлюсь помочь крестнику, кума Жожа, тем же способом, каким его отец некогда помог мне. Он не одалживал мне денег, он открыл передо мной путь честного труда. Вот почему я хочу увезти Кина в Бразилию и научить его трудиться и побеждать. У меня создалось впечатление, кума, что крестник — парень стоящий. А вы не бойтесь остаться одинокой, не бойтесь, что будете волноваться, ничего не зная о его судьбе, в один прекрасный день он сам вернется, чтобы рассеять тоску по родине. Вот что я хотел вам сказать.

Он достал платок, вытер стекавшие по лицу струйки пота.

Поникнув головой, матушка Жожа все поглаживала свои руки. В это время из-за угла показался Мане Кин.

— Благословите меня, крестный! — воскликнул он, открывая калитку и протягивая Жокинье правую руку; в левой он держал мешок с картошкой.

— Да благословит тебя бог, мой мальчик. Мы тут как раз о тебе беседовали.

Мане Кин подошел к ним. Лицо его сделалось еще угрюмее. Он опустил мешок на землю около матери, поддернул штаны и уселся на мешок. Первой заговорила нья Жожа.

— Ты не успел даже червячка заморить. Поднялся ни свет ни заря и только сейчас вернулся.

— Я съел сырую картошку и не голоден, — неохотно буркнул он в ответ, словно чувствовал себя слишком усталым для того, чтобы пускаться в пространные объяснения.

— Сколько раз я тебя предупреждала, что от сырого может заболеть живот. Где ты пропадал целое утро?

— У Речушки…

Он не знал, стоит ли продолжать. Вовсе не обязательно посвящать крестного в домашние дела. Нья Жожа испытующе посмотрела на сына. Теперь перед ним была уже не плакальщица, а хозяйка земельных угодий и мать семейства. Голос ее звучал уверенно и спокойно, слезы высохли.

— Что произошло у Речушки? Что там стряслось?!

Мане Кин собрался с духом и, стараясь говорить

равнодушнее, объяснил:

— Я поправлял верхнюю террасу возле Речушки. Сегодня утром там побывал вор…

Матушка Жожа схватилась руками за голову.

— Что ты говоришь, опомнись, сынок! Господи Иисусе, пресвятая дева Мария! Уже началось воровство! Какое несчастье…

Все так же бесстрастно, словно рана его совсем не болела, Мане Кин продолжал:

— Вор вырыл почти половину картошки, разрушил верхнюю террасу, но я ее уже починил. Теперь там все как прежде. Будто ничего и не случилось.

Жокинья не принимал участия в разговоре.

— Мы должны сегодня же выкопать весь картофель. Когда вернется Джек, мы вместе с ним отправимся туда.

— Ну конечно. Выкопайте оставшуюся картошку. Какое несчастье…

Когда Жокинья, собираясь разразиться длинной речью, начал своим излюбленным «вот оно как…», — Мане Кин остановил его:

— Незачем меня уговаривать, крестный, — сказал он нетерпеливо и решительно. — Я еду с вами. — И повторил: — Я еду с вами, незачем меня уговаривать.

Нья Жожа уронила голову на грудь и снова заплакала — жалобно, чуть слышно, это было ее судьбой и утешением.

Глава тринадцатая

— Ну так как же? — спросил Андре, когда Жокинья вернулся домой.

— Парень наконец надумал.

— Ясное дело. Иначе и быть не могло. Только почему у тебя такое мрачное лицо? Ты бы должен быть доволен…

— Гм, должен быть доволен. А я и доволен. Но кума чувствует себя такой одинокой, и, несмотря ни на что, мне ее жаль.

— Одинокой? Вот еще новости! И почему ты жалеешь ее, если делаешь для несчастной старухи и ее сына доброе дело? Эта удача прямо с неба на них свалилась, ведь ты оказываешь им настоящее благодеяние.

— Так-то оно так. Только что-то невесело все это получается… Кроме того, первая ложка лекарства не всегда бывает приятна. Ребенок сопротивляется. И лишь потом привыкает… Деньги еще не самая большая ценность на свете, вот что я тебе скажу.

— Что это ты все плетешь, дружище, насчет ложки лекарства? Заладил одно и то же…

— Признаться по совести… благодеяние это больше нужно мне, чем им. Вот что я тебе скажу… Больше оно нужно мне. А деньги иногда ровным счетом ничего не значат…

Часть вторая

Глава первая

В Порто-Ново, столице Санто-Антао, нет гор. Ветер гуляет там на просторе, плоская равнина моря покрыта барашками. Это целый мир воды, синева без конца и края, которая вздымается к небу, а временами исчезает, словно погружаясь в пучину. Впереди, в серовато-лиловой дымке, — остров Сан-Висенте, а дальше — один горизонт. Когда на канале штиль, море плавно скользит то к югу, то к северу, в зависимости от прилива или отлива, — так ветер гонит волны реки вспять к истоку и обратно к устью.

Стволы растущих на берегу деревьев искривлены в драматической борьбе со стихией, из поколения в поколение передается эта цепкость, знаменующая сопротивление невзгодам, упрямое непокорство. Пахнет устрицами, их доставляют с покрытых галькой и темным песком побережий. Пахнет уличной пылью и навозом. Пахнет водкой и патокой, съестным и кожей. Пахнет морским прибоем, запах которого доносит реющий над домами ветер. В Плоской Долине имеется канализация, общественный водоем, куда приводят поить лошадей и ослов, прекрасный огород в Пейшиньо и буйно разросшийся дикий сад около пляжа.

Говорят, что Порто-Ново — город будущего. Идущая параллельно берегу дорога рассекает его пополам, она же считается главной улицей. В небольшой гавани, расположенной прямо в открытом море, всегда покачиваются на волнах одна или две фелюги, пришедшие с Сан-Висенте. Торговля в Порто-Ново процветает. Каких только товаров не встретишь в его магазинах! Есть здесь и пестрые ткани, и яркие косынки, и бакалея, и скобяные изделия, и зеркала, и дешевые побрякушки, и разнообразная керамика с острова Боа-Виста, и домашняя утварь, и кастрюли, и железные котлы на трех ножках — словом, все, что душе угодно. Клиентура у лавочников обширная, к ним съезжается почти треть всего населения Санто-Антао. Крестьяне расписываются в толстых книгах и забирают товары в кредит, становясь жертвами заимодавцев, кредиторов, долгов и астрономических процентов. Поставщики прохладительных напитков для моряков из Порто-Гранде, торговцы с сан-висентского рынка приобретают у них по дешевке фрукты, кур, овощи, яйца. Повсюду кишат спекулянты и контрабандисты, продающие водку из-под полы. Часов в двенадцать или в час пополудни на дороге появляется толпа деревенских жителей — мужчин и женщин — в сопровождении нагруженных ослов и дорога сразу превращается в шумную многоголосую ярмарку, где торгуют скотом, фруктами, рыбой, дровами. Ненасытный Сан-Висенте все пожирает. Фелюги парами снимаются с якоря. Их белые, низко накрененные паруса разбросаны по всему каналу. По вечерам жизнь в Порто-Ново замирает.

Жокинья остановился в пансионе Марии Ле, одноэтажном домике с двумя комнатами и общей столовой для приезжих. На гостеприимство Марии Ле никогда нельзя было рассчитывать. Она частенько выпроваживала жильцов, захлопывая у них перед носом дверь, потому что ей куда больше нравилось торговать поросятами и курами, чем прислуживать постояльцам, готовить им еду и стлать постели. Это была женщина со странностями. Резкая и нетерпеливая, она с удивительной легкостью становилась вдруг воплощением вежливости.

Хозяйка наотрез отказалась поместить в пансионе Мане Кина. Хотя пока обе комнаты пустовали, но часа в три она ожидала племянника кумы с Сан-Висенте. Бразилец ничего бы не имел против, если бы крестник ночевал в его комнате, но Мария Ле и слышать об этом не хотела. Комнатушки у нее в доме тесные, жара в них стоит нестерпимая. Поэтому она никак не может допустить, чтобы двое постояльцев разместились в одной комнате, пусть уж ее извинят. Таким образом эта женщина проявляла свою любезность. Мане Кин успокоил крестного: у него найдется где переночевать. Всякий раз, когда он задерживается в Порто-Ново, он неизменно останавливается у своего приятеля Мариано. Жокинья прилег на жесткой, скрипучей кровати с набитым кукурузной соломой матрацем. Его мучил голод, но еще больше усталость после долгого пути. Мане Кин поставил у окна саквояж крестного и маленький самодельный ящик с обмотанной тряпкой проволочной ручкой, заменявший ему чемодан. Окно было забрано железной решеткой из курятника, чтобы постояльцы не боялись оставлять его открытым, — так удавалось и помещение проветрить, и воровства избежать. Недавно побеленные стены и потолок радовали глаз чистотой. Вытирая фартуком руки, Мария Ле появилась в дверях.

— Комнатка премиленькая, сеньор, просто игрушка. Лучшая в пансионе. Во второй комнате нет окна на улицу. Я приберегла ее для племянника кумы, он должен вот-вот приплыть с Сан-Висенте на фелюге «Цветок моря». Надо поскорее повесить занавеску, сразу станет уютнее. А теперь заказывайте, дорогой гость, что вам угодно покушать.

— С удовольствием. Однако прежде я хотел бы узнать, чем вы располагаете.

— Яйца найдутся. Только скажите, сеньор, как вам их приготовить. Я ведь мастерица готовить яйца на любой вкус. — Говоря это, Мария Ле нервно кривила губы и все поглядывала на гостя, желая определить, какое впечатление производят ее слова. — Есть также колбаса и картошка. Можно поджарить картофель, английский или сладкий, по вашему усмотрению. Отыщется, конечно, и гроздь спелых бананов…

— Чего же лучше, — обрадовался Жокинья. — А нет ли у вас кашупы? — спросил он, подражая говору жителей Сан-Висенте.

— Ах, какая жалость! Вчера оставалось немного в котле, да явилась орава парней из Паула и все дочиста смолотила. Говорят, никто в Порто-Ново не умеет готовить кашупу так, как я. Придумают же! Во всяком случае…

— Не беда. Без кашупы еще никто не умирал… — прервал ее излияния Жокинья. — Приготовьте нам яичницу с колбасой и жареной картошкой. Побольше картошки. Для меня и для моего крестника. Да подайте к столу гроздь бананов.

— Боже милостивый! Зачем же вам целая гроздь?!

— Не смотрите на меня так грозно, я пошутил.

Мария Ле бросила на Мане Кина подозрительный взгляд.

— Это и есть ваш крестник? — осведомилась она, скривив рот почти до уха.

— И не забудьте подать хлеб и вино.

— Вино? Вина-то у меня как раз и нет. Обычно оно у меня водится, но в последнее время никто не спрашивал. А чего его зря держать, только прокиснет. Но если вы дадите денег, сеньор Жокинья, я могу послать за вином…

— Присаживайся вон на ту лавку, — пригласил Мане Кина крестный, едва хозяйка покинула комнату. — После завтрака выйдем вместе, надо кое-что купить. Тебе нужна новая фуражка, чтобы отправиться на Сан-Висенте в приличном виде. А там уж приоденешься как следует.

Мане Кин продолжал стоять, прислонившись к окну. Заметив его замешательство, Жокинья перевел разговор на другую тему:

— Подумать только, какая оплошность! Забыл спросить у кумы, получила ли она полмешка картошки и деньги, что я ей послал…

— Получила, я сам видел. Я был дома, когда их принесли. Эти картофелины…

— Что?

— Ничего… Где вы купили картошку, крестный?

— Ее принес какой-то парень из Коровьего Загона. Андре его видел, говорит, человек надежный. А почему ты спрашиваешь?

— Просто так.

— А деньги — это твой аванс. Часть месячного заработка, которую ты отсылать будешь матери. Я наказал Андре поговорить с ней о деньгах потом, вот оно как. Садись сюда, а то можно подумать, что ты нисколько не устал…

Мане Кин сел около окна так, чтобы видеть улицу и вершины далеких гор. Жокинья внимательно разглядывал потолок. Так прошло несколько секунд. Крестнику было явно не по себе. Ничего, скоро привыкнет. Может быть, это и к лучшему. Не зараженный дурными привычками, он окажется более податливым, более восприимчивым к хорошему. Не отводя глаз от потолка, Жокинья задал вопрос, который давно вертелся у него на языке:

— Итак, скажи откровенно, ты доволен?

Слышно было, как море за окном обрушивает на каменистое побережье тяжелые волны, донесся смех и обрывки девичьего разговора. Ветер яростно встряхнул соломенную крышу, покружился в проулке, взметнул вверх землю и бросил ее в комнату.

Вопрос прозвучал неожиданно для Мане Кина. Он поперхнулся, кровь прилила к его лицу, и он мучительно закашлялся. Крестный поспешил прийти на помощь:

— Ты тоскуешь по родным местам, я это чувствую.

— Да, и по близким.

«Вот оно что», — подумал Жокинья и мягко заметил вслух:

— Это естественно, все мы тоскуем, покидая родные края. Но эта болезнь не смертельна. Со временем человек приучается побеждать тоску. Трудно проглотить первую ложку лекарства. А потом мы привыкаем. Привыкаем не обращать внимания на тоску, я хочу сказать. Ты меня понимаешь? Это все равно что нести на плечах тяжелый мешок. Прошлое — тяжелый мешок, и у каждого из нас он свой, у кого побольше, у кого поменьше, у кого полегче, у кого потяжелей. Он наполнен нашей тоской, нашими невзгодами и неурядицами. Но есть способ облегчить бремя: надо думать не о том, как тяжел мешок, а о том, какое богатство в нем содержится. Ты же не говоришь себе: «У меня за спиной сорок килограммов, и мне будет очень трудно добраться до дому». Ты думаешь прежде всего о том, что несешь плоды своего труда, и радуешься, что недаром пролил свой пот. Ведь правда? Взвалить на плечи мешок еще не самое трудное. Куда тяжелее проливать пот, пока этот мешок наполнишь. И любопытно, что этот самый пот делает груз, что пригибает нас к земле, более легким, вот оно как…

Подкрепившись, они отправились в полицию получить разрешение на выезд. Начальник участка встретил Жокинью с распростертыми объятиями.

— Наконец-то нас удостоил своим посещением сеньор Жоакин Силва…

— Перед вами Жокинья, ваш покорный слуга, дружище. Не называйте меня, бога ради, Жоакином Силвой. От этого имени несет нафталином. Вы видите меня здесь потому, что я решил вернуться к своим делам. Я безумно устал от ничегонеделания.

— Итак, стало быть, вы покидаете нашу землю. Как бы я хотел поехать с вами, как бы хотел! О Бразилии я мечтал всю жизнь. Карнавал в Рио, о, это, должно быть, потрясающее зрелище! Копакабана, Пан-де-Асукар, ночной Рио и иллюминация! Прославленная во всем мире иллюминация! — Начальник участка, еще молодой низкорослый полицейский, так и сыпал словами, оживленно жестикулируя. Всякий раз, начиная фразу, он приподнимался на цыпочки, точно желая сравняться ростом с собеседником, и тут же со всего маху опускался на пятки. — Фантастическое зрелище, должно быть, поистине фантастическое! Возьмите меня с собой в чемодане, сеньор Жоакин, извините, сеньор Жокинья, возьмите меня с собой! — Начальник подобострастно хихикнул и фамильярно похлопал бразильца по плечу.

Жокинья добродушно расхохотался.

— Там, куда я еду, дружище, нет ни прославленной иллюминации, ни карнавала, как в Рио, — возразил он с притворным огорчением. — В этом глухом местечке работают гораздо больше, чем веселятся. Для меня Бразилия — это Амазонка, Мато-Гроссо. И признаюсь вам откровенно, для меня бразильская эпопея только начинается. Бразилия напоминает мне огромную тушу вола, от которой каждый норовит урвать кусок пожирнее. Пока что обгладывают копыта. Но самое вкусное мясо — под кожей. Бразилия станет Бразилией, лишь когда всерьез начнут осваивать Амазонку… Я еду в Манаус, землю эту орошает водой Рио-Негро. Тамошняя фантастика совсем иного рода, чем в столице: упавшего в джунглях дерева вполне хватило бы для обогащения целой семьи. — Закончив тираду, Жокинья многозначительно посмотрел на крестника.

Они вышли на улицу.

— Я хочу тебе кое-что купить, — повторил бразилец, взяв Мане Кина под руку и увлекая его за собой. Они заглянули в первый попавшийся магазин. Выбрав фуражку, желтый кожаный ремень, расческу и карманное зеркальце, Жокинья сам надел крестнику на голову фуражку, положил в карман зеркало и расческу. Тут же, в магазине, заставил снять старый ремень без пряжки и без фестонов и заменить его новым. Мане Кин молча покорился, он лишь покраснел, услыхав замечание продавца: «В этой фуражке ты даже будто бы немножко повеселел». Какой-то щеголеватый парень, выйдя из-за прилавка и облокотясь на пачки с солью, стал глупо хихикать, наблюдая сцену, пока крестный не сверкнул угрожающе глазами.

— На Сан-Висенте я закажу тебе два или три костюма с жилетом. И рубашки, — строил он планы по дороге в пансион. — Ты должен приучиться ходить в ботинках. Все вы в Долине Гусей привыкли босиком бегать, но неужели, по-твоему, это пристало юноше твоего возраста и воспитания?

Жокинья чувствовал себя наверху блаженства. Его подхватило и понесло на гребне могучей волны отцовских чувств. Он наслаждался своим счастьем, которое клокотало в нем, точно пар, осаждаясь капельками на поверхности кожи. Так, должно быть, радовался отец блудного сына, когда ему удалось наконец снова заполучить непокорное чадо. Жокинья не пропускал ни одного магазина и в каждом сообщал продавцам: «Это для моего крестника». Он купил плитку шоколада и лакомился, будто маленький сластена, протянув половину крестнику. Мане Кин едва не вспылил. Он резко отдернул руку и с нескрываемым раздражением пробормотал:

— Я не привык к сладкому.

Несдержанность крестника не обидела Жокинью.

— Привыкнешь. Со временем привыкнешь. От шоколада никто еще не отказывался.

Когда они подошли к пансиону, бразилец вдруг остановился и схватился обеими руками за поясницу.

— Чувствую, опять меня скрючит проклятый радикулит, — простонал он, морщась от боли. — А я уже и забыл о нем! Пойду полежу немного, может быть, полегчает. Сходи пока разыщи своего знакомого и договорись с ним о ночлеге. А я тем временем попытаюсь уломать Марию Ле. Где-нибудь да получится. Смотри не опаздывай к обеду. До скорого.

Мане Кин завернул за угол и зашагал в сторону побережья. Жокинья направился к домику Марии Ле. Поравнявшись с магазином неподалеку от пансиона, он вдруг решил зайти поздороваться с хозяином. Тот прилежно изучал лежащую на прилавке книгу.

— Добрый день, дружище Артур. Я вернулся. — Жокинья протянул хозяину руку.

Артур поднял лицо от книги. Он был косой. Глаза его вращались в орбитах, словно два колеса, и внезапно останавливались, глядя каждый в свою сторону. Так торговец выказывал удивление или радость покупателям.

— Привет, сеньор Жокинья! Добрый-предобрый вам день. Пожалуйте сюда, проходите за прилавок.