Петух пропел в бухте (сборник)

Артур побежал к двери, распахнул ее перед Жокиньей. Этой чести удостаивались немногие.

— Нет-нет, благодарствуйте, дружище. Я просто проходил мимо. Никак не пойму, на каком я свете: на том или на этом. Особого пристрастия к верховой езде я, знаете ли, никогда не испытывал.

С Артуром Жокинью познакомил один приятель, который уверял, что Артур человек любезный и очень услужливый.

— А где вы остановились?

— По соседству от вас, в местном отеле.

— У Марии Ле? Ну нет. Сегодня же переезжайте ко мне, сеньор Жокинья. Почему вы заранее не известили меня о своем приезде?

— Как-то не подумал, дружище. Очень вам благодарен, но я неплохо устроился в пансионе, да и пробуду здесь всего один день. Кроме того, я привез с собой крестника, мы вместе питаемся.

— Как угодно, только я был бы счастлив, поистине счастлив оказать вам услугу… И все же подумайте над моим предложением…

— Считайте, что я его с благодарностью принял. Огромное вам спасибо. Ну, как ваши дела?

— Плохо, из рук вон плохо, — с готовностью отозвался торговец. — Все катится в пропасть. — Он пальцем изобразил в воздухе что-то вроде спирали. — Посмотрим, что будет дальше. А как ваша поездка? Оставила приятные впечатления, не так ли?

— Нищета, повсюду ужасающая нищета. Я был поражен, дружище, когда увидел, что вода больше не течет с гор, как в былые времена…

— Тому, кто возвращается, стосковавшись по родине, действительно утешиться нечем…

— Я отлично помню, как прежде ливни проходили в июне или в июле. Сейчас на дворе сентябрь, а дождя нет и в помине. Положение становится угрожающим…

— Не таким уж угрожающим, сеньор Жокинья, — возразил торговец Артур загадочным тоном.

— Что вы говорите? Разве это не ужасно? Ведь крестьяне в Долине Гусей извелись, ожидая дождя, и все напрасно. Куда же хуже, дружище Артур?..

— Я вам вот что скажу: время от времени небольшая засуха очень даже полезна. А то народ у нас больно уж загордился, надо немного сбить с него спесь. В годы изобилия у нас в селениях ни одной женщины не сыщешь, чтобы перенести поклажу. И мужчины сидят себе в садике, тренькают на гитаре да затягиваются трубкой и знать ни о чем не желают. Когда нам, коммерсантам, приходится отправляться по делам во внутренние районы острова, некого нанять перетаскивать товары…

— Пусть так, но разве это довод? Конечно, у кого нет настоящей потребности работать, тот берется за поденщину, лишь когда захочет. Засуха — зло для всех… Это не наказание, а несчастье, дорогой мой. И не всегда тот, кто остается в живых, лучше того, кто погибает…

— Еще раз повторяю, я не желаю людям зла, — снова прервал его торговец, устремив один глаз на улицу, а другой на Жокинью. — Я коммерсант. Вам, сеньор, полагаю, хорошо известно, что это значит. Вся моя жизнь в торговле, и если уж говорить начистоту, то дождь, который, без сомнения, благо для одних, может стать злом для других. Каждый устраивается как может… Некоторых засуха обогащает…

Жокинья подумал, что с этим человеком не все в порядке. Да и как правильно оценить положение вещей, если глаза разбегаются в разные стороны? А может быть, Артур намеренно говорит такие несуразности, чтобы испытать его, Жокинью, проверить, насколько странствия по свету и разлука с родиной иссушили его сердце?

— Не стоит вспоминать, — осторожно возразил Жокинья, — сколько зла принесли стихийные бедствия людям; во всяком случае, я считаю, что чем богаче урожай, тем лучше будет торговля. Каждый обменивает оставшийся у него избыток продуктов на избыток других продуктов у соседа. Все удовлетворены, в стране процветание, прогресс. Благоприятный момент для развития инициативы…

Но Артура не так-то легко было переубедить. Его предостерегающий жест и суровый взгляд косых глаз прервали стремительный поток красноречия Жокиньи. Бесстрастно, с улыбкой, предназначенной для строптивых покупателей, торговец сказал:

— Может, для кого-то так оно и есть, не спорю, но для других, например для меня… — Он помолчал, потом все же решил пооткровенничать: — Я вам кое в чем признаюсь, сеньор Жокинья. Вы ведь все равно что иностранец. Я не боюсь вашей конкуренции и надеюсь, вы не станете злоупотреблять моим доверием… В этом году, если только не будет дождя, я смогу подзаработать немного деньжонок. Это я говорю совершенно искренне. К чему притворяться? Впрочем, всем известно, что склады у меня до отказа забиты кукурузой. Если вас интересует общая сумма дохода, скажу: на складах хранится на пятьдесят конторейсов зерна. Торговля все равно что азартная игра, вы это и сами знаете: тот, кто торгует, не желает проигрывать. Я скупил кукурузу по такой цене, что теперь могу получить стопроцентную прибыль. Согласитесь, сеньор Жокинья, положение мое сложное.

— Следовательно, если бы, разумеется, это от вас зависело, вы не допустили бы в этом году дождя? Я вас правильно понял?

— Очень возможно, очень возможно. Я бы даже с радостью запретил дождь. А собственно, почему бы и нет? По крайней мере, в этом году. — Владелец магазина глубокомысленно кивнул, затем, доверительно улыбнувшись и устремив на Жокинью свои разбегающиеся в разные стороны глаза, добавил: — Теперь вам, наверно, понятно, сеньор, как у меня порой тревожно на сердце…

Жокинья поспешил к выходу. Море, глубокое и спокойное, стремилось к югу, точно река. Вечер подкрался незаметно. Побережье Санто-Антао было уже окутано мглой. И хотя крутые завитки облаков закрывали небо, вдали, за каналом, озаренный светлым сиянием заходящего солнца, четко вырисовывался Сан-Висенте. В разверстом чреве Порто-Гранде колыхались на волнах пароходы. Артур вышел из-за прилавка, тоже приблизился к двери и стал смотреть непонятно куда.

— Погода что-то неустойчивая, то начинаешь надеяться, то отчаиваешься, — пожаловался он, наблюдая за облаками, которые кучками собирались вокруг горных вершин в центре острова. — Вроде бы подул западный ветер. Я не удивлюсь, если сейчас в долинах разразится ливень. Иной раз тучи цепляются за пики хребтов вокруг плоскогорья, да так и застревают там, пока не прольется дождь. Как по-вашему, сеньор, многие в эту минуту смотрят на небо, изнывая от томительного ожидания?

— Да вы первый, дружище, — отозвался Жокинья, переступая порог.

— Каждый знает, о чем он думает и к чему стремится.

— Послушайте-ка, сеньор Артур, — внезапно обернулся к нему Жокинья. — Хотите, я дам вам совет, хотя он и может показаться вам сумасбродным? Будь я на вашем месте, я бы приказал ссыпать всю эту кукурузу в море. Мне кажется, с таким грузом на совести я не смог бы жить.

Артур вытаращил глаза, остановив один на Жокинье, а другой на обложенном облаками небе. Потом неожиданно расхохотался.

— А вы, оказывается, шутник. Так поступают промышленники в Бразилии, огромной и богатой стране. Но торговля есть торговля, ведь так?

— Разумеется. Однако я не смешиваю торговлю с другими вещами, и, хотя в голове у меня вечно рождаются сумасбродные идеи, я высказываю их без всякого злого умысла, поверьте мне, дружище Артур. Будь у меня возможность безнаказанно подослать к вам наемного убийцу, чтобы завладеть вашей кукурузой, я бы не воспользовался ею…

Покидая магазин Артура, Жокинья вдруг вспомнил о нье Жоже. Как знать? Может быть, ей-то как раз он и воткнул нож в спину. Но это не мешает ему быть счастливым, как будет счастлив косоглазый владелец магазина, если дождь не прольется на выжженные поля его острова.

Глава вторая

Завтрак оказался несытным, и они скоро проголодались. На обед не было ни жаркого, ни пирожков, ни каких-либо разносолов. Одна кашупа, но зато в изобилии и приправленная всем необходимым. Мария Ле налила им сначала жирного, наваристого бульона, зачерпнув с самого верха. Потом осторожно, чтобы не расплескать, водрузила на середину стола котел, полный с краями дымящейся, вкусно пахнущей кашупы.

— Пахнет как полагается, — похвалил Жокинья. — Приготовлено точно по моему рецепту, нья Мария Ле в этом деле разбирается. О такой кашупе можно только мечтать. На чистом бульоне. Я не люблю, когда кашупу готовят в двух кастрюлях — сначала бульон, а потом отдельно картофель и овощи. По-моему, ее нужно варить в одном котле. Это все равно что семья — все должны быть вместе, и Андре об этом говорил. Прав я, нья Мария Лe? Молодым следует спать в одной постели.

— Разумеется, правы, ньо Жокинья, — ответила Мария Ле, довольно усмехаясь и вытирая руки передником. — Только те держатся особняком, у кого гонору много. То же самое и в еде. Ее подают отдельно, на разных тарелках, чтобы создать впечатление, будто это другие кушанья, можно подумать, мы едим глазами, а не ртом. А по-моему, это пустой обман.

Хотя тарелка была очень глубокой, хозяйка налила ее вровень с краями. Жокинья съел несколько ложек, а потом добавил гущи — кусок свинины, ломтики сладкого картофеля и маниоки, цветную капусту, недозрелый банан, ломтик полуразварившейся тыквы. Склонившись над котлом, он долго и внимательно разглядывал его содержимое, пока не выловил кусок сала. Наполненная доверху тарелка дымилась, издавая такой аппетитный запах, что стенки желудка растягивались сами собой.

— Следуй моему примеру, дружок. Мы бог знает сколько провозимся, если будем разводить церемонии. Кашупа — еда повседневная, это тебе не блюдо на званом обеде.

Складным ножом он раскрошил на мелкие кусочки все, что лежало в тарелке: мясо, картошку, маниоку, сало, банан. Работа эта требовала терпения и была почти непосильна для того, у кого живот подвело от голода, но Жокинья славился своим педантизмом.

— Сеньор Жокинья знает толк в еде, — одобрительно заметила Мария Ле, не переставая вытирать передником руки. — Любо-дорого смотреть на такого едока. У меня у самой слюнки текут.

— Хорошая кашупа — моя слабость, — пробормотал в ответ Жокинья с набитым ртом, — а уж если она приготовлена так, как эта…

— Полно-полно, сеньор, — застеснялась польщенная хозяйка, еще больше кривя рот в довольной усмешке. — По-моему, она не совсем удалась — свинина слишком молодая… Вот через несколько дней было бы совсем другое дело. Но скажу вам откровенно, многим не нравится, когда я подаю кашупу…

Жокинья старательно жевал, следя, чтобы в ложке было всего понемногу. Мане Кин ел, опустив голову, у него не было сноровки крестного, зато управлялся он гораздо проворнее.

— Они ничего не понимают, — Жокинья осушил стакан, повернулся к крестнику. — Слышишь, Кин, прополощи глотку вином, кровь быстрее побежит. — И снова обратился к Марии Ле: — Право же, ровным счетом ничего не понимают. Ишь ты, какие неженки нашлись! Спросите любого островитянина, черного или белого, богача или бедняка, заброшенного судьбой в самый дальний уголок света: «Чего бы ты сейчас поел?» Какой ответ вы получите? А? Только гордецы способны кривить душой, утверждая, будто не любят кашупу. Это, видите ли, еда бедняков, еда негров. Ах ты боже мой! Здесь, на родине, они ее презирают, но стоит им очутиться в чужой стране, так они ни о чем другом и не помышляют, кроме кашупы и кускуса. Да, кстати, чуть не забыл. Сделайте, пожалуйста, завтра к кофе кускус. Вы, конечно, умеете его готовить, нья Мария!

— Ладно, сеньор. — Мария Ле была в наилучшем расположении духа и казалась олицетворением вежливости. — Ладно, сеньор, почему бы и не уважить гостя? Я сделаю специально для вас горшочек кускуса. Сварю в скорлупе кокосового ореха. Вот увидите, сеньор Жокинья, до чего будет вкусно, пальчики оближете, приправлю щепоткой корицы, сами увидите, как хорошо получится.

— Нет, корицы не нужно. Лучше без приправы, но, конечно, с маслом. Домашним или из магазина, все равно.

— Хорошо, сеньор, будь по-вашему. Правда, последнее время погода стояла засушливая, а у кускуса свои причуды. Он не любит сухой погоды. Какова погода, таков и кускус получается. А если подует суховей, совсем будет невкусно…

— А по-моему, кускус всегда превосходен. Не забудьте же подать его к завтраку, и кашупу тоже, со свиным салом, ладно?

— Не беспокойтесь, сеньор, все будет сделано.

Марию Ле нельзя было узнать, и Жокинья понял, что настал удобный момент.

— Вы просто волшебница, нья Мария Ле. Если бы вы отправились в Бразилию, наверняка скопили бы там целое состояние.

Мария Ле засмеялась странным, воркующим смехом, и на лице ее смешались два выражения — шутливое и мрачное, почти трагическое.

— Ах, сеньор Жокинья! — воскликнула она, поднеся руки к груди. — На Бразилии я давно крест поставила. В молодости я мечтала уехать в Америку, но удача выпадает далеко не каждому из живущих на этом свете. А уж теперь только рота солдат вытащит меня из моего дома.

Жокинья не хотел печальных воспоминаний — сегодня он чувствовал себя таким счастливым. Теперь у него появился взрослый сын, наконец-то он стал отцом. Он снова подумал о том, что крестнику лучше бы переночевать в свободной комнате. Жокинья не хотел терять его из виду, этот дружок из Порто-Ново может внушить ему разные глупости. Хозяйка вроде бы достаточно укрощена, можно попытаться снова вернуться к вопросу о ночлеге. Для начала он рассказал один случай.

— Как-то в Бостоне на Юджин-стрит я встретил соотечественника, который двадцать лет назад покинул острова. Со мной были приятели, и потому он отозвал меня в сторонку и сказал с таким видом, будто ждал от меня чуда: «Знаешь, Джек, мне безумно хочется три вещи: поболтать по-креольски, станцевать морну и поесть кашупы». — Жокинья осушил второй стакан и продолжал вкрадчивым голосом: — Честное слово, так и мне хочется, чтобы крестник ночевал сегодня здесь. А племянник вашей кумы приехал?

— Приехал, — живо откликнулась Мария Ле. — Белый как мел, его сильно мутило с дороги, прямо наизнанку выворачивало, и я его сразу уложила в постель.

В этот момент кто-то крикнул в саду: «Эй, Биа Ле!» Мария Ле высунулась из двери поглядеть, кто ее зовет, и сообщила Жокинье:

— Это владелец фелюги «Цветок моря».

— Вот как? Пусть войдет.

Во время обеда Мане Кин не проронил ни слова, и крестный украдкой покосился на него, подумав: «Красивый парень, волосы густые, вьющиеся. Я научу его приличному обращению, он быстро привыкнет к новой обстановке, а потом отыщется хорошенькая бразильяночка и завершит его воспитание…»

Жокинья проглотил последний кусок. Осушил третий стакан вина и вдруг повернулся к крестнику, давно клевавшему носом.

— Тебя, я вижу, совсем разморило, паренек. Наверно, с дороги. Выпей стаканчик и отправляйся спать. Тебе надо приучаться ложиться поздней…

Вошел худощавый, болезненного вида человек в тиковом костюме, без галстука, с засаленной папкой в одной руке и с мягкой черной шляпой в другой. Это был владелец «Цветка моря», самой изящной и быстроходной фелюги в Порто-Ново. Он вразвалку приблизился к столу.

— Добрый вечер, сеньор. — Хозяин фелюги изо всех сил старался напустить на себя вид делового человека, у которого нет времени для праздных разговоров.

— Добрый вечер, сеньор капитан. «Цветок моря» действительно отплывает завтра?

— Да, если богу будет угодно.

— Мы с крестником едем завтра на Сан-Висенте, вы, наверное, уже знаете об этом?

— Да, сеньор. Не забудьте выправить паспорта. Полиция капитании[18] держит теперь ухо востро.

— Это для меня не новость. У нас уже все готово. В котором часу вы снимаетесь с якоря?

— Я назначил отплытие на десять. Но вам, сеньор, незачем торопиться. Мы выйдем из гавани не раньше часа. Можете прибыть на пристань чуть пораньше, чтобы мы с вами сели в одну шлюпку.

— Превосходно, значит, условимся на час дня. Надеюсь, сеньор капитан не заставит нас проторчать на пристани целый день?

— Я наметил отплытие ровно на десять, посмотрим, успеют ли с погрузкой к часу. Груз всегда доставляют в последнюю минуту, и на погрузку уходит два с половиной, а то и три часа. И это если груз не очень большой. Но вам не о чем волноваться, сеньор.

— Итак, утром ты можешь не особенно торопиться, — повернулся к крестнику Жокинья. — Спи спокойно.

— Ветер немного изменился, дует с запада, но завтра он примет прежнее направление. «Цветок моря» — отличный парусник, сможет выдержать любой шквал. Он теперь у меня как новенький, его недавно почистили и покрасили, снасти тоже обновили… В случае каких-либо изменений мы вас обязательно известим.

— Очень хорошо. Присаживайтесь, сеньор капитан. Ну-ка, нья Мария, принесите еще стакан. Сеньор капитан разопьет со мной бутылочку.

— Ах, что вы, сеньор, благодарствуйте.

— Не стоит. Давайте лучше выпьем.

Глава третья

Мане Кин захлопнул за собой дверь. На дворе стояла непроглядная темень, от ветра вихрем вздымалась пыль. На черном, как сажа, небе не было ни одной звезды. Море глухо ворчало, словно водопад на бурной реке.

Мимо прошли трое парней с карманным фонариком. Луч света на мгновение разорвал тьму, но, по мере того как парни удалялись, тени становились все гуще, пока мрак снова не затопил все вокруг. Мане Кин последовал за парнями; они окружили двух девушек, шедших навстречу, и, когда Кин обгонял их, свет фонарика ударил ему в глаза. Один из парней спросил у девушек: «Где сегодня танцуют?» Другой крикнул, обращаясь к темному силуэту обогнавшего их прохожего: «Добрый вечер!» Мане Кин не ответил. Он завернул за угол, прошел немного вперед, потом свернул вправо и зашагал по улочке, спускающейся к обширному пустырю у берега моря. Вдруг у него над ухом раздался истошный крик: «Это он! Держите его!» — и сухопарый человек с длинными ногами и тощей, вытянутой вперед шеей проскользнул мимо, задыхаясь от быстрого бега. Следом за ним промчались еще двое — то ли его сообщники, то ли преследователи. Шаги их гулко и тяжело отдавались по мостовой, словно колотили трамбовкой. Мане Кин прижался к стене дома, прислушался. Люди исчезли в ночной мгле, шорох шагов смешался с плеском волн и замер в отдалении. Наступила тишина. Слышно было, как волны обрушиваются на каменистый берег. Внезапно вновь раздались чьи-то шаги. Трое мужчин бежали по улочке. У первого в руках был фонарик. Мане Кин ощупью добрался до двери и, ухватившись за косяк, съежился. Ветер взметнул вихрь пыли и умчался.

— Он сюда побежал! — воскликнул все тот же голос, и человек с фонариком остановился перед Кином.

— Ты кто такой? — гаркнул он, направив луч света прямо в лицо Кину. Тем временем подоспели остальные. Ослепленный ярким светом, ничего не различая вокруг, Мане Кин решил бежать. Все куда-то бегут этой ночью, почему бы и ему не броситься наутек? Им овладел панический ужас, он не понимал, что происходит. Мане Кин сделал неосторожное движение, и это выдало его намерение. С этого мгновения и началось для него неожиданное и необычайное приключение.

— Держи его, Тиофе! — приказал человек с фонариком, взволнованно, словно провинциальный любитель, исполняющий роль полицейского. Должно быть, он был главный. Чья-то рука судорожно схватила Мане Кина за правый локоть. Рука дрожала, но стискивала локоть с чрезмерным рвением. Блюстители порядка запыхались и с трудом переводили дух. Третий полицейский подбежал с другой стороны и вцепился в левую руку Кина.

— Вы видели, как он собирался задать стрекача? Я стреляный воробей, меня на мякине не проведешь.

Оцепеневший от изумления Мане Кин не протестовал. Горло перехватило, он не мог вымолвить ни слова. Попытался было сопротивляться, но его поволокли к побережью, туда, где взору открывалась обширная пустошь. Здесь ветер гулял на просторе, с моря доносился запах моллюсков, долетали пенные брызги бушующих волн.

— Это был не я, — выдавил наконец Кин, растерянно озираясь по сторонам. — Отпустите меня!

Со стороны моря появилось еще несколько человек.

— Бандиты пустили в ход нож, — сказал кто-то. — Инасио сейчас в аптеке, перевязывает рану.

Лучи карманных фонариков скрестились. Пришедшие с побережья тоже вели с собой пленника. Они кричали все разом, словно среди них не было главного, хотя некоторые держались властно, будто сельский староста из Долины Гусей. Так, по крайней мере, подумал Мане Кин. Молчал только арестованный. Значительно выше остальных ростом, он передвигался с трудом, то и дело спотыкаясь, голова его бессильно клонилась на грудь, точно его оглушили дубинкой. Вероятно, стоило ему напрячь силы, и полицейские попадали бы на землю, как тряпичные куклы, — они едва доставали ему до груди. Казалось, он играет роль, но играет нехотя, разрешая так обращаться с собой, чтобы не испортить другим настроения.

— Должно быть, это и есть тот, кого мы разыскивали, — заявил главный в группе, задержавший Мане Кина. В голосе его слышалась нескрываемая гордость; еще бы, ведь он стал героем сегодняшней эпопеи.

— Нет, сеньор, это вон тот дылда, — запротестовал полицейский из второй группы. — Я все время гнался за ним.

— Значит, оба они преступники.

— Их было трое или четверо, но лишь один побежал вниз. Остальные укрылись в Холодной Долине, они метнулись во тьму, словно дикие коты. А этого я не выпускал из виду. Я тоже умею бегать ночью.

— Ты ведь заметил, Шико, какое он сделал движение, когда я направил на него фонарь? Он явно собирался дать деру. Никто меня не убедит, что он не связан с этой шайкой.

Вокруг начал собираться народ, отовсюду набежали привлеченные шумом зеваки; тревожные вспышки карманных фонариков выхватывали из темноты то один, то другой силуэт. Кто-то громко объявил, что на место происшествия прибыл сам начальник полицейского участка. Шум утих. Пленников поставили спиной друг к другу. Растерянный, но приободренный тишиной, Мане Кин отдался на волю судьбы, он верил в свою звезду. Снопы лучей ударяли в лица задержанных, но никто не узнавал их. Торопливой, нервной походкой подошел начальник участка, держа в руке хлыст из гиппопотамовой кожи. Лучи электрических фонариков снова скрестились, и все смолкли. Волны упрямо царапали гальку на пляже, ветер подхватывал песок и обрушивал его на людей, надувая одежду, точно паруса на корабле.

Начальник участка останавливался перед каждым, кто попадался на пути, и пристально разглядывал его, будто пepieд ним была маска, скрывавшая нужное ему лицо.

— Где он? Где?

— Их двое, господин начальник.

— Чем больше, тем лучше. Но куда вы их подевали?