Неужели я умру?

— Ты веришь, что мы одиноки во вселенной? — кротко, боясь прервать нависшую гармонию, спросила Гелна.

— Нет, конечно же, нет! Я уверен, что там, на другом конце звездного хранилища, на крыше похожего дома, за светом нашей звезды наблюдает такая же молодая парочка, сомневающаяся в одиночестве их мира среди бесконечных просторов вселенной. Они смотрят в надежде на то, что когда-нибудь встретят похожих на себя существ. Они чувствуют, что за ними наблюдают откуда-то издалека…

— И ты чувствуешь это, Шаду?

— Да, я чувствую это как никогда раньше…

Как же мне хотелось поведать ей историю моего перерождения: от больничной кушетки и встречи с Бродо до сегодняшнего мгновения в ожидании известного дня встречи с Мортем. Хотелось воодушевить ее откровением, что мир не такой прагматичный и бессмысленный. Мы не одиноки, и у каждого из нас есть свой Вестос, он сейчас с тобой, рядом с твоим сердцем, Гелна. Ты слышишь его кроткие советы и опасения, наставления и капризы. Ты слышишь его призывы любить жизнь! Гелна, любимая моя Гелна, возможно ты не поверишь в мою окутанную мистикой историю, но ведь ты наверняка разделяешь мое убеждение. Ты веришь в то, что наша временная остановка в этом мире несет в себе светлую миссию понять мироздание, найти связь с миром и осмыслить себя в нем. Я люблю тебя вселенской любовью, Гелна. Ведь именно ты открываешь сейчас бескрайние просторы счастья, которые таились за неприступной дверью моего существования. Ты делаешь меня на шаг ближе к Всевышнему, Вселенной, Любви всеобъемлющей…

— Я слышала, что мы видим свет некоторых звезд, которые давно погасли! — прервав мой внутренний монолог, произнесла она. — Это грустно и в то же время завораживает. Ощущать в настоящем свет, выпущенный прошлым…

— Я думаю, эти самые давно погасшие звезды показывают нам пример, как нужно жить, — улыбаясь, сказал я.

— Даже после смерти надо оставить свет, который будут видеть люди…

Я обнял ее, ощущая всем телом теплую дрожь от переполнявшего сердце чувства. Вмиг я увидел красочные отрывки из будущего. Передо мной она, Гелна — моя вторая половина: понимающая жена, заботливая мать, хранитель семейных ценностей. Внутри все переворачивалось. «Чего же ты медлишь? Вот этот самый час соединить крепкими узами ваши сердца». Но что-то тяготило меня, не давая действовать. Намерение раскрывало губы, но сомнение превращало в воздух выпускаемые слова. Душа боролась с разумом. В сознании нависла боязнь будущего: «Я не хочу причинить ей боль». Голос Вестоса, которого я так жаждал, вдруг с призывом произнес:

— Шаду, время жить здесь и сейчас, прошлого и будущего нет. В твоих руках истинное счастье. Не порождай сомнений, препятствующих на пути к нему. Выпусти свет души своей, дай жизни вдохнуть в вас бессмертную любовь. Ты искал смысл своего второго шанса, и сквозь испытания ты узрел его. Выбор в твоих руках…

Мои губы дрожали, сухость сковывала горло. Несмотря на это, внутренние силы наполняли меня. Я верил очередному наставлению своего внутреннего голоса. Живем один раз в неведении своего последнего часа, и это делает нас порой неблагодарными, как будто жизнь — наш должник. Страшно проживать «второй шанс», зная день своей смерти, но ты понимаешь, как же глупо бесцельно существовать, медлить в сомнениях, бояться рисковать. Повернувшись к ней лицом, я обнял ее талию. Она застенчиво улыбалась, всматриваясь в неподвижность моих глаз.

— Гелна, любимая моя. Когда-то, в тяжелое мгновение, я пришел на эту крышу и попросил у жизни прощения. Я корил себя за свое безразличие, бездействие, безответственность! Я исповедовался этим звездным небесам, сияющему городу, и прохладный ветер приносил мне успокоение. Я стал слышать свой внутренний голос, смотреть глазами добродетели на мир и благодаря тебе, чувствовать любовь…

Ее глаза наполнились слезами. Я продолжал:

— Я хочу быть с тобой до последнего своего вздоха, созидать вместе прекрасное и созерцать созданное! Будь хранителем моего сердца, а мне позволь быть твоей крепостью. И даже если мне суждено будет прожить не много, я клянусь подарить тебе всего себя! Всю свою жизнь мужчина ищет прекрасное, хрупкое создание, которое способно сделать его самым сильным. Так вот я нашел тебя и прошу тебя стать моей женой.

— Тогда в тюрьме… — тихонько начала она. — Я увидела твой страх перед будущим. Ты был вне себя, говорил несвязно, будто бы знал день своей смерти…

Я вздрогнул, но не подал вида. Гелна продолжала:

— Мы не знаем, когда судьба прервет нашу хрупкую линию. Ведь ты однажды не дал ей этого сделать со мной, в ту минуту, когда я уже смирилась с неизбежной гибелью. Я готова была променять годы на минуты наших встреч все в той же тюрьме — именно тогда я осознала ценность времени с любимым человеком. Осознание подобных минут и есть жизнь. Так вот что я тебе скажу, Шаду: лучше минута жизни, чем сто лет существования!

Ее глаза распахнулись и отразили в себе всю внутреннюю любовь, которая выплеснулась в словах:

— Я согласна…

Всю ночь мы провели на крыше в объятиях, наблюдая, как небосвод сменяет темные одеяния на хрустально-лазурные тона, принося утреннюю прохладу и новые надежды. Когда встречаешь рассвет, то наполняешься необъяснимым чувством уверенности. Это не просто суеверие. Ты как будто берешь нечто доброе за руку, и оно заботливо провожает тебя по безопасному пути до конца дня, даруя светлые мысли и мечты. Наблюдая за чудом, созданным Всевышним, я благодарил его за самую счастливую ночь в моей жизни.

Глава 31

Уединившись в своей комнатушке, я стоял перед зеркалом и шепотом повторял слова, которые предназначались для моих родителей. Возможно, они догадывались о том, что я задумал. Наверное, меня выдала радостная интрига в голосе, когда я решил собрать всех близких под предлогом праздничного ужина. Это очень волнительно и в то же время приятно — предвкушать момент открывания зрителям занавеса, за которым прячется твой вечный спутник. Благословение родителей, наверное, это некая приятная формальность, сопровождающаяся искренними слезами матери и переполняющей гордостью отца, которые дают согласие небесам поставить печать на разрешение соединить два сердца. Именно этот шаг знаменует для родителей новый этап жизни, вызывающий в хорошем смысле небольшую грусть и воспоминания о былой молодости.

Мистер Чегони явился с опозданием в непривычном для всех образе. Он был облачён в консервативный благородного тона костюм и как никогда опрятен с идеальной гладкостью щек, сменившей клочкообразную небритость. Приветливо улыбался, шутил, хрипло смеялся — просто радовался. Месье Деданж знал о нем немного больше всех остальных.

Маэстро рассказывал, что всю жизнь Чегони был одинок, и не было у него ничего, кроме его унылой багетной мастерской. Про его родителей ему не было известно, да и невозможно было выпросить у скряги хотя бы строчку откровения из его книги жизни. Ни друзей, ни знакомых, ни единомышленников, только редкие посетители багетной лавки «Палитра чувств» такие, как месье Деданж. Однажды маэстро всё же удалось разговорить Чегони, который раздражительно выплеснул: «Нет друзей — нет предательства, нет любви — нет измен! Да, я одинок и принимаю свое одиночество. Я немногословен, но наблюдателен. И вот что я вижу: дружба и любовь по-настоящему существуют только у детей. Все это затаптывается, когда мы становимся теми самыми «индивидуальностями». Мы бросаем пыль в глаза, окружая себя людьми, но остаемся по-прежнему одинокими». Деданж ничего не отвечал, порождать спор было бессмысленно. Ему было жаль мастера, ведь за этой оболочкой вызывающего антипатию старикана скрывалась разочарованная, обиженная душа. Все, что нужно было ей, — это подарить немного любви. И вот сейчас тот самый убежденный в безответности ворчун озарял радостью всех присутствующих.

Все были в сборе, кроме Лимерция. Вот уже несколько дней он пропадал в лабиринтах офиса мистера Руста, обсуждая условия нашего общего дела. Я был спокоен, доверив переговоры опытному и проницательному другу. А вот папа был чем-то по-прежнему обеспокоен. Его выдавали попеременно барабанившие по столу подушечки пальцев и отстраненный взгляд в сторону. Он несколько раз посмотрел на меня, пытаясь что-то сказать, но так и не решился. Я уловил это желание и подал ему сигнал поговорить наедине:

— Пап, что случилось? Ты сам не свой.

— Сынок, поверь мне, это не предубеждение. Мистер Руст не делает так, чтобы всем было хорошо. Только для себя, себя одного, понимаешь? Не стоит торопиться. Нужно все, как следует, взвесить. Начать с меньшего, возможно, потребуется больше времени…

— Пап, времени мало и больше нет, его никогда не будет… Ты же сам это знаешь.

— Сынок, здесь собрались все, кому ты небезразличен. Те, кто по-настоящему любит тебя. Прошу, не впускай гниль в этот круг, либо она разрушит все, что тебе дорого. Ты еще все поймешь…

Невольно я испытал чувство непосильного раздражения. Казалось, что мне в очередной раз внушают слабость.

— Папа, я знаю, что ты пытаешься уберечь меня от ошибок, совершенных когда-то тобой. Тебя окутал и тяготит страх прошлых неудач. И ты не хочешь, чтобы я их повторял. Но это забота излишняя. Ты не сможешь вечно меня оберегать, я должен сам пробовать, преодолевать! Только так я смогу отличать хорошее от плохого.

Мой тон наполнился едва сдерживаемой злостью. Отец наращивал громкость в голосе:

— Когда у тебя появятся дети, ты почувствуешь эту внутреннюю чесотку — предчувствие опасности для близких…

— Возможно, эта чесотка и порождает те самые опасности!

Наш разговор прервала открывшаяся дверь, за которой оказался Лимерций. Он был чем-то озабочен, его глаза требовали безотлагательного разговора:

— Шаду, есть новости! — спешно произнес Лимерций. Затем посмотрел на Эстиго и добавил. — Поговорим с глазу на глаз.

Мы спустились на улицу, оставив позади недоверчивый взгляд папы. Мой друг, ощущая надуманную слежку, начал торопливым шепотом:

— Шаду, друг мой! Все прошло успешно. В наших руках с тобой сейчас миллион, — в его глазах я приметил неподвижную одержимость. — На первый взгляд это может показаться идиотизмом, но ты сразу не горячись, ладно?

— Ты можешь говорить связно и поспокойнее?

— Мистер Руст готов выделить огромные деньги на это дело, хоть завтра. План следующий. Представь себе: школа искусств месье Деданжа! Звучит? Возрожденная эпоха, реинкарнация былых кварталов искусств, картины, возвратившие радость былых лет!

Меня завораживали могучие слова Лимерция. Он усиливал натиск:

— Выставки, аукционы, повсеместная слава и признание. Сначала Хегри, а затем, быть может, весь мир! Главное, это правильно продать, а? Человек без рук создает шедевры! Надежда безгранична! Или ограниченность не безнадежна. Щепотку рекламной компании, вызывающей жалость, и люди, умываясь собственными слезами сострадания, понесут деньги в наши карманы. А после того как твой уважаемый месье мазнет ногой пару картин в присутствии людей, мы просто будем собирать нескончаемые плоды богатства…

Я прервал этот алчный бред ударом в морду, которая опорожнялась бесстыдными предложениями. Фигура Лимерция рухнула навзничь, и на его лице отразился злобный оскал. Не скрывая гнева, окутавшего меня, я произнес:

— Если бы у месье Деданжа была хотя бы одна рука, она непременно отправилась бы прямиком в твою расчетливую рожу, идиот!

— Я же попросил, не горячись! — сплевывая алую кровь, ответил Лимерций. — Ну, подумаешь немного театра, все наше общество — сплошные лицемеры. Что плохого в том, что мы сыграем по их правилам?

— Это немыслимо… Я не верю, что это говоришь ты…

— Да успокойся же! Чего ты так привязался к этому калеке?

«Мистер Руст — дьявол-искуситель или я просто не знал своего друга? Вот теперь Ситуация открывает его истинное лицо», — я был безразличен к словам Лимерция, обдумывая это.

— Шаду! Тридцать процентов от прибыли наши с тобой! Это все отразится в контракте. И живи, как хочешь, воплощай деньги в мечту!

— Так вот цена нашей дружбы — «тридцать процентов»! «Предательство бывает разным», — говорил мне когда-то Бродо… — разочарованно произнес я.

Молча, игнорируя обезумевшие возгласы друга, я развернулся и медленно пошел обратно в дом.

Крики Лимерция гремели яростью на весь квартал, всполошив всех присутствующих в мастерской. Они торопливо выскочили наружу, чтобы засвидетельствовать происходящее.

— Он заберет все у вас! Несомненно, заберет! Ему это подвластно, подумай, пока не поздно! Слышишь меня?! Ты не думаешь о себе, подумай о других, чего ты их можешь лишить?

Я удалялся и лишь только наполнялся стыдом за колкие высказывания Лимерция перед лицом моих близких.

— Слышишь, Шаду! Заберет все картины! При желании даже сделает здесь бордель! Библиотека принадлежит городу, а значит, мистеру Русту! Ты кончишь свою жизнь нищим ничтожеством.

Я остановился, резко повернулся к нему, и чуть было не сказал все то, что о нем думал в том момент. Но затем, сдержав в себе неутолимый гнев, поднялся по лестнице в мастерскую, оставив моего друга наедине со своей ненавистью.

Глава 32

Когда принимаешь мысль о предательстве друга, то на мгновение часть твоей души тускнеет. Исполненный отчаянием, ты желаешь, чтобы жизнь преподала обидчику урок, принесла боль, испытав которую, он вспомнит и пожалеет о том дне, когда нанес удар тебе в спину. Измученный угрызениями совести, он пожалеет о случившемся. Ведь все, кто поступает плохо, заслуживают несчастной жизни. Я ловил себя на этой мысли, и мне становилось грустно. Зачем мне чужое испытание вины? Неужели, увидев это, я стану сильнее? Пожелав зла, я его сотворю, предам самого себя. Нет! Пусть все у него получится, пусть мораль его будет непоколебимой. Только прошу для него осознание ценностей — ведь я начинаю понимать, что имеет действительную цену за считанные минуты до смерти.

Вечер был испорчен нависшим смятением. Каждый присутствующий глубоко обдумывал произошедшее, до конца не веря в то, что человек, который так отчаянно тратил силы на благородные поиски Ромаля, теперь готов был с потрохами променять дружбу на «тридцать процентов». Я избегал взгляда папы, потому что в нем отражалось мое упрямство и гордыня, но в то же время не было ни малейшего осуждения и презрения. Скорее, я сам признавал свое нежелание прислушиваться к близким. Признавал свою покорность перед властью собственного эго — «я сам все знаю и умею». Месье Деданж сохранял уже привычное для меня безмятежное спокойствие, скрывающееся за беспечной улыбкой. Не в силах скрыть обжигающий лицо стыд, я обратился к маэстро:

— Месье Деданж, я так виноват перед Вами…

— Шаду, не продолжай. Случилось то, что должно было случиться. Именно так проверяется дружба. Я рад тому, что ты испытал предательство в самый неожиданный момент от самого неожиданного человека. Понимаю, что сейчас внутри все сжимается, но ты ведь наверняка в глубине души сомневался в нем? Задумывался хотя бы иногда, что ты значишь для него? Наверное, силой подавлял эти мысли?

— Да… Я думал, это все зависть, которая порождает сомнение… Признаюсь, что во многом хотел быть похожим на Лимерция.

— Нет, юноша, это не зависть. Настоящий друг никогда не покажет своего превосходства для утверждения своей важности. С ним ты всегда будешь самим собой, не стыдясь произносить глупости вслух, без упрямого выражения серьезности и страха быть навязчивым или занудным.

— Как с Вами сейчас, месье Деданж. Мне легко быть собой…

Эти слова были приятны маэстро и невольно отразились румянцем смущения на его бледных щеках. Он продолжил:

— А вот сомнение, это неспроста. Ты улавливал сигналы своего хранителя. Ты в силах превозмочь и это испытание. Перед моими глазами новый Шаду — гораздо сильнее, чем прежде, и ты еще на один шаг стал ближе к мудрости.

— Он угрожал. В гневе говорил, что мистер Руст заберет картины…

— И эти угрозы способны запугать лишь только того, кто боится потерять материальное. Лимерций угрожает в первую очередь себе самому. Бедный мальчик, мне искренне жаль его, ведь он рискует лишиться последних остатков своей духовности. Надеюсь, он опомнится, пока не поздно. Мы должны благодарить настоящее, даже если оно тяжелое, и с надеждой ждать завтра, невзирая на приключения, которые нас поджидают.

— Месье Деданж, прошу Вас, картины нужно спрятать, им нельзя попасть в грязные лапы…

— Мальчик мой, научись доверять происходящему, ибо все, что произошло с тобой, оказалось к лучшему, разве не так?

Затем, уловив мое согласие, он обратился ко всем присутствующим, пребывавшим в беспокойстве:

— Прошу Вас всех не падать духом и как следует отдохнуть, набраться сил перед новым днем. Завтра мы обсудим произошедшее в спокойной обстановке.

Маэстро был прав, но всё же из глубины моей души доносились те самые тревожные «сигналы хранителя», наделявшие меня не то даром прорицателя, не то просто беспокойством. Теперь я понимал: испытывая то же самое, папа пытался уберечь меня от грядущих бед. Наш Вестос всегда чувствует даже самые тонкие нити событий, скрывающиеся за неизвестностью. Всё же, вопреки словам мисье Деданжа, я решил тайком спрятать две картины, которые мы единогласно решили скрыть от глаз мистера Руста в прошлый раз. Именно эти два творения таили всю боль и в то же время исцеление для души: что-то невообразимо святое, открытое лишь для чистых сердец.

Все разошлись, кроме меня и Гелны. Я выразил желание провести ночь в доме месье, на что Деданж радушно согласился. Дождавшись полуночи, я тихонько спустился в свою комнатушку. Заботливо обернул каждую картину в белоснежную простыню и через окно спустил их в надежные руки моей соучастницы. Затем, старясь быть незамеченным, покинул дом. Я знал, что стоит мне только попасться на глаза Деданжа, как он в тот же миг без единого слова разоблачит мой замысел. Этот старик всегда догадывался, о чем я молчу.

Глава 33

Не успели мы пройти и квартала, как вдруг раздался хор сирен, который зажег беспокойные окна спящих домов, высунув наружу перепуганные, сонные лица их обитателей. Вместе с тем усилилось мое тревожное предчувствие. И не зря: обернувшись на звук, я увидел несколько сверкающих полицейских машин в темном конце улицы. Этот внезапно налетевший рой разноцветных маячков окружил всеми забытое здание библиотеки. Яркий свет прожектора врезался в окна, и монотонный голос объявил в громкоговоритель:

— Немедленно покиньте дом! Повторяю! Немедленно покинет дом!

Ответной реакции не последовало. Голос сменился на угрожающий:

— Последнее предупреждение: немедленно покиньте дом!

Я был ошеломлен, но продолжал трезво мыслить. Гелна застыла в ожидании приказаний, осознав происходящее.

— Спрячь картины на крыше дома, где я сделал тебе предложение! — торопливо произнес я.

Она беспрекословно кивнула.

— Потом беги к моим родителям и расскажи им все. Папа что-нибудь придумает… Прошу тебя, только быстрее!

Она поцеловала меня в губы и устремилась в темноту хегринских улиц. Я ринулся в направлении мастерской. Жажда власти Лимерция в совокупности с подлостью мистера Руста воплотились во внезапное наступление. Застать врасплох — это лучший прием подлости. Послышался звон стекла. Затем я увидел, как две серые фигуры принялись вышибать дверь. Все это разыгралось в показательное представление, собрав вокруг захваченных интригой зрителей. Действительно, ведь внутри их поджидал отъявленный и вооруженный до зубов преступник, державший весь Хегри в страхе. В тот момент, когда я приблизился к дому, две одинаковые фигуры силой вытаскивали наружу месье Деданжа. От удара в живот он опустился на землю. Двое быстро скрутили беспомощное тело маэстро. Он стонал, изо рта капала кровь. Я с ужасом смотрел на происходящую жестокость, недоумевая от несправедливости. Мне стало плохо: голова закружилась, свело живот, рвота подступила к глотке. Перед глазами кружил неразборчивый калейдоскоп. Незнание как поступить меня сковывало. Решение пришло само собой, когда месье проявил попытку сопротивления. Сотрудник правопорядка пришел в ярость и жестким ударом сбил с ног маэстро. Это подзадорило интерес толпы, и разъяренный полицейский демонстративно нанес еще один удар ногой по голове Деданжа. Затем еще один. И еще несколько раз. Череда ударов продолжилась с целью отнять сознание. Это было невыносимо. Я рваными движениями растолкал стадо людей и накрыл собой бесчувственное тело месье.

— Шаду… Не надо… — с трудом шевеля губами, произнес Деданж.

Я плакал. Сверху сыпались удары, которые причиняли невыносимую боль, отнимая с каждым разом больше воздуха. Но я готов был умереть, чем подобно собравшимся зевакам бездействовать с глупым лицом.

— Сержант! Прекратите это безумие! Прошу Вас, они получили сполна, — раздался до боли знакомый интеллигентный голос.

Удары беспрекословно остановились, и обидчик покорно отошел в сторону.

— Вот что я ценю в людях, Шаду! Дисциплина! Твой отец достиг бы самых высоких вершин, если бы не его гордость…

— Вы хотели сказать честь, мистер Руст, — откашливаясь, произнес я.

— Запомни, мальчик, в жизни действует только один принцип: если не можешь победить честно — просто победи. Ты, твой отец, месье Деданж — ничтожества! А справедливо это или нет, никого не волнует.

Перед глазами все расплывалось, но я смог разглядеть за спиной мистера Руста снежную фигуру Мортем, которая улыбалась, сверкая ненавистным взглядом. Моя боль приносила ей радость, но, несмотря на тяжесть моего испытания, назло ей я произнес:

— Спасибо вам, мистер Руст! Благодаря Вам теперь я точно знаю, как надо жить, и только сильнее полюбил жизнь. Но я готов в любой момент отдать ее за близких мне людей. Мне жаль Вас, правда, жаль. Ведь Вы одиноки и затягиваете других в свое одиночество.

Я кинул взгляд на избегавшего встречи с моими глазами Лимерция. Его сотрясал страх от произносимых мною слов.

— Да, мистер Руст. Вам все всегда сходило с рук, и Вы чувствуете безнаказанность. Власть вас ослепила. Я клянусь Вам, что не буду держать зла и прощаю Вас здесь и сейчас. Вы несчастны, вы никому не нужны, и, умирая, Вы не будете бояться встретить смерть. Вы осознаете, что нет ничего действительно ценного, что можно потерять при жизни. За секунды Вы все переосмыслите и сделаете неопровержимый вывод: я — существовал. А это хуже, чем смерть! Слышите ли Вы в моих словах ненависть, мистер Руст? Нет! Это сочувствие…

Даже ночь не смогла скрыть накрывшую лицо Руста бледность. Его как будто пошатнуло в стороны. Самоуверенная ухмылка с лица сбита. Затем он силой заставил вернуть себе маску властолюбия.

— Это все лирика ничтожного человека! Забирай своего калеку, и убирайтесь из этого города навсегда, либо я превращу вашу жизнь в существование!

Я поднял полуживое тело Деданжа и, разрезая волны обомлевших людей, принял отступление.

Глава 34

Долгое время я не мог избавиться от преследуемого меня чувства ненависти. Просыпаясь утром, я пытался отпустить, перевернуть страницу пережитого в тот вечер, боролся с призывами отмщения. Но это было невозможно, невыносимо, беспощадно. Каждую ночь меня посещал один и тот же сон. Роковой фрагмент повторялся до самого моего пробуждения: в окружении безликой толпы бездыханно истекает кровью мисье Деданж, и всем этим довольствуется презрительный взгляд Руста. Он повторяет одну и ту же фразу: «…я превращу Вашу жизнь в существование». Я пытаюсь ударить обидчика, но это получается издевательски слабо и лишь раззадоривает окружающих. Я кричу Лимерцию: «Сделай же хоть что-нибудь! Прошу тебя!» Он молчит, и нет на его лице ни сострадания, ни насмешки — безликая физиономия. И так каждый день. Что-то шепчет мне о мести. Убеждает меня, что это единственное избавление от разрушения души. Это не мой внутренний голос, наверное, как раз-таки Вестос сдерживает меня от возмездия.