Помоги проекту - поделись книгой:
«И мне…» — мысленно подумал я и аккуратно сжал в руках сверток.
Маэстро говорил мне, что только на бумаге можно излить глубину мысли, запечатлеть прикосновение души: «В минуты, когда тебе плохо, — молчаливо поделись чернилами с белоснежной гладью, в минуты радости — поблагодари за то, что лист понимающе выслушал тебя. И тогда ты почувствуешь просветление, единую симфонию тела и духа».
Я открыл очередное послание моего наставника и жадно углубился в него своими глазами:
Глава 26
И вот, спустя год, пройдя через семь кругов ада хегринского суда, моему отцу победоносно удалось доказать мою невиновность ввиду недостатка существенных доказательств. Когда судья вынес вердикт в мою пользу, мои близкие, пылающие безмерным счастьем, издали крики. Мама и Гелна извергали радость непрекращающимся потоком слез. Лимерций, со всей свойственной ему мощью, вцепился в ворчливого Чегони, а папа, как подобает настоящему мужчине, держался достойно: чинно, благородно. Один лишь только месье Деданж, как будто предвидя финал тюремной истории, сохранял безмятежность и всем своим видом пытался сказать: «Ну, а я вам что говорил?!» Я не мог до конца поверить, что мое заточение теперь позади. Как страшный сон, теряющий силу в момент пробуждения, отправился в прошлое целый год моей жизни. Вместо того чтобы дать волю чувствам, я остановился на мысли, которая внесла неопровержимую ясность: Ромаль не был найден. Душа переболела, и внутренне я смирился, хотя часто, особенно перед сном, боль усиливалась в груди при мысли о нем. Нет, я всё же справился с отчаянием и не собирался опускать руки, так как поклялся самому себе, что весь остаток своей жизни я буду искать мальчишку. «Твоя совесть чиста», — твердил мне Вестос.
Покидая зал суда, я прошептал: «Ромаль, не бойся, я с тобой». Я вышел в сопровождении родных, которые на время стали для меня стеной, защищающей от нашествия обезумевших репортеров. Освещая наше продвижение десятками вспышек, они создавали давку, превращая выпускаемые из своих уст вопросы в непонятную кашу. История была предана огласке и разделила общественность на два фронта: сочувствующих, но бездействующих и правоверных, алчущих возмездия. Заголовки гремели: «Убийца остается безнаказанным!», «Судьба мальчика в руках беспомощной власти», «Похититель детей теперь среди нас». Как ни странно, но люди упивались сочащимся газетным смрадом и пристально следили за развязкой моего дела в ожидании демонстративного представления. Могу ли я судить их? Ведь они всего лишь невинные жертвы печатных издательств, участники прописанного заранее сценария, несчастные создания, существующие в суровой реальности.
На улице была крепкая зима, да такая, что, говорят, последний раз подобные холода были лет сорок тому назад. Плотным покровом улицы осыпал крупный снег, который подсвечивали огни сумеречного города. Я был очарован белой магией и жадно поглощал обжигающий холод, выдыхая остатки сырости тюрьмы. Морозный пейзаж заставлял меня забыть о назойливости любопытных газетчиков, замедляя время вокруг. Я поднял голову вверх и ощутил прикосновение умирающих снежинок, которые превращались в слезы на моих щеках. Мои руки обогревал хранитель моего сердца. Наверное, в этот момент Гелна не жалела ни капельки тепла для меня, я чувствовал это. И вот пробираясь, словно ледокол сквозь неприступный океан запорошенных снегом людей, мы смогли скрыться в недрах городской подземки.
Мое молчание было обусловлено накопившейся за долгие дни усталостью. Словно лежа в колыбельной, вагон метро убаюкивал меня своим монотонным качанием, принуждая насладиться сновидениями на время поездки. Не было сил даже думать о чем-либо, хотелось поскорей утонуть в в объятиях любимой. Поезд остановился, и безжизненный голос кондуктора объявил очередную станцию, вновь оторвав мою голову от плеча Гелны, служившего мне подушкой. Я приоткрыл слипшиеся глаза и взглянул на плакат, величаво возвышавшийся на фоне беготни. Очередная реклама безделушки. Мой взгляд невольно вцепился в лозунг: «Не упустите главное…» Пронеслась очередная бегущая толпа людей, которая напоминала мне бесконечные косяки испуганной рыбы. Все они выглядели одинаково серо, с повседневными, усталыми от забот лицами. Но вдруг среди этой армии недовольных близнецов блеснула апельсиновая голова, которая ловко прошмыгнула в самый эпицентр спешки. Меня укололо. Может быть, это плод моего уставшего воображения. Но фантазия поддалась сомнению, когда вновь из потока на секунду появилась фигурка маленького человека, в синем пальтишке с рыжей, как солнце на закате, головой. Резко вскочив, я прильнул к закрывшейся перед моим носом двери. Весь вагон зашуршал перешёптываниями. Медленно удаляясь от станции, я продолжал всматриваться в надежде увидеть ту самую фигурку. И вот снова она появилась и остановилась в самом центре платформы. Это он! Готов поклясться — это он! Я закричал:
— Ромаль! Остановите поезд, это Ромаль! Он там, на платформе!
Раздались крики возмущения пассажиров. Мои близкие попытались образумить меня, но бессмысленно.
— Я клянусь Вам, это был Ромаль. Я видел его собственными глазами…
Не было сил объяснять, и я уверенно дернул стоп-кран. Поезд взревел металлическим лязгом и остановился с пронзительным, ноющим скрипом, опрокинув часть пассажиров на пол. Я выскочил наружу и, задыхаясь, ринулся к станции вдоль рельсов подземки. Вскарабкавшись на платформу, я принялся расталкивать зевак в поисках моего маленького друга. Сквозь непрекращающийся рой людей смутно виднелась юная фигурка, которая стояла спиной и блестела тем самым «апельсиновым затылком». «Боже мой, как я ждал этой встречи!» — с этой мыслью я торопливо принялся пробираться через людские джунгли. Мое сердце замерло. Вот в двух шагах от меня стоит он: бедный, несчастный, уставший мальчик, обиженный проклятым городом, брошенный трусливыми ублюдками на произвол жизненной рулетки. Теперь все будет хорошо. Я медленно подошел и прикоснулся дрожащей рукой к плечу Ромаля. Дыхание отяготилось, а затем и вовсе замерло. Он медленно повернулся, меняя беззаботный взгляд на испуганный вид, исполненный недоверием, который обычно бывает, когда видишь незнакомца. Это был не Ромаль…
Не было даже малейшего сходства: рост был значительно выше, лицо на переходной стадии с противным пушком под носом, даже волосы выглядели сейчас больше каштановыми и волнистыми. Безумие накрыло мои глаза пеленой. Будто бы при виде оазиса в безграничной пустыне на мгновение я ощутил надежду, но, когда прикоснулся к ней, она рассеялась, как мираж. Я рухнул перед ним на колени и, закрыв глаза, зарыдал, всхлипывая:
— Ты не Ромаль, ты не Ромаль…
Глава 27
Улицы омывал весенний дождь, очищая их от остатков грязного снега. Предвестник новой жизни, капли которого, ударяясь о землю, призывали мир очнуться от затяжного, холодного сна. Затем, объединяясь в ручей, небесный поток уносил прочь весь хлам, который прятался, казалось, под надежным покровом льда. Темно-серые тучи недовольно хмурились и разряжали ударами ненависти небосвод, озаряя напуганный город. Вслед гремел пронзительный рык, который заставлял вздрагивать от внезапности. Подобно новорожденному, сквозь боль и страх, небо не прекращало рыдать. Человек и природа взаимосвязаны. Я наблюдал этот обряд, стоя у окна в мастерской месье Деданжа, и всем сердцем желал такой же спасительной стихии для моей души. Наверное, поэтому спустя два месяца затворничества в себе я согласился на встречу с маэстро в его обители. Все это недолгое время мой Вестос был безучастным наблюдателем моей борьбы с угрызениями. Он понимающе выслушивал мои исповеди, но всем своим небезразличным молчанием давал понять, что наступило время самостоятельно принимать решения. Первое шаткое решение я принял после очередного настойчивого приглашения Деданжа.
В этом месте всегда хотелось смотреть на вещи иначе. Наблюдая из недр мастерской все то, что казалось прежде обыденным, я чувствовал, что теперь все это становилось поистине одухотворенным. Ощущение мистицизма этих комнат вновь вернулось ко мне, принеся с собой легкое дуновение ностальгии. Я по-новому взглянул на хаотично расставленные картины, которые вызвали во мне противоречивые всплески эмоций. Подняв голову, я вновь изумился красоте кристального потолка, демонстрировавшего настроение неба. С улыбкой поприветствовал портрет жены месье Деданжа, и мое сердце защипало от чувства светлой памяти о женщине, знакомой мне лишь по рассказам. Затем я ощутил спокойствие и услышал шаги, которые явно ждали этого состояния.
— Шаду, мой мальчик! Как же я рад видеть тебя здесь! — с детской радостью вскрикнул месье Деданж. — Эти стены скучали по тебе.
— Простите меня, что так долго искал в себе силы навестить Вас…
— Тебе нужно было время для осмысления произошедшего. Не кори себя. Ты пережил много испытаний за столь короткий срок.
— Я потерял целый год, мисье., а ведь год из десяти не так уж мало… — произнес я с осознанным чувством абсурдности.
— Вовсе нет, юноша. Ты до конца не сознаёшь, сколько приобрел. Творческая личность испытания обращает в сюжеты. Ты полон красок…
— Я слаб…
— Ты нашел силы в себе простить, победил свой страх, полюбил всем сердцем, преодолел безнадежность. Пришло время последнего испытания — отпущение. Следуй за мной, Шаду.
Я молча спустился по винтовой лестнице и оказался у порога некогда моей комнатушки. Открыв дверь, я увидел позолоченный мольберт, на котором вальяжно раскинулось белоснежное полотно. Рядом лежали аккуратно сложенные кисточки и краски в ожидании распоряжений художника. Маэстро посмотрел на меня выцветшими от старости, но полными проницательности глазами и сказал:
— Отпусти боль, ей больше не место в твоей душе.
— Но в последний раз я рисовал, будучи еще ребенком…
Я не успел договорить, как оказался сам с собой наедине в тесной комнате. Помню лишь то, что дрожащей рукой поднял, казалось тогда мне, самую тяжелую на свете кисточку. Затем неуверенно утопил её в баночке свежей краски и без малейшего замысла, застенчиво прикоснулся к ничего не подозревающему полотну. Меня захлестнул вихрь, нескончаемый поток творческой мысли, который управлял моей рукой прямиком из вселенной. Я творил вне времени, весь в поту, захлебываясь от шквала чувств, задыхаясь от объятий музы. В миг я становился беззащитным мальчишкой, затем наполнялся храбростью и превращался в бесстрашного мужчину, а потом, чувствуя слабость в руках, молниеносно старел, испытывая тяжесть времени на плечах. Здесь и сейчас я заново проходил свой жизненный путь, проживая каждый миг от ненависти и отчаяния до всеобъемлющей любви и безграничной радости. С каждым ударом кисти боль покидала меня. Очнувшись на секунду, я осознал, что день сменила ночь. Ни капли усталости. Творческая одержимость и буйство красок продолжались. Солнечный луч ударил меня по глазам, ознаменовав рождение нового дня. Я был безжалостен к себе и не намеревался останавливаться. Через неведомое количество часов меня сбила с ног усталость. Коснувшись подбородком груди, я остался без сознания.
Вдруг я осознал себя во сне. Кромешная тьма. Я пытаюсь нащупать стены, но вокруг лишь неизведанный вакуум. Голос Вестоса повторяет: «Отпусти… отпусти… отпусти…» Я вижу тусклый свет впереди и уверенно шагаю ему навстречу. Голос месье Деданжа твердит: «Отпусти… отпусти… отпусти». Я продолжаю идти навстречу свету, который с каждым моим шагом становится чуточку ярче. Мне удается разглядеть в этой открывающейся тусклости дверь в ту самую комнатушку в доме месье Деданжа. Сквозь нее сочится свет. Вдруг меня подхватывает бурлящий поток красок, который уносит меня прочь от моей цели. Я захлебываюсь в ярком водовороте, но всё же с большим трудом мне удается выбраться. Все, что остается, — это бежать. За моей спиной нависает огромная волна красочной массы, которая набирает силу и превращается в смертоносный цунами. Бегу изо всех оставшихся сил. И вот я уже рядом, дрожащей рукой опускаю дверную ручку вниз, панически оглядываясь на безжалостную стихию. Меня ослепляет вырвавшийся на волю свет. Глаза режет яркость, но с каждой секундой становится легче и боль отступает.
Тишина… Мне страшно. Медленно, чувствуя неимоверную тяжесть век, я открываю взору таинственную комнату. Я вижу себя со стороны лежащим без сознания на заляпанном красками полу, всего взлохмаченного и высохшего. Комната вверх дном. Боже мой… Среди всего этого хаоса мой взгляд влюбляется в увиденное. Картина — неразборчивое творение, но я всё равно восхищен. Пытаюсь разглядеть, но свет меркнет, пока вновь не поглощается тьмой. Слышу голос Ромаля: «Прошу тебя, отпусти…»
Я очнулся от бесконечного забвения и первым делом со всей силы вдавил указательный палец себе в щеку. Почувствовал боль и сразу же понял, что вернулся в привычный мир. Сны становились с каждым разом более убедительными, и мне едва удавалось поверить в иллюзорность пережитого. Я был полон сил. Разбитость, ставшая обычностью моего состояния, исчезла. Сколько я проспал? Мне казалось, вечность. Я приподнял себя на локти и обомлел. Это, наверное, шутка. Неужели это создание принадлежало моим рукам? Я медленно поднялся на ноги и тихонько двинулся навстречу с произведением, передвигаясь крайне осторожно, будто бы боясь спугнуть беззащитное существо. Картина мне казалась самым хрупким творением за всю историю человеческого бытия. Она отражала в себе мой внутренний мир, но в то же время таила в себе определенную загадочность: мужчина, крепкого телосложения, с развивающимися на ветру темными волосами держит за руку рыжеволосого мальчугана, который разглядывает уходящие за горизонт корабли в бушующих водах бездонного океана. Их лица неразборчивы, но чувствуется надежда в их глазах. Я ощущаю осенний холод, запах водорослей и слегка соленый вкус морской воды. Как будто я стою у них за спиной, пытаюсь подслушать их разговор. Путь кораблей благословляет маяк, который грустит вместе с героями картины. Наверное, это Ромаль сжимает руку своего папы. Теперь они вместе прогуливаются вдоль берега океана, кидают камешки в пенные волны, передразнивают неуклюжих чаек. Мальчик задает тысячи вопросов, потому что нетерпеливо хочет узнать все об этом необъятном мире: почему дует ветер, куда уходят корабли, почему нельзя дышать под водой. Всезнающий отец пытается отвечать на бесконечные «почему», испытывая умиление и заботливые отцовские чувства. Дома Ромаля ждет мама, которая испекла его любимый яблочный пирог и заварила брусничный чай. По возвращении домой они еще долго буду сидеть у почерневшего камина, вслушиваясь в древесное потрескивание, и рассказывать друг другу разные байки, пока Ромаль с улыбкой на лице не уснет на коленях папы. Сквозь сон он почувствует прикосновение заботливых губ и, свернувшись в калачик, ощутит глубокое чувство родительской любви.
Искренние слезы радости прокатились по моим щекам. Может быть, история Ромаля всего лишь красивая, успокаивающая сказка, которая выплеснулась из глубин моей души. Может быть, все иначе и его больше… Я запрещаю даже малейшего писка этой мысли у себя в голове. Он, несомненно, жив! По-другому жизнь не поступает с отчаянными искателями счастья. Несмотря ни на что, я буду верить до последнего миллиметра своего пути, что однажды в мою дверь постучит маленькая ручонка столь близкого моему сердцу человека и бесстрашный Ромаль поведает мне свою необычайную историю.
Глава 28
— Уму непостижимо, что вы скрываете от мира эти шедевры. Это не иначе как трусость! — округлив свои лазурные глаза, в недоумении, спорила Гелна. — Все это оправдания, что мир будто бы изменился и люди вместе с ним. Просто ерунда! Свойство мира как раз — таки и заключается в постоянном процессе изменения. И, соответственно, человек, не испытывающий перемен, со временем черствеет, а потом и вовсе засыхает…
— Гелна, я понимаю благородность твоих помыслов, — спокойно парировал месье Деданж. — Но люди замкнуты, а ключи бесследно потеряны. Над ними властвует культ индивидуализма: эгоистичная самореализация, шаткая карьерная лестница, конкурентная грызня, да и вообще безразличие к окружающим. Они прозябают в царстве бессознательного, а там лишь пустота, которая заполняется средствами, вызывающими иллюзии.
Гелна твердым взглядом окинула всех присутствующих в мастерской маэстро и уверенным, поистине лидерским призывом произнесла:
— Ваше творчество вдохнет жизнь в опустошенные сердца!
Мне явился небожитель — ангел действия и намерения. Ее хрупкость исчезла и просторная мастерская месье казалась теперь крохотной каморкой пред величием Гелны. Нависло задумчивое молчание, которое решил прервать я:
— Гелна, ты права! — заявил я, поймав влюбленный взгляд возмутительницы сомнений. — Вы все: папа, мама, месье Деданж, мистер Чегони — свидетели того времени, когда Хегри гордо носил титул культурной столицы. Весь город стекался к этим улицам, чтобы познать прекрасный мир души…
— Это безвозвратно ушедшее время, сынок… — безнадежно оборвал меня папа.
Без каких — либо раздумий я принялся атаковать нависшее сомнение:
— Каждый из вас помог мне поверить в то, что безнадежность преодолима! Благодаря именно Вам я полюбил жизнь. Безвозвратно время или нет, решать только нам. И в обоих случаях мы будем правы. Ведь это наши мысли и наш осознанный выбор. Я знаю точно, что каждую минуту человеку дается шанс изменить ход своей жизни. И нужно быть готовым, что этот сценарий будет неоднократно переписываться, подвергаться безжалостной критике, окутываться противоречиями. Но итогом станет вдохновляющая история, которая послужит людям примером. Мисье Деданж, теперь, посмотрев назад, я уверенно могу сказать, что сам Всевышний привел меня за руку в эту некогда любимую всеми библиотеку. Испытания, которые посылала мне жизнь, открыли мне путь к осознанию смысла нашего пребывания в этом мире. Семья, любовь, дружба, вера, надежда, действие — это язык, на котором говорит счастье. Это то, ради чего можно умереть… Будь я один, мне бы ни за что не удалось выбраться из этого омута, но сейчас, в этой комнате, мы вместе, а значит, непобедимы…
Даже у хмурого, вечно молчаливого мистера Чегони, который всем видом демонстрировал безразличие к нашему разговору, выступили слезы, увлажнившие его пересохшие от черствости веки. Я бросил взгляд на новорожденную картину «отца и сына» и только сильнее наполнился верой в сказанное. Остатки своих сомнений не скрывал и месье Деданж, который прилип взглядом к видимой лишь ему точке на полу. В мастерской царило глубокое внутреннее размышление.
— Нам нужен конкретный план и деньги! — сделал коммерческий вывод Лимерций. — Если бы удалось выкупить вторую половину библиотеки, то на базе этого здания можно было бы организовать, например, школу искусств для начинающих талантов. Обучение сделать платным, привлечь партнеров — и все дела.
— Идея отличная, только как же быть с теми, кто не может позволить себе денег на обучение? — сбив ухмылку собеседника, спросил я.
— Ну… В конце концов, это жизнь, Шаду. Я вот мечтаю о роскошном особняке на острове, но, к сожалению, без денег это лишь грезы…
— Школа должна быть бесплатной, в первую очередь, рукой помощи для открытия таланта. А зарабатывать можно будет, организовывая выставки и с продаж картин, в случае согласия их авторов.
Лимерций одобрительно кивнул головой и, растирая пальцами подбородок, принялся мысленно прорабатывать план.
— Молодые люди, вы делите шкуру неубитого медведя! — попытался образумить нас отец. — Есть ряд юридических деталей, в которых я вам обещаю помочь, но сумма, чтобы выкупить всю библиотеку, наверняка будет заоблачной. Тут вам нужен заинтересованный партнер…
«Отголоски моей прошлой жизни — язык левых полушарий…» — огорченно подумал я.
— Мистер Руст! — выкрикнул Лимерций, безжалостно перебив Эстиго и спровоцировав у него прилив возмущения.
— Лимерций, этот человек — подлец! — глаза папы блеснули безжизненным стеклом. — Взяточник, высасывающий жизненные силы из своих подчиненных, выкручивающий их, как тряпки, наизнанку. Он даже не осознает, насколько аморальны его поступки. Мистер Руст готов растоптать любого на благо своей выгоды и при первом же запахе денег превращается в оборотня. Обладающий змеиной изворотливостью, он не раз оставался безнаказанным. Нет, Лимерций, этот человек уже давно предал свою душу, вместо этого он наполнил ту самую «пустоту» звоном монет. Плевать ему на ваши картины, юные таланты и в целом на искусство!
— А нам плевать на него! — расчетливо ответил Лимерций. — Взаимное использование это называется. Главное — продать выгоду. Об этом я позабочусь. Все, что нужно, — грамотное предложение, спокойствие внутри и уверенность в глазах.
Признаться, мне не нравилась расчетливость моего друга, звучала она довольно-таки безжизненно. Мой Вестос возмущался, вызывая душевное беспокойство. Но я понимал, что, к сожалению, этот город существует по определенным законам, которые невозможно было беспрепятственно обойти, по крайней мере, я не знал как. Моя доверчивость и открытость погубили бы меня на первых же подступах к неведомому механизму, так называемой взаимовыгодности. А вот Лимерцию это было под силу, он умел прятать душу от грязных лап, приспосабливаясь к условиям жестокой среды выживания и ловко маскируясь в ней. От природы он обладал смекалкой и здоровой хитростью, которые не раз вытаскивали его из передряг. Легко и непринужденно он порабощал доверие людей, обольщал своим лукавым обаянием, паразитировал за счёт любви. Словом, талантливый продавец воздуха. Сейчас в нем шипел азарт, который выпускал языки пламени. Его вторая, расчетливая, половина принимала вызов и рвалась в бой, источая агрессивный энтузиазм. Лимерций попросил лист бумаги и ручку. Затем удалился в одиночество для разработки своего гениального плана наступления.
Глава 29
Как и ожидал Лимерций, мистер Руст откликнулся только на третье письмо, в котором доминировали такие знаменитые корыстные слова, как выгода, деньги, покупатели, продажа, доля и т. д. Наш двуличный партнер отправил ответ с лаконичным содержанием шаблонных строк, очевидно написанных его помощником. Строки эти выражали интерес к нашему бизнес-проекту. В конце письма было назначено время встречи. Мистер Руст намеревался лично посетить мастерскую, чтобы оценить уровень инвестиций и в случае перспективности дела обговорить условия. Сообщение заканчивалось лицемерной благодарностью и корявой, дрожащей подписью. Папа не скрывал своего беспокойства. Он характеризовал эту затею не иначе как сделку с дьяволом, вызывая у Лимерция непроизвольную насмешку.
Подготовка к визиту шла полным ходом. Уборка проводилась уже в четвертый раз: каждый сантиметр начищался до безупречности, обрывки бумаги собирались в очередные снежные горы. Привычную обшарпанность стен сглаживал валик с краской. Окна были открыты нараспашку — выветривались пыльные клубы от библиотечного реквизита. Та самая комната, которую я окрестил «темницей месье Деданжа», теперь переродилась в красочный выставочный зал, где мы решили расположить пейзажи города. Месье Деданж радовался преображению помещения, хотя в его глазах виднелось еле уловимое послание: «Я буду скучать по былому творческому беспорядку и таким же, как и я, порабощенным тяжестью времени стенам».
В главном холе, который я называл «чистилищем Деданжа», все произведения были расставлены вдоль стен и помимо естественного солнечного света, пронизавшего стеклянную крышу, подсвечивались точечными лампами, придавая дополнительной яркости деталям. Здесь мы расположили портреты, за исключением двух работ: портрета супруги маэстро и моего новорожденного произведения «Отец и сын». Мы приняли совместное решение спрятать их подальше от недобрых глаз. Практически для каждой картины мистер Чегони выпилил багет и подставку. Облаченная в сверкающие рыцарские доспехи, боевая шеренга верхом на доблестных скакунах — вот, что теперь я видел перед своими глазами. Сами того не ожидая, мы были поражены лучезарностью мастерской. Суета прекратилась, сменившись томным ожиданием.
— Будет лучше, если мы с мамой уйдем, я могу все испортить, — торопливо произнес папа.
— Я понимаю… — не сумев скрыть разочарования, сказал я.
Присутствие родителей, несомненно, прибавило бы мне уверенности, но, зная, сколько яда мистер Руст впрыснул в жизнь папы, лучше было не пересекать их дороги.
— Главное, будь осторожен с этим человеком, не раскрывай душу.
— Хорошо, пап, не беспокойся…
Спустя час, точно в назначенный срок, раздался стук, который отразился вспышкой в моих глазах. Все резко зашевелились, настраиваясь на нелегкую встречу. Я торопливо ринулся к двери. За эти секунды я проиграл тысячи сценариев в голове: от крушения моих надежд до фурора в благородном начинании. Набрав полные легкие воздуха, я ощутил пульсацию взволнованного сердца. «Не знаю, прав я или ошибаюсь, Вестос, но прошу тебя, дай мне душевного спокойствия сейчас!» — с этой мыслью я открыл дверь самому влиятельному человеку в Хегри.
Мистер Руст уверенно шагнул в комнату, встречая ослепительной улыбкой всех присутствующих. За ним незаметной тенью прошмыгнул его помощник.
Силой сжимая распадавшиеся от неуверенности слова, я почтенно обратился к гостям:
— Спасибо за то, что Вы откликнулись на наше приглашение. Мистер Руст, меня зовут…
— Шаду, я так полагаю! О, я наслышан о Вас — пристально следил за вашим судебным процессом. Признаюсь Вам откровенно, я был на Вашей стороне с самого начала. Проклятые газетчики так и норовят раздуть очередную интригу, невзирая на чужое горе. Но Вы стойкий человек!
Чувствовалось, что передо мной личность властная, в которую невольно влюбляешься с первых произнесенных ею слов. Необъяснимым образом ты забываешь про все опасения и какое-либо недоверие, уверяя себя в отсутствии подлости этого человека. Мистер Руст искрил улыбкой, которая подтверждалась правдоподобностью образующихся в уголках глаз морщинок. Идеально гладкая борода на широком лице плавно переходила в два мостика на висках, соединяющих ее с ухоженной прической, разделенной на два берега белым пробором. Глаза были наполнены серьезностью. Под ними образовались мешки, присущие человеку с повышенной ответственностью, который просыпается гораздо раньше города. Идеально выглаженный костюм, до блеска начищенные ботинки, сверкающие золотом часы — все это вырисовывало портрет статусного человека, пользовавшегося авторитетом как среди окружающих, так и перед самим собой. Сильный мужчина, чего уж не скажешь о его помощнике, которого можно было описать просто: то самое среднестатистическое лицо, которое рисует твое воображение при утрированном представлении банкира, коммерсанта или управляющего торговой компании. Какой-то скользкий тип, с недоедающей, бледной худобой, нарушающий тишину непроизвольным, раздражительным фырканьем носа.
Мистер Руст пожимал руку каждого присутствующего обеими ладонями, повторяя вслух имя очередного нового знакомого. Единственную девушку он приветствовал поцелуем руки, вызывая при этом неловкое смущение Гелны. Дойдя до мистера Деданжа, он быстро сообразил, что к чему, и выразил свое уважение почтительным кивком. Затем Руст с непосильным интересом принялся знакомиться с выставкой. Не скрывая своего восторга, он пристально осматривал каждую картину, то сближаясь с ней, чуть ли не касаясь носом полотна, то отдаляясь, чтобы собрать детали воедино. Робким движением пальцев он повторял каждый изгиб багета, опасаясь надуманной хрупкости обрамления картины. Его помощник отчужденно вдавливал ручку в блокнот, фиксируя понятные лишь ему записи.
— Потрясающе! Я поражен! Я далеко не эксперт, но уверенно заявляю вам — рисовали поистине золотые руки! — восхищался во весь голос мистер Руст. — Кто автор этих произведений?
— Месье Деданж! — указал я на скромного маэстро, который отстраненно смотрел в окно, наблюдая за происходящим на улице.
Руст на секунду позволил удивлению отразиться на лице, но затем сразу же сменил свое выражение на привычное.
— Месье Деданж, Вы, безусловно, один из самых талантливейших художников, которых я когда-либо видел. Сколько чувств! Сколько жизни! Вы не представляете, как можете разбогатеть! — гремел наш гость.
— Благодарю Вас, но я уже богат. Для меня богатство исчисляется в других единицах, — невозмутимо ответил месье.
«Где-то я уже это слышал», — улыбнувшись про себя, подумал я.
— Мудро, очень мудро сказано! — понимающе подхватил Руст.
Череда восторженных возгласов продолжилась, когда мистер Руст соприкоснулся взглядом со стеклянной крышей второго помещения, и я вместе с ним заново пережил шквал захватывающих дух эмоций от красоты увиденного. Уверен, что никто из нас даже не ожидал такого развития встречи. Признаюсь: нашему гостю удалось быстро расположить доверие окружающих к себе. Лишь только месье Деданж выражал определенное безразличие.
— Ну что же, настало время выслушать ваши предложения, коллеги, — обозначил переход на деловой манер мистер Руст.
Здесь бразды уверенно подхватил Лимерций:
— Представьте себе школу искусств, которая соберет всех талантливых художников, скульпторов, быть может, даже изобретателей. Сколько внимания общественности сможет приковать их талант. Эпоха возрождения для Хегри! Мы будем организовывать выставки, привлекая различных партнеров и ценителей искусства. Устраивать аукционы и зарабатывать с продаж картин…
— С согласия их авторов, — уточнил я.
— Именно так! — подтвердил Лимерций.
— Я согласен с Вами, городу нужно предложение, которое сделает новым позабытое старое. Как правило, это работает — проверенная мной истина. Люди называют повторы истории не иначе как мода, — стараясь понравиться нам, произнес с улыбкой мистер Руст. — Как я вижу, школа должна быть бесплатной, но отбор будет проводиться справедливым и строгим образом. Ведь нам нужны надежные партнеры — энтузиасты, так сказать. Я думаю, среди моего круга найдутся заинтересованные инвесторы.
Я не верил своим ушам. Тысячи раз в своей голове я испытал страх и предчувствие поражения перед этой встречей. Но вот здесь, сейчас, все складывалось невообразимо легко. Общение с одним из самых влиятельных людей в Хегри происходило на одном уровне, будто бы он наш давний, близкий друг, знающий наизусть наш внутренний мир.
— Мистер Руст, вторая половина библиотеки…
— Будет принадлежать нам, не беспокойся, Шаду. Инвестиции я беру на себя, а ваше дело — творить, создавать и искать этих самых создателей. Я больше чем уверен, что проект окупит себя, поверьте моему чутью.
— А что насчет прибыли? — спросил Лимерций, не поддаваясь опьяняющему чувству успеха.
— Теперь мы партнеры, и все наши договоренности будут взаимовыгодными. Уверен, что каждый останется довольным в этом благородном деле. Все это законно отразим в контракте.
Фраза была довольно-таки размыта, но Лимерций не стал проявлять излишнюю навязчивость. Дело было непростое и требовало определенных этапов для продвижения к цели. И он, и я это понимали. На этой многообещающей ноте мистер Руст вновь обошел каждого присутствующего, совершая тот же обряд, что и вначале: пожимание рук обеими ладонями, произнесение имени вслух, поцелуй женской ручки и почтительный кивок невозмутимому месье Деданжу. Затем торопливо в компании своей услужливой тени удалился из мастерской.
Глава 30
Темные улицы Хегри вспыхивали от искр нашей с Гелной радости. Схватившись за руки, мы, словно дети, бежали в никуда, нарушая подозрительное для многих спокойствие громкими воплями и безудержным смехом. Каждый раз, достигнув начала новой улицы, мы сливались в единое существо и соединяли наши сердца страстными поцелуями. В ее объятиях я чувствовал бесконечность мира. Моя муза открывала мне двери к нескончаемым архивам творческого наития, и душа непрестанно черпала энергию вселенной. Достаточно было одного касания ее руки, и я готов был творить ночи напролет, всего одного поцелуя, чтобы вдохнуть жизнь в тысячи шедевров. Я нашел таинственный ключ к творческому бессмертию, благодаря которому многие творцы живы по сей день. И имя ему — искренняя любовь.
Гелна пришла в недоумение, когда я внезапно прервал вихрь наших чувств, оказавшись у подножия столь знакомой мне дряхлой многоэтажки. Да, это постаревшая высотка много раз служила мне местом для исповеди в тяжелые минуты прошлой жизни. Она была далека от безупречности, но за внешним уродством скрывался заботливый слушатель, который всегда готов был принять меня и в горести, и в радости.
— Зачем ты меня привел сюда, Шаду? Тут жутко, — настороженно, но сохраняя улыбку, обратилась ко мне Гелна.
— Иногда за невзрачной оболочкой скрывается богатый внутренний мир…
В этот момент я почему-то подумал о Деланже, и меня окатило обжигающее чувство стыда за всех, кто спорил с разумом, когда впервые столкнулся с фактом принадлежности картин человеку без рук. Наверное, каждый из нас испытал внутреннюю борьбу, с трудом находя объяснения тому, как может ограниченность создавать прекрасное.
— Закрой, пожалуйста, глаза…
Улыбнувшись, она сомкнула веки, за которыми пряталась вселенная. Наши руки соединились, и я, словно проводник в неизведанное, отправился знакомить Гелну с внутренним миром «дряхлой многоэтажки».
Ночь была особенно яркая на крыше этого здания. Внизу виднелись нескончаемые гирлянды сверкающих огней: греющие уютом окна домов, затор машин, сливающийся в лениво ползущего червя, блеск рекламных щитов, подмигивающий прохожим. Над нашими головами распростерлась нескончаемая плеяда звезд, где каждый огонек посылал сигнал своего присутствия во вселенной. Гелна была поражена красотой, пленившей своей притягательностью. Молча, еле дыша, мы наблюдали, как под строгим надзором небесных сторожил, перемешиваются сияющие краски города.
Поделиться книгой: