Неужели я умру?

— Да, я пришел навестить его.

— Три дня назад он пропал бесследно и, по словам коменданта приюта, Вы последний, кто его навещал. Вы являетесь подозреваемым в похищении, и мы будем вынуждены задержать Вас до выяснения обстоятельств.

Не успев осознать происшедшее, я оказался в безразличных стенах городской тюрьмы.

Глава 22

В холодном помещении, лежа на неуклюжей, твердой лавке, я смотрел сквозь решетку в темную даль, не в силах сомкнуть глаза перед нависшей усталостью. Навязчивая мысль светлого мальчика подкрепилась его ангельской верой и переросла в убежденность, заставив пуститься на поиски воображаемых родителей. Мысленно я превратился в Ромаля, который переживал на себе всю озлобленность города. Я сходил с ума, видя, как он боится темных закоулков, мерзнет под проливным дождем, засыпает с чувством голода. Чувство вины беспощадно терзало меня. Мой Вестос призывал меня сохранять самообладание, но давалось это мучительно. Я готов был перерыть каждый сантиметр этого города, опросить всех до единого, и я бы не остановился ни перед чем, чтобы найти беззащитного мальчика. Господи, прошу тебя, позаботься о нем.

Именно в эти минуты я осознал, что значит испытывать ответственность. А я и не знал, какое еще чувство может так обливать сердце кровью. Очередное знакомство в минуты отчаяния. Ответственность, ты сияешь доблестным светом, способна принести себя в жертву во спасение ближнего. Как материнская ладонь, ты до конца своих дней будешь укрывать цветок жизни от испепеляющего солнца и хладнокровного дождя. Да, ты порождаешь назойливые переживания, но с тобой человек непобедим и никогда не остановится перед трудностями. Если же ты покидаешь его, то он обречен на бессмысленное скитание, оставаясь безучастным к испытаниям судьбы. Я чувствую боль, но и наполняюсь твоей силой к действию. Ты сплетаешь неразрывные узы преданности, в которых запутывается страх, с каждой минутой задыхаясь в твоей паутине. Быть с тобой сложно, Ответственность, и многим проще жить без тебя. Но я испытываю гордость идти рядом с тобой. Спасибо, что помогаешь мне чувствовать себя по-настоящему живым.

Я заплакал от сковавшего меня бездействия. Запертый в тухлой камере, я был не в силах превозмочь нависшее отчаяние. Мой преданный внутренний Вестос обратился ко мне:

— Шаду, твои переживания о ближнем благородны. Это и есть зерно настоящей дружбы. Бескорыстное стремление помочь освещает тебе истинный смысл мудрости. Трудности не случайны. Именно они открывают занавес, за которым мы трусливо прячемся. Призывают нас быть сильнее.

— Да, Вестос, ты снова прав. Может быть, только проявление слабости дает нам почувствовать эту истинную силу.

— Может быть, почувствовать, а может, избежать. Но тебе не встать на этот путь в сопровождении отчаяния. Жизнь учит всех без исключения и просит лишь малость нашего доверия. Преодолевать без веры в лучшее невозможно.

С первыми солнечными лучами раздался лязг стальных дверей. Послышались торопливые шаги, которые нагло принялись нарушать тюремный покой, целенаправленно становясь все громче с приближением к моей темнице. Этим нарушителем оказалась Гелна. Ее появление придало мне новых сил. Поржавевшая решетка препятствовала пламенному желанию обнять моего посетителя. Поглаживая своей нежной ладонью по моей щеке, она принесла утешенье бушующей душе. Я прикрыл сонные глаза и ощутил внутренне тепло.

— Гелна, я…

— Не нужно ничего объяснять, — посетительница прервала мою попытку. — Я знаю, ты здесь ни при чём. Мы найдем мальчика любой ценой. Я ведь твоя должница.

— Я боюсь за него… Я должен скорее покинуть эти стены. Найди моего друга Лимерция, он непременно поможет.

— Мы с месье Деданжем сделаем все возможное, доверься мне. Я знаю, что сейчас испытывает мальчик. Ведь я, как никто другой, познала отсутствие родительской ласки. Также мечтала пуститься на поиски мамы и папы. Прости, что тогда обманула тебя, но мне пришлось сказать о родителях. Просто я не люблю вызывать жалость к себе…

— Гелна, возможно, это прозвучит странно, но когда я тебя увидел, то сразу понял…

— Посещение окончено! — раздался грозный возглас неизвестного в сопровождении томных надзирателей. — Проводите нашего гостя в мой кабинет.

Сдавив мои руки стальными близнецами, меня переместили в душное, прокуренное помещение, границы которого периодически освещал тусклый свет качающейся лампы. Напротив меня уселся прилизанный человек, выглядевший на редкость опрятной персоной для этого гнилого места. Он набросил на свой продолговатый нос наполированные до блеска очки и принялся внимательно изучать стопку бумаг, которые, очевидно, были связаны с пропавшим мальчиком. Исследование продолжалось долго. Этот тип вызывал лишь раздражение своей медлительностью. Затем, подняв брови и сочувственно покачав головой, он направил в мою сторону свои отягощенные мешками бледно-серые глаза. Продолжая молчать, он пристально осматривал мою физиономию. С каждой минутой сосуд моего терпения раздражительно наполнялся, до тех пор пока не переполнился и не выплеснул поток ненависти на неизвестного:

— Я ничего не сделал! Вы только теряете время, замкнув меня здесь…

— Разве я Вас в чем-нибудь обвиняю? — перебил меня голос, пронизанный холодом спокойствия.

Этот вопрос поставил меня в тупик и передал бразды правления собеседнику.

— Я здесь для того, чтобы разобраться в столь удручающей ситуации. Пострадало невинное дитя, и в наших с Вами силах помочь найти выход из положения.

Внутренний голос выдал сигнал недоверия этому фальшиво-сочувствующему человеку.

— Я знаю, где искать мальчика…

Неизвестный наклонился в мою сторону:

— Я рад, что мы заговорили на языке сотрудничества. Я весь во внимании.

— Когда я починил компас Ромаля, он сказал, что отправится на поиски родителей. Первым делом на север, потому что там его папа и….

Раздался безудержный смех, который даже не пытался скрывать собеседник. Я видел, как через его глаза сочились слезы, щеки обливались алым цветом. Его реакция объяснила все и вызвала во мне лишь внутренний гнев. Я настойчиво продолжил:

— Послушайте, это хотя бы малая зацепка…

— И Вы думаете, что я поверю в этот бред? Даже если хотя бы здесь присутствует капелька правды, то никто не будет принимать всерьёз лепет ничтожной сироты, которого за все скудное время его существования навестил лишь один посетитель — и это вы, наш горячо любимый гость. Вы принялись дарить ему подарки в виде трогательных картин и втерлись в его, несформированное доверие, подарив сказки с компасом. Затем он бесследно пропал. Вы единственный подозреваемый, и Вам грозит долгое тюремное заключение.

— Все не так, как бы странно это ни звучало. Прошло немного времени, нужно усилить поиски!

— Я думаю, вы знаете Хегри не хуже меня. Даже если допустить, что Вы говорите правду, шансы равны нулю!

Я не верил в происходящее. Все это казалось страшным сном. Презирающий голос следователя вновь сменился на понимающий:

— Я вижу, Вы хороший парень, Шаду. В наше время мало таких. И я всем сердцем Вам верю. Но все факты указывают на обратное. Просто скажите мне столь же откровенно: что вы сделали с мальчиком?

— Я бы никогда не причинил вреда Ромалю. И вместо того, чтобы чесать языком, я бы лучше отдал все силы на поиски мальчика.

— Думаешь, обществу есть дело до очередного ничтожества? Город переполнен убийцами, ворами и насильниками. И я уверен, что передо мной сейчас очередной преступник.

Я был поражен двуличию и лукавству этого человека. Ему было просто наплевать, и он даже не стеснялся своего безразличия. Я решительно ответил:

— В таком случае Вы напрасно тратите время, потому что Ваши заявления беспочвенны, а за мной правда.

— А теперь послушай внимательно меня. Этот документ — чистосердечное признание. Подпишешь его и получишь немного от того, что тебе грозит на самом деле.

— Немного, это сколько? — спросил дрожащим голосом я.

— Каких-то ничтожных десять лет…

Глава 23

Я чувствую боль от каждой минуты пребывания в этом хранилище содеянных грехов. Стены становятся темнее, теплое дыхание растворяется в выпускаемых клубах пара. Недобрые глаза за соседними решетками презрительно осматривают меня, выкрикивая оскорбления. Злорадство, презрение, ненависть. Каждый шорох вызывает прилив бушующих волн крови к сердцу и беспощадно не смыкает уставшие глаза. И если эта ночь способна превратить меня в безумца, то что же произойдет за годы пребывания здесь? Я думаю, узников этой серой твердыни со временем поглощает безвозвратность. А быть может, раскаяние, сожаление, опустошённость…

Постаревшая серая дверь издает хрип и открывает мне путь на свободу. Я с опасением приближаюсь к выходу. Тень мальчика проносится вдоль угрюмого коридора, оставляя за собой линию крови. Помещение сужается. Обветшалый потолок стремительно опускается вниз до тех пор, пока не вынуждает меня ползти на четвереньках. По пути я с ужасом обнаруживаю разбитый компас. Ромаль где-то рядом! Передвигаться становится невозможно. Стены сжимаются. Я словно муха, попавшая в кулак в ожидании кончины. Нет сил закричать. Холодный пол сменяется на рыхлую землю, и сквозь нее необъяснимая сила выдавливает меня в пустоту. Я стремительно падаю вниз. Мгновение, и мое тело, разрезая каменные плиты хегринской тюрьмы, попадает обратно в мою камеру на знакомую больничную кушетку. Пошевелиться невозможно. Суровый голос надзирателя оповещает меня о прибытии гостя. Мортем почтила меня своим визитом.

— Шаду, как же жизнь жестока с тобой! Она несправедливо подарила тебе прозябание остатка дней под каменным колпаком среди тех, кто ненавидит этот мир…

— Что тебе нужно, Мортем?

— Я хочу убедить тебя в том, что ты совершил непростительную ошибку, отвергнув мою руку сострадания. А теперь оглянись вокруг! Разве ты хотел этого?

— Еще ничего не потеряно!

— А как же бедный мальчик? Благодаря тебе он обречен на страдания и неминуемую гибель.

— Пока есть хотя бы малейшая надежда, я буду жить и верить, Мортем. Убирайся прочь!

— Ты жалок и заслуживаешь этой участи. Такой сценарий мне уже по душе: встретить тебя спустя десять лет гниения в этом месте.

— Ты осуждаешь меня? Ты сгораешь от нетерпения поработить мое живое существо, мой уникальный шанс! Мортем — ты эгоистичная стерва!

— Да, на свет ты появился уникальным созданием, Шаду. Я наблюдала твое рождение — невинный ребенок, который тянется к свету. Не знающий презрения, алчности, лицемерия. Ты не разделял мира на плохой и хороший. Но с годами юный ангел очерствел. Отказался от крыльев, глаз, чувств. А затем утонул в страхе перед временем, которое безжалостно покидало его жизненный сосуд. Рождаясь уникальными, люди умирают жалкими подобиями их предшественников в телах, исполненных сожалениями, во власти бессознательного бытия. И ты ничем не лучше тех уродливых существ. И сколько бы наш всесильный создатель ни давал тебе незаслуженных попыток пройти этот путь, ты совершишь одни и те же ошибки…

— Бездействие — это главная ошибка! Под маской великой добродетели, избавляющей от страданий, ты ненавидишь свою сестру — жизнь, но ведь вы одно целое!

— Ты слишком глуп, чтобы понять меня…

Оскорбленная, Мортем отворачивается в сторону приближающихся шагов неизвестного.

— Иди ко мне, мой мальчик, Мортем позаботится о тебе, не бойся…

Неуверенные шаги с ужасом показывают мне их обладателя. С распахнутыми объятиями навстречу смерти робко шагает Ромаль:

— Мама? Мама, это же ты? Я так долго искал тебя! — с улыбкой обращается он к презирающей жизнь.

— Обними меня, мой милый, и все будет хорошо…

Я кричу, но Ромаль не хочет слышать. С каждой секундой в руках Мортем он становится бледнее, увядая, как нераскрывшийся цветок. Во власти беспомощности под испуганные удары сердца я покинул кошмарный сон.

Глава 24

В каменном одиночестве у меня было достаточно времени на исследование своего внутреннего мира. Передо мной вновь открывались порталы в прошлое, и я путешествовал по своим воспоминаниям, испытывая совершенно новые впечатления, которые оставляли одновременно осадок и грусти, и радости. Порой я видел все настолько ясно, что готов был вплоть до песчинки описать наблюдаемый отрезок времени.

Однажды из далеких архивов памяти я прокрутил пленку с рыжей дверью от ворот дома Бродо. Та самая шаткая жестяная дверь долгие годы покорно служила дедушке дворецким, который оповещал на всю округу прибытие людей, а когда небесное полотно накидывало темные одеяния, то и охранником, отпугивающим недоброжелателей. А все потому, что каждый раз, когда открывалась дверь, издавался до мозга костей громогласный, плачущий навзрыд скрип. У Бродо долгое время не доходили руки, чтобы подлечить ржавую, а затем он и вовсе нашел ей полезное применение. Бродо мог даже определить, кто именно к нему наведался. В этом ему помогала самодельная металлическая ручка той же самой двери. Открыть ее стоило огромных усилий. Она подчинилась только членам нашей семьи, потому что только мы знали таинственный ритуал открытия, который родился в результате многолетних практик.

Внезапно я осознал, что эта необычайная ясность — результат наслоения новых воспоминаний на старые. Очевидно, мое подсознание до сих пор не верило, что совсем недавно отрезок прошлого был настоящим. Я был в доме Бродо, видел все это дважды, только под разным углом сознания. А что же тогда сейчас? Это настоящее, прошлое или совершенно новое измерение? Может быть, я мертв и Всевышний таким образом забавляется с моей душой?

Каждый день, беседуя с Вестосом, я погружался в новые глубины самопознания. Я снова и снова прокручивал свою прошлую жизнь, со стороны наблюдая себя, замкнутого цепями условностей и стандартов, — человека, остывшего духом. Но при этом я не испытывал угрызений моего внутреннего голоса. Вестос наставлял меня: «Если ты смирился и решил, что наступил конец, — это лишь заблуждение, знаменующее начало долгого пути. Путь, где в полной мере познается страх, беспомощность и слабость. Где беззащитный внутренний мир выворачивается наизнанку, и ты видишь отражение своего подсознания. Но только так, и никак иначе, познается надежда. Опасение сменяет доверие, вены наполняет решительность, душу обливает любовь, глаза излучают смелость. Ведь плохое создано, чтобы осознать хорошее: горе — для радости, поражение — для победы. Обойти тернистый путь возможно, да вот только вместе с трусостью, которая со временем превратит тебя в запуганное дитя. Выбор за тобой. Помни, что беда объединяет даже погасшие сердца, дает пощечину уставшему лицу. Кровь приливает к щекам и разжигает их красным цветом, призывая проснуться. Руки сжимаются, образуя непобедимую силу. Так рождается вера».

Каждое утро я начинал с благодарности за все хорошее, что есть в моей жизни. Я не позволял мыслям-стервятникам одолевать мое сознание. За этой каменной стеной объединились преданные люди, которые отчаянно продолжали поиски Ромаля. Папа, мама, месье Деданж, Лимерций, Гелна и даже мистер Чегони. За несколько дней доблестная гвардия сплотилась в единую семью и героически сражалась за веру вместе со мной. С первыми лучами их сопровождало солнце, благословляя их благородные намерения. Я же беспрестанно ждал своих посетителей и ясно представлял себе, как в один прекрасный день из их уст прольются долгожданные слова: «Мы нашли Ромаля».

Дни принялись безрезультатно разгоняться, но огонь надежды не угасал. Мои близкие помогали поддерживать его. Родительская забота, мудрость наставника, преданная дружба, любовь. Я был непобедим, несмотря на то что был заперт без вины. Меня часто избивали и унижали, вытягивая лживое признание, испытывая тем самым мою душу. Но я лишь только больше благодарил за столь бесценные тренировки силы воли.

Но однажды мои грезы разбила безжалостная мысль. Она поджидала меня в тени, чтобы неожиданно сокрушить мои мечты. Ни тюрьма, ни поиски Ромаля не обладали такой безнадежностью, как этот вердикт: мой путь равен десяти годам. И если раньше я был предан сам себе, то теперь моя линия жизни завязалась в узел с линией Гелны. Я не мог позволить причинить ей боль. Хотя никто из нас не говорил громких слов о любви, но каждый сознавал неразрывную связь между нами, которая с каждым днем становилось только крепче.

Каждый божий день я переступал через себя и клятвенно обещал, что буду холоден к ней, но безуспешно. Ее появление вызывало мятеж моих чувств, и они с неповиновением вырывались на волю, заставляя забыть об ограниченности моей жизни. Капризный ребенок внутри меня не мог отпустить Гелну. Он только сильнее принимался кричать, истощая душу пронзительными воплями. Каждый раз я пытался утихомирить его, но безрезультатно. Упрямое, эгоистичное существо, которое не интересуют ни причины, ни следствия.

Но, несмотря на мою вымышленную маску спокойствия, как будто бы ощущая мое внутреннее истязание по этому поводу, она тревожным голосом обратилась ко мне:

— Шаду, я знаю, как тебе сейчас тяжело. Но прошу тебя, не замыкайся в себе и не прячь от меня своих чувств. Я хочу помочь тебе, разделить с тобой твои страхи…

Я молчал, чувствуя, как горло наполняет горький вкус. Через маленькое оконце, служившее единственным каналом соприкосновения с внешним миром, просочился слегка оранжевый свет уходящего солнца, который заботливо приласкал мое лицо. Я поднялся и примкнул к окну, чтобы проводить взглядом утопающее в горизонте светило. Перед моими глазами открылось невообразимое: черствый индустриальный пейзаж был раскрашен теплыми тонами. Вдали виднелся хегринский порт, над которым кружили стаи прожорливых птиц, провожая тучные корабли в путь. Секунда созидания прекрасного наполнила меня откровением, и я тихим голосом ответил Гелне:

— Гелна, я боюсь умереть… Мне страшно подобно этому светилу уйти за горизонт, но только безвозвратно. Мне страшно оставить тебя и все то, что я нашел за щепотку новых дней второго шанса…

— Шаду, что ты такое говоришь? Я не понимаю…

— Впервые я ощущаю на себе жизнь так чутко. Мое сердце говорит со мной, и его устами я клянусь тебе, что полюбил тебя больше жизни! Я люблю тебя, я люблю Ромаля, моих родителей и месье Деданжа. Я люблю даже эту затхлую тюрьму, которая дарит мне осознание ценности свободы. Я пропитан эликсиром любви, и я хочу состариться с тобой и умереть в один день! Но десять лет — много ли это?

Мой голос дрожал, чувства вырывались наружу, заплетая от переизбытка слова. Она смотрела на меня, словно на безумца, недоумевая, но сочувствуя. Я метался, как одичалый, из стороны в сторону. Затем эмоции зашкалили, и я вовсе потерял смысл того, что говорю. Я приблизился к ней и обессиленно упал на колени. Бурю остановили горячие коралловые губы, которые прижались страстным поцелуем. Магия рассеивания вернула меня в реальность, утихомирив разрыв сердца. Шумный рой чувств исчез. Резкость сменилась плавностью движений. Неизмеримое Удовольствие ослепило, и не было такой силы на планете, которая была бы в силах разжать мои веки в это мгновение. Противоядие для души подействовало. Медленно открывая глаза, я пристально осматривал моего спасителя, моего ангела. Мною была открыта сокровенная тайна прекрасного. Весь мир замер во имя пламенного чувства любви. Гелна недолгое время говорила глазами, подтверждая слезами искренность. А затем, сделав едва слышный вдох, прошептала:

— Я люблю тебя…

Всего три слова хранили в себе трепетное послание — откровение души:

— Я полюбила тебя с первых минут, без причины, без раздумий — сердцем. Полюбила таким, какой ты есть, хоть и не знаю всего о тебе. И что бы ни случилось, клянусь, я буду с тобой рядом и в горести, и в радости. И меня не пугают ни смерть, ни разлука. Я просто люблю тебя!

Глава 25

Дни сомкнулись в недели и отправились безвозвратно в прошлое, оставляя за собой безрезультатные поиски Ромаля. Тайну пропажи мальчика ведал лишь отравленный тщеславием город, который был поднят на уши, благодаря маленькой, но сильной группе энтузиастов в лице близких мне людей. Но Хегри тщательно скрывал следы, не давая даже малейшей зацепки по исчезновению. Наверное, этот город отвык от проявлений такого великодушия и безразлично, как подобает заунылому скептику, следил за происходящим.

Каждый божий день начинался по одному и тому же сценарию. Я открывал глаза с надеждой, что все происходящее — это фантазии моего блуждающего за пределами сознания мозга. Затем начинались испытания силы моего духа: бесконечные допросы, которые внушали мне виновность и призывы покаяться, наигранные угрозы и бесчувственные запугивания, потерявшие свою силу после нескольких раз. Я жил лишь ожиданием вечера — ожиданием искреннего тепла. С началом захода солнца мое одиночество прерывали мои долгожданные посетители. В этом кругу не было места отчаянию. В их глазах горела непоколебимая вера в успех поиска Ромаля. Мое же лицо сжигал стыд неверия. Всеми усилиями я скрывал слабость, с трудом сдерживая дрожь в голосе. Хождение на грани срыва, равновесие которого удерживали невидимые, но прочные узы любви.

Обычно, отпуская мои руки, последней меня покидала Гелна, но в этот раз отец попросил у нее разрешения нарушить ритуал. Она грустным, одобрительным кивком обозначила согласие и, поцеловав нас обоих в щеки, зашагала по холодному коридору.

— Шаду, сынок, я бросил работу, — неторопливо начал отец.

— Что случилось, пап?

— Нам нужно больше времени на поиски, а на моей проклятой работе с таким положением вещей, именуемым как «личные дела», никто не хотел мириться. Поэтому я просто плюнул на эту дыру и с чувством внутренней победы послал их к чертовой матери.

Мое лицо выразило непосильное удивление, которое остановило дыхание от неожиданности. Я смотрел сейчас на озорного мальчишку, в котором кипела жизнь, и этот героический сорванец был мой папа — Великий Эстиго.

— Я внезапно осознал, что попал в ловушку, которая долгие годы истощала мою жизнь, — продолжил папа. — Я просуществовал под покровом идиотизма, где тебя призывают быть никем, поощряя лишь твою вымотанность на благо бумажек. А ведь я когда-то ставил работу превыше всего, и она окончательно овладела мной, отбросив Вас на задний план моей жизни. Сколько же времени я продал этому дьяволу?

— Мне очень жаль, пап, что так вышло Я знаю, что все это ты делал ради нас…

— Нет, нет, нет! Здесь нет места для того, чтобы жалеть о чем-либо сынок. Я поступил впервые за долгие годы правильно, не прячась за своим тщедушием. Сейчас нет ничего важнее, чем ты и поиски бедного мальчика. И все мы это разделяем: и мама, и Гелна, и замечательный месье Деданж.

— Ты веришь, что его можно найти? — обнадеженно спросил я.

— Я уверен, сынок, и измученное сомнение даже не пытается проникнуть в мою голову.

Папа улыбался, держа меня за руку. И через его руки меня наполняла непоколебимая отцовская уверенность, наделявшая безмерной силой мою душу.

Затем папа, дождавшись моего воссоединения со спокойствием, продолжил:

— Шаду, я прошу твоего согласия стать твоим адвокатом. У меня не было толком никакой практики, но я чувствую, что мы добьемся твоего освобождения, сынок. Прошу, дай мне шанс.

Я видел, как отец пылал изнутри огнем справедливости. Когда-то он отказался от мечты перед лицом неудачи и на долгое время стал рабом обстоятельств, но сейчас Эстиго требовал реванша. Недолго думая, я ответил, вызвав очередной всплеск силы в глазах папы:

— Пап, я даже не могу представить, кто еще, как ни ты, сможет отстаивать меня перед лицом правосудия.

Уже уходя, отец внезапно, будто бы опомнился, повернулся ко мне и протянул сверток, аккуратно перевязанный архаичной веревочкой.

— Чуть было не забыл. Мисье Деданж просил предать тебе послание. И всё же он восхитительный человек, сынок. Напоминает мне Бродо…