Рассказы

— На своих прелестных ножках?

— Ясно, что не на ручках.

Мужской голос широко улыбнулся и похвалил:

— Лягушончик шутник.

— Как сто тысяч чертей.

— А что поделывает носик?

— Какой ещё носик?

— Ну, твой носик.

— Он на месте, — сказала я после проверки.

— Малюсенький носик.

Я задумалась, не стоит ли мне подтвердить это, но решила не отходить от правды.

— Он не такой уж и малюсенький. Так себе, средний.

— А глазики?

— Что — глазики?

— Сколько у твоего птенчика глазиков?

— Сколько глазиков может быть у птенчика? Надеюсь, что два.

— А сколько у лягушонка ушек?

— Минуточку. Сосчитаю. Два.

— И оба прелестные?

— До неприличия.

— А которое прелестней?

— Кому как нравится.

— Оба одинаковые?

— Не совсем. Одно левое, другое правое.

— А лягушонки любят птенчиков?

— Честно говоря, я не сильна в орнитологии.

— А вот птенчики любят лягушонков.

— Да, в качестве еды. Особенно аисты.

Кажется, птенчик почувствовал себя задетым моей холодной интеллектуальной шуткой, так как буркнул в ответ:

— Плохой лягушонок. Не хочет ласкаться.

— А кто это сказал? — возмутилась я. — Как раз наоборот, с удовольствием бы поласкалась.

— Но не с птенчиком.

— Ох, в конце концов, пусть бы даже и с птенчиком.

Видимо, это прозвучало очень меланхолично, ибо птенчик забеспокоился.

— Лягушка печальная?

— Печальная.

— Отчего?

Отчего я печальная… Ах, много чего можно было бы тут порассказать. И я решила дать более или менее правдоподобное объяснение.

— Суп у меня подгорел.

— Ой, лягушка ты лягушка, я-то уж знаю, что ты хочешь этим сказать, — пикантно прошептал птенчик, — но вот придёт птенчик, чмокнет — и сразу лягушонок будет весёлым.

Вдруг я поняла, что есть кто-то, кому чмоканье этого идиота может казаться делом жизни и смерти.

— Ну, довольно этого, отстаньте от меня, пан Птенчик, — сказала я с неприязнью. — Меня вы и так чмокать не будете, так что прекратим этот разговор.

— Что такое? — остолбенел птенчик. — Вы… вы не… Так что ж вы мне сразу не сказали? Зачем вы мне голову морочили?

— Я вам голову морочила? Ничего себе! Я честно отвечала на все ваши идиотские вопросы. Вы спросили, сколько у меня ушек. Ну, сколько, как вы думаете? Семь? Нет, у меня два ушка, и я вас так и проинформировала. Вы спросили, где у меня носик. А где он у меня должен быть? За ухом? На пятке? Нет, мой носик на своём месте. Правильно? Правильно. Я стою на ножках, трубку держу в ручках, а вам… а вам я всё это сказала в ответ на ваши вопросы. Так в чём дело?

— А «лягушонок»? Я вам говорю «лягушонок», а вы шутите глупые шутки. Вы могли бы сразу сказать, что это ошибка и что вы не лягушонок.

— А откуда вы знаете, что я не лягушонок? Вы думаете, что ваш лягушонок один-единственный на всём свете? Может, я тоже лягушонок.

— Да-а, хорош лягушонок! — саркастически протянул птенчик.

— Да уж получше вашего. Есть такие, для кого я лягушонок. А вы для меня такой же птенчик, как индюк или гамадрил.

Я бросила трубку и опять уселась у окна. Одинокий праздничный вечер тянулся медленно-медленно.

Этот идиот, впрочем, был прав, я его обманула. Ни для кого я никакой не лягушонок. Но только вот он даже и понятия не имеет, до какой же степени можно не быть лягушонком…

О бессилии

Игнатий живёт у меня в ванне. Собственно говоря, он карп. Обстоятельства, которые связали наши судьбы, были так же просты, как просты чаще всего и бывают те обстоятельства, которые соединяют чьи-либо судьбы. Мы имеем на то достаточно примеров в литературе: знакомство во время вечеринки — Ромео и Джульетта, совместный отдых у моря — Тристан и Изольда, общее место работы — Вальчак и Петрашевска из произведения под названием «Предприятие вырабатывает», и это если ограничиться одними лишь классическими примерами.

С Игнатием всё происходило немного иначе лишь постольку, поскольку, как я уже сказала, Игнатий — это карп. Но вот для карпа обстоятельства были как раз достаточно типичные. Я купила его на праздники с расчётом умертвить, а затем, неживого, съесть. Наш дворник, однако, уехал в Козел к сыну, и ситуация осложнилась. Никто другой во всём доме не захотел умертвить Игнатия, и в итоге мне пришлось срочно купить в кулинарии какую-то замену на праздники, а Игнатий поселился в ванне. Случилось это девять лет назад.

Я всегда мечтала о каком-нибудь живом существе. Собаку я держать не могла, потому что нет условий. Приручила было трёх мышек в кухне, но потом подобрала замёрзшего маленького кота, который мне тех мышек и съел. Потеряв к коту всякий интерес, я отдала его дворнику. Впрочем, дворник забрал кота в Козел и подарил сыну, которому очень хотелось избавиться от мышей. В Козле, однако, кот охотно пожирал ветчину, а к мышам и не притрагивался, за что был выброшен на улицу и бесславно сгинул. Он сгинул поистине современной смертью: отчасти потому, что ел мышей, и отчасти потому, что их не ел.

После того, как само провидение спасло Игнатия, я решила вообще его не убивать. Впрочем, вскоре я к нему привязалась, и вот тут-то и начался настоящий конфликт.

Игнатий не обращал на меня ни малейшего внимания. Он никак не реагировал на меня. Я для него не существовала.

Прекрасно понимая, что напором ничего не добьюсь, я решила быть терпеливой. Кажется, карпы живут больше ста лет, так что времени у меня ещё много. По правде говоря, о его возрасте я ничего не знаю, но выглядит он молодо.

— Игнатий, — говорю я ему, присев у ванны, — Игнатий, это я.

И не говорю больше ничего, потому что в этом заключено всё.

— Игнатий, это я, Игнатий…

И я наклоняюсь над водой, чтобы он увидел меня одним из своих глаз.

Он меня видит. Всякий раз заново, я убеждаюсь в этом болезненным для меня образом: когда я протягиваю к нему руку, то он с омерзением убегает. Девять лет я протягиваю к нему руку самым мягким, самым тихим из жестов — в надежде, что однажды он приблизится и доверчиво ткнётся в мои пальцы своим мокрым ротиком.

— Игнатий, это я…

А он плавает в ванне, и я знаю, что ни один мой даже самый безумный или самый отчаянный поступок не сможет его тронуть. Он равнодушен как вещь. Более того. Он равнодушен как мужчина, который ушёл.

Но ведь прошло-то всего лишь девять лет. Может быть, он ещё переменится?

Когда за стеной кто-то терзает всегда одну и ту же сонату Моцарта, ошибаясь всегда в одном и том же месте, а за окнами падают мокрые хлопья мерзкого варшавского снега, я мечтаю. В своем воображении хозяйка я. Вот однажды я присяду около ванны и шепну:

— Игнатий, это я…

А Игнатий высунет голову из воды и скажет… нет, сказать-то он ничего не скажет, это уж слишком. Но он залает. Или засвистит. Да. Скорее всего, он засвистит. А когда я уеду в отпуск, он будет очень печальным.

— Ты и представления не имеешь, как он по тебе тоскует, — будут мне рассказывать домашние, — уж ты взяла бы его с собой в миске, в эту свою Ястарню, потому что здесь он не ест, не пьёт.

Это всё мечты. Но так, если по правде, мне бы вполне хватило, чтоб увидев меня, он, например, подмигнул. За столько лет нежности всего лишь один раз подмигнуть, — спросите вы, — и уже хорошо? Да, дорогие мои. Неужели вы и в самом деле этого не понимаете?

Одинокие в воскресенье вечером

В воскресенье вечером одинокие люди сидят дома и слушают радио. Слушают всё подряд. Как есть. И программу для сельских жителей, и популярную музыку, и радиотеатр. Радиотеатр трогает одиноких более всего тогда, когда там играют актёры, которых уже нет. Голос умершего одинокому более близок, чем голоса всех остальных. Всех остальных, которые некогда сыграли себе, а теперь вот, — думает одинокий, — они морочат мне голову своими голосами, создавая иллюзию своего присутствия, а на самом деле они весело проводят время не со мной. Во всяком случае, они сейчас где-то в другом месте. Где-то в другом месте, не в доме одинокого, — думает себе одинокий.

Фальшиво звучат в доме одинокого голоса живых — голоса, записанные когда-то, а потом оставленные их владельцами в коробочке с плёнкой и позабытые ими. Настоящими являются только голоса умерших исполнителей, потому что умершие исполнители, если где и находятся, то именно тут, в жилище одинокого.

Вот она я, одинокая. Сижу в кресле рядом с радио, а вокруг меня Кунина, Бучиньска, Жабчиньский, Ярковска, Горчиньска, Малина, Зельверович. Прошу вас, садитесь… может быть, кофе?

— Спасибо, но мы теперь заняты, вы разве не слышите, что мы играем? И вообще, мы не можем ни садиться, ни пить кофе. Теперь мы можем лишь играть свои роли в радиотеатре. Больше мы уж никогда и ничего не сможем делать.

— Ну, а вдруг? Может, кто-нибудь из вас сделает для меня исключение и навестит меня лично? Ну, пожалуйста! В конце концов, нельзя же так изнурять себя работой! Есть такая пословица, да я и сама её часто вспоминаю, что-де отдохну только лишь в гробу. А вы по-прежнему трудитесь, да ещё и так напряжённо. Вот вы, например, уважаемая пани… вас я слышу уже второй раз за неделю.

— Что поделаешь… Само собой, это мучительно, но, говоря откровенно, я довольна тем, что часто играю. Хотя бы и в вашем радио.

Нет, никакой ошибки. Передо мной сидела покойная уже несколько лет актриса, чей голос минуту назад я слышала по радио.

— Ах, как же мне приятно, что вы меня навестили! Может, по коньячку?

— Благодарю вас, я никогда не пью во время работы, а у меня там в конце есть ещё реплика, — и она указала на радио.

— Ну, раз так, то не буду настаивать. Но разговору с вами я искренне рада. Вам и в самом деле важно, чтоб вы играли?

— И очень даже. Для какой актрисы это не важно?

— Безусловно. Но мне казалось, что в вашей… гм… ситуации, если можно так выразиться, подобным вещам уже не придаётся значения.

— Ну, знаете!.. — возмутилась покойная. — А чему я, по-вашему, должна придавать значение? Вчера одна из коллег опять подложила мне свинью. Ей-то хорошо: тот режиссёр, что её проталкивал, умер ещё раньше и теперь продолжает подбирать репертуар под неё. А мой директор, бедняга, ещё жив, к сожалению, так что обо мне там у нас подумать некому. Играю одни лишь эпизодические роли.

— Как я понимаю, вы и там пребываете среди давних своих коллег, но не все же, однако, вы там вместе? Ведь вас же там разделили и, в зависимости от прегрешений и заслуг, направили, как бы это получше сказать, в два разных места пребывания…

— Вы имеете в виду рай и ад? Но всё это вовсе не так, как вы себе тут представляете. Нет никаких двух разных мест. Есть один загробный мир для всех.

— А как же вопрос вины и наказания? Благодеяния и вознаграждения?

— О, это просто. Нежизнь в общем загробном мире складывается для каждого по-разному: для одного это рай, а для другого ад. Кто что заслужил. Для грешника гораздо более мучительным наказанием является быть несчастным не среди таких же несчастных, а рядом с теми, кому во всём везёт.

— А… если позволите спросить… вот вы удовлетворены своим пребыванием там?

— Удовлетворена ли я? Должно быть, вы шутите. Разве вы не видите, как плохо я выгляжу? У меня руки трясутся от волнений. Временами я даже теряю охоту к нежизни.

— Но отчего же это?

— Нас, актрис, и без того-то слишком много, а тут ещё и новые постоянно умирают, и каждая хочет играть. Женских ролей в пьесах мало, потому что вечно ставят всё больше про войну. Сплошь мужской состав. Поверьте, я уж и не помню, когда в последний раз играла что-либо приличное. Хорошо ещё, если у какой-то есть кто-нибудь…

— Да что вы говорите! Неужели ж и там такие вещи…

— Боже сохрани, я не имела в виду ничего аморального. Я говорю о мужьях. Впрочем, уже несколько лет и на земле пропихиваются жёны, а не подружки. Эх, да что говорить, и у прессы тоже неплохо получается доставлять неприятности. Мы все там дрожим, чтоб не умер один варшавский рецензент — хорошо же мы будем выглядеть. К счастью, он здоров.

— Действительно, тяжёлая у вас жизнь.

— Да разве это жизнь?!. Я вам больше скажу. С началом сезона опять должны быть увольнения. И как в таких условиях не волноваться?

Актриса расплакалась.

— Как мне жаль, дорогая… Но чем вы заслужили для себя ад?

— Ад? Что вы такое говорите! Это рай!

— В таком случае, в чём для вас заключался бы ад?