Помоги проекту - поделись книгой:
Король был настроен игриво, нога почти не болела, и хотя ходить он мог с трудом, не было постоянного желания задрать ногу повыше.
— Леди Латимер, проходите, я хочу вам кое-что сообщить.
— Я слушаю, Ваше Величество.
Король дождался, пока секретарь по его знаку не покинет кабинет, а потом поманил ее ближе к себе:
— Садитесь сюда, ближе, ближе! Не всегда стоит кричать, вы услышите важную новость.
Важная новость? Может, он хочет по-дружески сообщить, что нашел к кому посвататься? Это было бы просто замечательно! Она готова принять и быть верной любой королеве, готова стать фрейлиной, хоть камеристкой той, которую выберет король.
— Я уже год как вдовец.
Господи, какой бред! Как может называть себя вдовцом человек, собственноручно отправивший жену на казнь?! Катарина сумела не показать свои мысли — ни к чему.
— Есть люди, которые могут обходиться без супруги половину жизни, да и без женщины тоже. Я не из их числа, я сильный мужчина, мне нужна жена, а моему сыну — мать.
Катарина кивнула, хотя королю вовсе не требовалось ее одобрение, он словно объяснял сам себе, почему вдруг решил жениться.
— Мне нужна женщина с которой можно было бы поговорить, та, которая станет хорошей мачехой моему сыну, нужна женщина в постели.
Он не стал говорить, что еще нужна сиделка и та, на которую в любую минуту можно наорать, на которой можно безнаказанно сорвать раздражение.
И снова Катарина молчала, ожидая сообщения, в каком государстве нашел такую супругу Генрих. То, что он вот так по-дружески высказывал свои проблемы ей, вселяло надежду, что король просто советуется. Да, конечно, король просто советуется. За последние недели они много беседовали, король превозносил ее как благодетельную и разумную женщину, хвалил знание иностранных языков, с кем же, как не с ней, посоветоваться?
Катарина едва не сказала, что готова будет помочь любой избраннице Его Величества стать настоящей королевой, всегда даст добрый совет и поддержит, будет переводчицей, научит английскому… даже перевязки делать научит, она это умеет.
— Эта женщина ты, Катарина.
— Я… я?!
Она даже начала заикаться от ужаса. Свершилось! Не успела ни сбежать, ни выйти замуж хоть за кого.
— Я понимаю, ты растеряна, но мне казалось, за последние дни я дал много поводов думать, что именно тебе выпадет такое счастье. А ты даже не благодаришь меня! — в голосе короля уже слышались нотки раздражения.
— Ваше Величество… это так… неожиданно…
Чуть не сказала «ужасно»!
— Я… могу я…
И снова она едва не погубила сама себя, произнеся «отказаться». Справилась, пробормотала:
— …уйти к себе, чтобы осознать…
— Ты что-то слишком впечатлительная. Ну, ладно, подойди, поцелуй меня и можешь идти к себе, я потом позову.
Поцеловать? Как, в щеку или руку? Нет, король вовсе не протягивал руку, Катарина попробовала присесть в реверансе, но Генрих сделал знак, чтобы поднялась, и поцеловал сам. В губы, так, как целовал до нее своих жен, в том числе и казненных.
Не будь Катарина столь потрясена невозможностью изменить хоть что-то, она задохнулась бы от дурного запаха, исходившего изо рта короля. Генрих гнил не только внешне, но и внутри.
— Иди к себе, осмысли то, что я тебе сказал. Напоминаю: я выбрал тебя королевой!
Довольный собой король сильно шлепнул будущую супругу по заду, жалея, что множество юбок не позволяют ущипнуть, чтобы почувствовать, насколько этот зад упругий. Она явно смутилась, но это смущение не играло уже никакой роли.
Глядя вслед леди Латимер, Генрих озабоченно поморщился: надо было все же задрать ей юбки, если не взять силой, как когда-то сделал с Анной Болейн после обещания жениться, то хотя бы пощупать, чтобы убедиться, что там все в порядке.
Но он тут же чуть улыбнулся, вспомнив, что изо рта будущей королевы пахло фиалковыми пастилками. Это приятно.
Леди Латимер, закрыв дверь спальни плотней, бросилась ничком на постель и разрыдалась, кусая зубами угол подушки, чтобы ее всхлипы не были слышны на весь дворец.
Слово сказано, отказаться от предложения она не имеет права, вернее, король не примет отказ. Да он и не предлагал, он просто поставил ее в известность, что намерен жениться, чтобы она стала той, с которой можно побеседовать, которая станет хорошей мачехой наследнику престола и… вот третье и было самым страшным — будет хорошей любовницей.
Анна Болейн любила молодого короля, он был хорош собой, полон сил, обаятелен.
Джейн Сеймур любила супруга и подарила ему сына, потому что он мог этого сына зачать.
Анна Клевская не любила короля, но сумела выйти из всего этого кошмара победительницей.
Даже глупенькая Катарина Говард по-своему любила Его Величество, потому что любила подарки, которые он делал. И у нее была надежда родить сына.
А что делать ей самой? Короля она не любит и не полюбит, родить сына едва ли сможет, ведь ей много лет. За каждым шагом будут пристально следить недруги, до сих пор у нее не было недругов, но теперь найдутся. За последние недели, пока она невольно была рядом с королем, пусть не все время, но когда он требовал этого, Катарина уже притерпелась к невыносимому запаху гниения, тошнота, которая одолевала в первые дни, уже прошла. Она была все эти дни не вольна ни отказаться от общения, ни показать, что ей неприятно.
Теперь она не сможет вообще ничего, став супругой этой туши, распластанной в кресле, она будет вынуждена стать и его любовницей! Спать с немыслимо растолстевшим королем, ласкать эту гору мяса, слышать урчание в его огромном животе, целовать рот, полный черных, гнилых зубов, в конце концов, принимать его интимные ласки и дарить свои!..
За последний год, прошедший после казни королевы Катарины Говард, Его Величество растолстел неимоверно, он уже не помещался в обычное кресло, пришлось срочно делать специальное крепкое. Ни для кого не секрет, что от непомерного количества поглощаемой еды и постоянного сидения у короля страшные запоры, лицо все испещрено красными прожилками, маленькие глазки, уже утонувшие в щеках, испещрены красными прожилками, как и вся кожа на лице.
Раньше король носил одежду с широкими плечами, чтобы казаться еще больше, при высоком росте и крепком телосложении он не был широкоплеч, теперь он носит такую же по привычке и поэтому выглядит просто огромным.
Катарина почему-то подумала, что сейчас Генриху не взобраться на лошадь и с чьей-то помощью. На лошадь… а как же… От этой мысли стало просто дурно. Не будь она столь ревностно верующей, появились бы мысли о самоубийстве. Но Катарина с детства приучена подчиняться, быть послушной воле мужчины, мужа, а уж если этот муж еще и король, тем более. В глубине души она уже понимала, что подчинится и на этот раз, у нее просто не было ни малейшей возможности не подчиниться.
От неожиданной мысли она даже села на кровати. Нужно было просто сказать, что она уже обручена! Да, они с Сеймуром обручены! Солгать королю? Да и Сеймур все отрицал бы.
При мысли о Сеймуре сердце заныло, любимый человек просто бросил ее, но Катарина чувствовала, что готова простить Томасу это предательство. Что бы было, пойди он наперекор воле короля? Сеймура ждала бы плаха. Нет, не стоило рисковать жизнью любимого, значит, выхода у нее не было никакого с того дня, как король приметил ее и позвал ко двору. Приметил еще при жизни лорда Латимера, а ко двору позвал недавно.
Катарина вздохнула: вот тогда и нужно было срочно с кем-то обручаться или вообще выходить замуж. Ведь Сеймур давно предлагал это сделать, но она отказалась спешить, считая неприличным нарушать траур. Король не станет соблюдать приличия, он поведет ее под венец немедленно и сделает королевой.
Стать королевой мечтает любая девочка, девушка, женщина Англии, но только не королевой при короле Генрихе, это куда более опасное занятие, чем идти на войну. На войне не гибнет каждый третий, а королевы гибнут (даже если в этом их собственная вина). А если погибнет и она, то счет и вовсе сравняется.
Катарина невесело рассмеялась своим мыслям. Так нельзя, нельзя показать, что ее гложет, будь то любовь к Томасу Сеймуру или простой страх перед своей участью. Таким поведением она может погубить и себя, и Томаса. Нужно выжить, набраться терпения, снова сесть у постели больного мужа и выжить. Она хорошая сиделка, она сумеет не обращать внимания ни на какие физические недостатки супруга, терпеливо сносить его капризы, облегчать боль, лаской добиваться милости. Только бы эти капризы не стали смертельными для Сеймура.
Нет, от Томаса нужно отвести эту страшную угрозу, ублажить, успокоить короля, чтобы сэр Томас смог покинуть Англию во избежание неприятностей. Это может произойти быстро, а потом… потом будь что будет!
К тому времени, когда высохли слезы, Катарина решила, что ценой собственной жизни спасет любимого, даже предавшего ее. Видно, ей не судьба выйти замуж за человека, к которому лежит душа, значит, нужно перетерпеть, взяв себя в руки. Все в один голос твердят (только делают это тайно, чтобы не быть сожженным или обезглавленным за оскорбление Его Величества), что король долго не проживет. У Катарины вдруг мелькнула надежда, что она сумеет пережить и этого супруга.
Женщина ужаснулась таким соображениям, зашептала молитву, умоляя простить ей этот грех. Нет, она снесет все, что ни уготовила судьба, вытерпит, выдержит… А внутри тлела надежда, что испытания не будут слишком суровыми и, главное, долгими и не приведут к гибели.
Анна Клевская сумела договориться с королем, может, ей, леди Латимер, тоже удастся как-то договориться с Его Величеством?
— Ваша милость, Его Величество желает, чтобы вы отправились с ним к наследнику.
В голосе присланного придворного тревога.
— Что-то случилось с принцем?
Катарина забыла свои размышления, подумав о бледном, вечно больном мальчике.
— Его Высочество снова болен. Король хочет, чтобы вы навестили принца вместе с ним. Через четверть часа вы должны быть в галерее.
Вокруг Катарины засуетились Мэри с девушками, приводя в порядок волосы, переодевая, помогая протереть лицо розовой водой. Король не должен заметить следы слез, хотя, если заметит, можно выдать за слезы радости, она не имеет права плакать от горя после такого известия.
Совсем недавно принц жил вместе с сестрами отдельно, о нем хорошо заботились, послушного мальчика любили, берегли, старались во всем угодить. Слишком берегли и слишком старались, ребенок вырос хилым и болел без конца. Генриху надоели известия о недугах маленького принца, и он распорядился перевезти сына к себе.
Хуже для ребенка сделать невозможно, потому что Эдуард был очень дружен со своими сестрами — родной по отцу Елизаветой и двоюродной Джейн Грей. Со старшей дружить он просто не мог, потому что Мария годилась брату в матери, была на двадцать один год старше. Но главное, теперь его окружали вечно перепуганные взрослые, для которых болезни принца или его недостаточные успехи в образовании грозили страшной карой со стороны короля.
От переезда во дворец к отцу Эдуард меньше болеть не стал, напротив, теперь он лежал в постели под кучей меховых одеял почти постоянно, его кутали, держали закрытыми окна, вечно пичкали лекарствами и жирной, сладкой пищей. Но при этом требовалось, чтобы он каждый день выезжал верхом, как некогда делал его отец, и был прекрасным наездником. Мальчик не должен жаловаться на боль, на усталость или неудобство, потому что он единственный наследник и обязан соответствовать этому.
Эдуард старался, он молчал о том, что от комнатной духоты и жары страшно болит голова, до тех пор, пока не падал в обморок, терпел любую боль или признаки болезни, пока не падал. К сожалению, это случалось все чаще и чаще.
О приближении короля действительно говорил запах и еще грохот, потому что Его Величество опирался на большую трость, скорее даже посох, тяжело ковыляя по галерее. А еще позади громыхало его кресло, потому что спуститься по лестнице Генрих не смог бы, да и не был уверен, что сумеет вернуться в свои покои самостоятельно.
— Пойдемте со мной к принцу. Мне сказали, что он снова болен…
Эдуард действительно лежал с температурой, услышав о приближении отца, он попытался встать, но ему не позволили даже откинуть одеяла.
Король был недоволен, его голос громыхал по всему дворцу:
— Снова горячка?! Третья за месяц! Это невозможно, вы не можете вылечить меня, объясняя это моими многочисленными травмами и моим возрастом, но почему вы не можете вылечить сына?!
Несчастные врачи хотели бы уменьшиться до размеров мышонка, чтобы шмыгнуть в любую норку, но приходилось терпеть громовые раскаты королевского недовольства и молить Господа, чтобы на сей раз все обошлось. Бывало, разъяренный болезнью сына король грозил отправить на костер всех лекарей. На их счастье, принц поправился.
Но здоровье мальчика и впрямь было ужасным, а потому его врачи уже не надеялись пережить короля. Катарина мысленно усмехнулась: «Как и я».
Она посмотрела на несчастного ребенка, укрытого кипой меховых одеял, под которой и здоровый человек мог заболеть от жары, и ей стало жалко Эдуарда. Его действительно замучают излишней заботой.
— Ваше Величество, может, не стоило бы так укутывать принца? Вы в его годы, я слышала, реку переплывали в осеннюю пору.
Конечно, это была лесть, никакую реку в пятилетием возрасте Генрих не переплывал, если такое и бывало, то только верхом и куда более взрослым. Но король так любил, когда говорили о его силе и ловкости в прежние времена, что воспринял слова Катарины с восторгом:
— Миледи, вы совершенно правы! Эти варвары готовы погубить наследника. Вы опытная сиделка, посмотрите, что можно сделать.
Это было опасно, очень опасно, потому что малейшее ухудшение состояния Эдуарда грозило карой и ей самой, но Катарина не думала сейчас о себе, на время она даже забыла о присутствии короля. В постели лежал замученный взрослыми мальчик. И его надо спасать.
— Ваше Величество позволит мне распорядиться по-своему?
Генрих, который с интересом наблюдал за Катариной, кивнул:
— Извольте.
Она наклонилась к принцу:
— Вам не жарко, Ваше Высочество?
— Жарко, — одними губами прошептал мальчик, привыкший, что король не любит жалоб.
Катарина сделала знак, чтобы принесли свежие простыни и другие одеяла, эти были пропитаны потом Эдуарда. Принца обтерли сухой тканью, переодели и уложили на чистые простыни, но вот кучу одеял заменили, оставив только одно:
— В комнате и без того жарко.
Напоив мальчика горячим элем, Катарина подоткнула под него одеяло со всех сторон и присела на постель рядом, напевая колыбельную. Малыш вдруг взял ее руку и прижался к ней щекой. Она сидела до тех пор, пока Эдуард не заснул, но и тогда высвободить руку оказалось непросто, мальчик прижимался к ладони будущей мачехи, словно в ее руке было его спасение. Возможно, так и было…
Король молча сидел в большом кресле, наблюдая за всеми стараниями той, которую решил сделать королевой. Если и могли быть какие-то сомнения, то теперь они исчезли, Катарина станет прекрасной мачехой его сыну.
А сама Катарина попросту забыла о существовании Генриха. Опомнившись, она с тревогой взглянула на короля. Тот с улыбкой показал ей, чтобы занималась принцем.
Генрих удалился, а она осталась сидеть, чувствуя под ладонью, как спадает жар у мальчика. Участь ее была решена, Катарина могла пытаться избежать брака с королем, но бросить вот этого ребенка, доверчиво прижавшегося к ней, не могла.
Двор вздохнул с облегчением, эта королева устраивала всех. Главное — она отвела угрозу от остальных, успокоила короля настолько, что на некоторое время он забыл свои припадки бешенства, явно стало легче ногам.
Немного успокоились и противоборствующие стороны при дворе. За Катариной Парр не стояла ни одна из сильных фамилий, а потому некому было скрипеть зубами. Из-за опасений попасть в немилость, как Норфолк из-за Катарины Говард, Кромвель из-за Анны Клевской или Уотсли из-за Болейн, придворные кланы ныне предпочитали не предлагать королю своих красивых родственниц, это опасно, можно потерять все, тем более никто не верил, что и нынешняя жена надолго.
Новой королевы не опасались епископ Гардинер и Райотсли, рвавшийся в канцлеры, считая Катарину истовой католичкой, ведь таким был ее супруг лорд Латимер, а всем известно, насколько покорна и послушна мужьям была Катарина Парр. Были слухи, что она знается с протестантами и даже просила короля о милости к Трокмортону, но, во-первых, Трокмортон просто родственник, а во-вторых, если при менее значительном и жестоком муже была послушной овечкой, то рядом с королем забудет о самом существовании нового толкования Библии.
А вот протестантский епископ Кранмер, много сделавший для короля во времена его становления и до сих пор бывший вне критики, считал иначе: королева — сторонница новой веры, хотя не кричит об этом на площадях, она станет неплохим подспорьем во влиянии на короля, не всегда нужно идти напролом, иногда достаточно влиять мягко. С королем Генрихом прямое давление чревато в лучшем случае проигрышем, в худшем — Тауэром и плахой, а то и вовсе костром. Потому влияние новой королевы, которая умеет облегчать физические страдания Его Величества, будет незаменимым. То, что Гардинер считает ее католичкой, неплохо, меньше будет ставить палки в колеса.
Новая королева понравилась наследнику престола, потому что была с ним ласкова. Но не слащава, заботилась о нем, но не так, как надоевшие придворные, и могла просто провести по щеке рукой так, что ребенок чувствовал присутствие вновь обретенной матери. У него были няньки и воспитатели, любившие малыша по-настоящему, но это слуги, люди, стоявшие ниже по положению и, прежде чем приласкать, вынужденные поцеловать руку, а Катарина Парр, становясь королевой, вставала с ним на одну ступень.
Новая королева пришлась по душе дочерям короля — Елизавете и Марии. Мария не выказывала никакой особой приязни, но была согласна с тем, что Катарина куда больше подходит грузному, сильно постаревшему отцу, чем какая-нибудь очередная вертихвостка вроде казненной Катарины Говард, живо наставившей мужу рога, несмотря на его богатые подарки и откровенную влюбленность. К тому же Катарина Говард, будучи заметно младше своей падчерицы, однажды умудрилась сказать на эту тему гадость, страшно оскорбив Марию и вызвав у нее откровенную ненависть. От новой мачехи такого не ожидалось, она не болтлива и вежлива, конечно, они могли бы больше подружиться со старшей падчерицей, потому что Катарина Парр славилась своей ученостью, что Мария не приветствовать не могла. Но Катарина придерживалась канонов новой веры, и фанатичная католичка Мария предпочитала держаться от нее на расстоянии.
Чего не скажешь о Елизавете, которая так и горела желанием увидеть новую мачеху на троне рядом с отцом. Конечно, хитрая Елизавета знала о дружбе между Катариной Парр и лордом Томасом Сеймуром, которому строила глазки сама, но, во-первых, сама принцесса была еще слишком юной, чтобы серьезно иметь на кого-то виды, во-вторых, Катарина выходила замуж за отца, следовательно, продолжение их с Сеймуром романа исключалось.
Новая королева устраивала всех, прежде всего она устраивала короля, а потому участь Катарины Парр была решена — из вдовы лорда Латимера она становилась супругой короля Генриха VIII, следовательно, королевой Англии. Ее согласия или несогласия никто не спрашивал, даже будущий муж. Женщина должна подчиняться мужской воле, мужской власти и выполнять решения мужчины, а уж если этот мужчина — король, то никому не могло даже в голову прийти возразить.
Во дворец прибыла сестра Катарины леди Энн Герберт. Сестры были дружны, хотя виделись не так часто, как им хотелось бы. Сейчас Энн оставалось только утешать Катарину, она, как и остальные, прекрасно понимала, что у несчастной женщины не только нет выхода, у нее нет даже возможности чувствовать себя несчастной.
И все же Энн нашла слова утешения и вселила уверенность в сестру.
— Ах, дорогая, все, что я могу сказать: сочувствую тебе, но верю, что Господь предназначил тебе эту стезю вовсе не для гибели, ты не заслужила смерти на плахе.
Поделиться книгой: