Государства Прибалтики 2.0. Четверть века «вторых республик»

23 июня 1988 г. был опубликован Указ Президиума Верховного Совета ЭССР «О государственной и национальной символике в ЭССР», которым синий, черный и белый были признаны эстонскими национальными цветами. Указом от 20 октября 1988 г. сине-черно-белый был признан национальным флагом. Одновременно подчеркивалось, что национальный флаг не заменяет государственного флага. Им оставался по-прежнему флаг ЭССР. Однако 24 февраля 1989 г. на башне Длинный Герман вновь поднят сине-черно-белый флаг Эстонии, пока еще в качестве национального флага.

Для восстановления статуса сине-черно-белого флага как государственного флага было принято еще два правовых акта: 8 мая 1990 г. Верховный Совет Эстонской ССР принял закон о символике Эстонии, которым устанавливалось, что «…государственные цвета Эстонии – синий, черный и белый. Внешний вид Государственного флага… определяется законом», а 7 августа 1990 года Верховный Совет Эстонской Республики принял закон о Государственном флаге и государственном гербе, которым постановлялось использовать в качестве государственного флага Эстонской Республики действовавший в Эстонии до августа 1940 года государственный флаг[138]. Таким образом, с апреля 1988 года до августа 1990 года общество охраны памятников и ПННЭ своими последовательными инициативами способствовали радикализации общественных настроений в Эстонии, постоянно перехватывая инициативу у НФЭ.

Однако для организации массовых акций требовался потенциал НФЭ. Это доказали события 23 августа 1989 года – т. н. «Балтийская цепочка». Эта массовая совместная акция народных фронтов республик Прибалтики, проведенная в 50-летнюю годовщину подписания пакта Молотова – Риббентропа, собрала около 1 млн человек, создавших живую цепь от Таллина до Вильнюса длиной около 600 километров. Участники мероприятия скандировали лозунг: «Свободу Прибалтике!» Это был безусловный триумф народных фронтов, пик их влияния. Впрочем, кто, как, с помощью чего и за чей счет организовал это мероприятие, остается неясным. Даже в 2016 году скоординированно вывести на улицу хотя бы 10 тыс. человек – серьезная задача.

В дальнейшем политическую инициативу перехватило так называемое «Движение комитетов граждан». Инициатива исходила из кругов наиболее радикально настроенных участников общества охраны памятников и ПННЭ. Цель движения – достижение независимости на основе преемственности, т. е. восстановлении Эстонской Республики 1940 года.

24 февраля 1989 года Эстонским обществом охраны памятников старины (ООПС), Партией национальной независимости Эстонии (ПННЭ) и Эстонским Христианским Союзом (ЭХС) было основано Движение комитетов граждан (КГЭ). На митинге была оглашена декларация Эстонского общества охраны памятников старины, в которой, в частности, говорилось, что «правовая и идейная преемственность Эстонской Республики не прерывалась. Восстановление самостоятельного и независимого Эстонского государства нравственно неизбежно как для Эстонии, так и для Советского Союза». Одновременно всех, кто 17 июня 1940 года состояли в гражданстве Эстонии, и их потомков призвали создавать в городах и волостях Комитеты граждан Эстонии и созвать Конгресс Эстонии, который обсудил бы вопросы самоопределения Эстонии. Выборы Конгресса Эстонии начались 24 февраля 1990 года и продолжались и в следующие дни. Всего выборы проходили пять дней. В выборах приняли участие 591 508 граждан Эстонии и 34 345 ходатайствующих о гражданстве. Народный фронт представляло 107 депутатов, Общество охраны памятников старины – 104, ПННЭ – 70 и КПЭ – 39. Большинство же получили независимые, или те, кто на бланке не указал свою организацию. Конгресс Эстонии собрался в концертном зале «Эстония» 11 марта 1990 года.

Конгресс принял «Декларацию о полномочиях и правомочности Конгресса Эстонии» и «Декларацию Конгресса Эстонии о восстановлении законной государственной власти на пространстве Эстонской Республики». Центральным документом второго дня стала «Программа действий Конгресса Эстонии по восстановлению независимости Эстонской Республики». В ней отмечалось, что именно Конгресс Эстонии является восстановителем законной государственной власти в Эстонии. Для восстановления независимости следует прекратить оккупацию. Вопросы государственного и международно-правового статуса Эстонской Республики в переходный период входят в исключительную компетенцию Конгресса Эстонии[139]. При этом Верховный же Совет ЭССР и созданные им самоуправления были названы местными административными учреждениями оккупационной власти.

В программе указано, что вплоть до восстановления конституционного представительного собрания Эстонской Республики у переходного правительства должен быть мандат Конгресса. Эстонская Республика будет восстановлена тогда, когда соберется конституционное народное представительство – Рийгикогу[140],[141].

Таким образом, в Эстонии сложилась достаточно сложная политическая структура:

1. КПЭ, эволюционирующая в направлении поддержки НФЭ, т. е. центристской позиции, и постепенно утрачивающая реальную власть.

2. Верховный Совет ЭССР, НФЭ, предпочитающие встраивать движение к независимости в общий контекст политической эволюции СССР и ориентированные на создание «третьей республики».

3. ПННЭ и Конгресс Эстонии, неуклонно наращивающие свой политический потенциал и ориентированные на быстрое, бескомпромиссное движение к независимости на базе концепции правопреемства будущего Эстонского государства республике 1920-1940 гг.

Важно отметить, что с проведением Конгресса Эстонии направление на правовую преемственность одержало предварительную победу над путем так называемой «третьей республики». И хотя в дальнейшем борьба между этими двумя направлениями продолжалась, государственность Эстонии была все-таки восстановлена на основании правовой преемственности республике 1920–1940 гг. Во многом это произошло потому, что антисоветский потенциал проявился не сколько в «старых», сколько в «новых» людях, сформированных уже советской эпохой, прошедших через всю систему нашего идеологического воспитания – у бывших комсомольских работников (едва ли не большинство современных антикоммунистических лидеров – бывшие комсомольские работники), коммунистов, детей эстонских революционеров[142]. Сближение двух направлений произошло весной 1990 г., когда Верховный Совет Эстонской ССР признал государственную власть СССР в Эстонии (т. е. фактически сам себя как часть этой власти) незаконной. Был объявлен переходный период, который должен был совместными усилиями с Конгрессом Эстонии закончиться восстановлением эстонской государственности[143].

23 февраля 1990 года принимается Постановление Верховного Совета ЭССР «О подготовке к государственной независимости Эстонии». 8 мая 1990 года принимается закон ЭССР о символике Эстонии.

В марте 1990 года прошло первое заседание Конгресса граждан Эстонии. На Конгрессе был избран Комитет Эстонии – руководящий орган Конгресса. Формирующиеся и существующие политические элиты Эстонии – Верховный Совет, КПЭ и НФЭ – не сразу смогли понять, что проиграли в политической борьбе своим оппонентам, причем навсегда. С марта 1990 года вышеуказанные структуры утратили возможность выступать с политическими инициативами и фактически реализовывали повестку дня, сформированную Комитетом Эстонии. Более того, Верховный Совет фактически пал жертвой созданных им политико-правовых конструкций. Признавая факт оккупации, руководители Эстонии не сразу поняли, что они фактически подписали себе политический приговор. Действительно, если Эстония оккупирована в 1940 году, то Верховный Совет и все остальные Советы – не более чем органы оккупационной власти, а КПЭ – партия, состоящая из коллаборационистов (большинство) и оккупантов (меньшинство).

Лидеры НФЭ признали поражение не сразу. Возникла дискуссия о том, что делать с дипломами и званиями, должностями и правами собственности, считать ли действительным брак, зарегистрированный «оккупационными» органами. Идеологи Комитета Эстонии подошли к поставленным вопросам творчески, внедрив в общественное сознание концепцию избирательного правопреемства и сделав акцент на правопреемстве власти и территории.

С нашей точки зрения, на этом заканчивается второй этап движения Эстонии к независимости.

В конце марта 1990 года Коммунистическая партия Эстонии переживает раскол. Большинство компартии во главе с Вайно Вялясом, выступавшее за суверенитет Эстонии, заявляет о выходе КПЭ из состава КПСС. С июня 1990 года КПЭ носит название Коммунистическая партия (самостоятельная) Эстонии. В этом качестве она проводит 21-й (26 января 1991 г.) и 22-й (28 ноября 1992 г.) свои съезды. На 22-м съезде КП(с)Э принимает название Демократическая партия труда Эстонии. Просоветская часть компартии продолжает действовать под именем Коммунистическая партия Эстонии (на платформе КПСС). 26 марта 1990 года треть делегатов 20-го съезда КПЭ, несогласных с объявлением самостоятельности партии, объявили о продолжении работы съезда и избрали секретарями ЦК Александра Гусева и Павла Панфилова. В июне 1990 года она приняла название «Коммунистическая партия Эстонии (КПСС)» (Eestimaa Kommunistlik Partei). На 21-м съезде КПЭ (КПСС), проходившем 15 декабря 1990 года, первым секретарем ЦК был избран Лембит Аннус. Партия выступала против выхода Эстонии из состава СССР, в августе 1991 года была запрещена властями Эстонии за поддержку ГКЧП. Интересно также то, что «эстонские коммунисты были так же осторожны, как и их Народный фронт. Независимая Компартия Эстонии так “до конца” и не вышла из КПСС, так что в последнем политбюро ЦК КПСС, состоявшем из руководителей компартий союзных республик, было два эстонца – первый секретарь ЦК независимой Компартии Хейн-Арно Силлари и первый секретарь ЦК КПЭ (платформа КПСС) Лембит Аннус»[144].

16 мая 1990 года принимается Закон Эстонской Республики (уже не советской и не социалистической) «Об основах временного порядка управления Эстонией», основанный на идеях Конгресса граждан.

В марте 1991 года в Эстонии прошел референдум по вопросу восстановления независимости Эстонской Республики. Референдум проводился по всей Эстонии. За восстановление независимости Эстонской Республики проголосовало 78 % всех участников референдума. В этом же месяце Эстония бойкотировала всесоюзный референдум о сохранении СССР. Москву уведомили: в связи с тем, что на республиканском референдуме большинство высказалось за восстановление независимости Эстонии, участвовать в референдуме о сохранении СССР нет необходимости.

20 августа 1991 года Верховный Совет Эстонской Республики принял «Решение о государственной независимости Эстонии». Было объявлено о восстановлении самостоятельности государства как de jure, так и de facto. Для разработки основного закона было решено образовать Конституционную Ассамблею на основе равноправного представительства депутатов Верховного Совета и членов Комитета Эстонии. Это оказалось возможным в силу того, что руководство России, не задумываясь о последствиях своих действий, вступило в конфронтацию с М.С. Горбачевым. Дипломат С. Тэлботт и историк М. Беншлосс писали в своей работе «На самом высоком уровне»: «Борис Ельцин полетел в Таллин, где подписал “пакт о взаимной поддержке” с Прибалтийскими республиками и выступил с обращением к “солдатам, сержантам и офицерам, нашим соотечественникам, призванным в армию на территории Российской Федерации и находящимся сейчас в Прибалтийских республиках”. Он предупредил войска, что им скоро могут “дать приказ выступить против законно созданных государственных органов, против мирного гражданского населения, защищающего свои демократические завоевания”. Ельцин сказал, что любой такой приказ будет “противозаконным”».

Тем не менее переходный период мог продолжаться достаточно долго, если бы не «августовский путч» в СССР. Даже в июле 1991 года, опираясь на армию и частично на русскоязычное население, Москва могла сохранить контроль над Прибалтикой. Однако 20 августа не только не был подписан новый союзный договор, но три прибалтийских государства реально установили контроль над собственной территорией. Новую ситуацию юридически оформили достаточно быстро. В Указе Президента РСФСР от 24 августа 1991 года № 81 «О Признании государственной независимости Эстонской Республики» было сказано: «В связи с решением Верховного Совета Эстонской Республики об объявлении государственной независимости признать государственную независимость Эстонской Республики». В своем интервью радиостанции «Свобода» (13.07.2001, программа «Континент Европа», 18:48) А. Рюйтель (председатель Верховного Совета Эстонии в августе 1991 года) указал, что на подготовку президентского указа Ельцина о независимости Эстонии ушло полчаса.

Забегая вперед, отметим, что российская дипломатия все последующие годы будет сталкиваться с правовыми последствиями этой безграмотной формулировки. Дело в том, что в указанном решении Верховного Совета Эстонии содержится ссылка на Тартуский договор 1920 года. Получилось, что Россия косвенно признала действительность договора 1920 года, а значит, и факт «оккупации и аннексии». Соответственно, все русскоязычные жители Эстонии, прибывшие туда после 1940 г будут считаться «оккупантами», а бывшие российские военнослужащие – «военнослужащими оккупационной армии», которых можно будет на законных основаниях депортировать из Эстонии, а Печорский и часть Кингисеппского района РФ – незаконно «оккупированными» Россией[145].

Следующий, но не последний шаг к независимости был сделан в Эстонии 21 августа 1991 года. В постановлении Верховного Совета была признана независимость де-факто, строго говоря, уже повторно, и была образована Конституционная Ассамблея из членов Верховного Совета Эстонской Республики и Конгресса граждан, т. е. из представителей выборного высшего республиканского органа власти и общественной организации[146].

Вот именно этот момент и следует считать ключевым для политической истории современного Эстонского государства. Верховный Совет признал свою ограниченную легитимность в силу того, что являлся правопреемником Верховного Совета 1940 г. и тем самым не мог создать условия для выборов правопреемственного последнему Рийгикогу (Государственному собранию) нового органа управления страной. В этом же документе (постановлении Верховного Совета) определена последовательность действий – сначала принятие новой Конституции, затем выборы нового парламента[147].

17 сентября 1991 года Эстония стала полноправным членом ООН.

Выборы президента и членов Государственного собрания состоялись 20 сентября 1991 года. На первых выборах в Рийгикогу в восстановившей независимость Эстонской Республике ПННЭ получила 10 депутатских мест и вошла в правительственную коалицию. Новая Конституция Эстонской Республики была принята на референдуме 28 июня 1992 года.

Лишь 7 октября 1992 года была принята «Декларация Государственного собрания о восстановлении конституционной государственной власти». В документе отмечено: «Государственное собрание провозглашает: объявленный в марте 1990 года переходный период в Эстонии завершился. Конституционная государственная власть в Эстонской Республике восстановлена»[148].

Таким образом, не в августе 1991-го, а в октябре 1992 года реально заканчивается реституция ad integrum Эстонской Республики[149].

Подведем некоторые итоги.

1. Политические процессы, проходившие в Эстонии в 1987–1992 гг., являются важной составной частью общих процессов распада СССР. Попытка исследовать проблему в целом, не разобравшись с ее составными частями, контрпродуктивна.

2. Федерацией являлся не только СССР, в этом качестве существует и Россия. Проблемы сепаратизма продолжают быть актуальными для нас, и поэтому любой опыт территориально-политических трансформаций должен быть тщательно изучен.

3. Современная внешняя политика Эстонской Республики не может быть правильно понята без анализа исторических предпосылок ее возникновения. Эта формула в той или иной степени справедлива для любого государства, однако для внешней политики Эстонии, и особенно для эстонско-российских отношений, это фактически универсальный исследовательский подход.

4. Политические системы государств Прибалтики носят лишь формально многопартийный характер. Да, «маловероятна победа и формирование правительства представителями одной партии. Поэтому, учитывая необходимость создания коалиции, большое значение для анализа возможности существования межпартийного консенсуса представляют программы конкретных политических партий»[150]. Впрочем, концепция «оккупации», обкатанная в 1987–1992 гг., надежно обеспечивает маргинализацию реальных оппонентов. Оппозиционное «Согласие» способно работать в национальном масштабе и возглавить правительство, но политическая система Латвии подобные возможности исключает де-факто, однако, конечно же, не де-юре. Эстонские центристы устойчиво контролируют Таллин, «Согласие» – Ригу. В «большую» национальную политику им никто не даст пропуск.

Хронология принятия деклараций о суверенитетах союзных республик

Глава 3. Экономическая «модель» государств Прибалтики

Рассматривая вопрос об экономических моделях с привязкой к конкретным странам или регионам, следует помнить о том, что любая экономическая модель – это упрощенное изображение ключевых экономических процессов. Попытка сравнения национальных экономических моделей, как правило, показывает то, что двух одинаковых подходов к макроэкономическому регулированию нет. Однако выявление экономических моделей позволяет определить ключевые особенности функционирования национального хозяйства, и на основе этого предсказывать будущее не только в экономике, но в конечном счете и в политике. Возможность предвидеть, смоделировать изменение цен на рынке недвижимости, динамику экспортных и импортных операций, благосостояние домохозяйств не может опираться лишь на интуицию. Выявление «модельных» признаков позволяет более точно определить динамику ключевых экономических показателей.

Основные критерии для определения специфики разных рыночных моделей, – как правило: формы собственности (доля государственной и частной собственности в объеме ВВП), социальная политика и формы вмешательства государства в экономику.

Вопрос о роли государства в современной экономике является одним из важнейших. Официальная позиция Организации экономического сотрудничества и развития такова: «Правительства отвечают за продвижение экономического роста и социальных преобразований, предоставление товаров и услуг, регулирование поведения предприятий и отдельных лиц и перераспределение дохода». Назвать ее либеральной или кейнсианской не представляется возможным, т. к. подобное определение не дает ответа на вопрос о том, как измеряется и как регулируется роль государства в экономике. Отметим и то, что после мирового экономического кризиса большое количество государств – от США до Эстонии и Латвии – увеличили государственное участие в экономике. По мере купирования кризиса этот сектор несколько уменьшился. Такую ситуацию можно проследить на примере Швеции, Германии, чьи экономические модели хорошо изучены и часто служат примерами для подражания, в т. ч. в Прибалтике.

Нам необходимо дать объективную оценку места экономических систем различного типа. Это связано с тем, что достаточно часто объективное исследование национальных экономических моделей заменяется на навешивание идеологических и политических ярлыков. К примеру, что означает термин «демократическая экономика»?[151] Неужели то, что ключевые экономические решения принимаются по результатам всенародного обсуждения? Ответ достаточно очевиден. Все три системы хозяйствования рациональны с той точки зрения, что они ориентированы на решение главной задачи экономики – максимизации удовлетворения потребностей имеющимися ограниченными ресурсами.

Отметим также то, что экономики государств Прибалтики не могут относиться к классической либеральной модели хозяйствования, т. к. она прекратила свое существование примерно тогда, когда начала формироваться государственная экономическая модель Эстонии, Латвии, Литвы – в конце 20-х гг. ХХ века. Равным образом классическая кейнсианская модель к современной экономике государств Прибалтики не имеет отношения[152]. Рассмотрим основные экономические модели, характерные для стран с развитой экономикой.

Современная американская неолиберальная модель характеризуется не только долей госбюджета в ВВП, более важен объем расходов государства на удовлетворение социальных потребностей граждан. Это связано с высокой долей частной собственности, высокой покупательной способностью и уровнем доходов граждан. Влияние государства на экономику осуществляется посредством косвенных мер государственной бюджетно-финансовой политики, налоговой системы, направленных на формирование рационального предложения при помощи регулирования цен и торможения инфляционных процессов. Подчеркнем, в отличие от государств Прибалтики такой подход имеет давние исторические традиции, ресурсные и географические предпосылки.

Немецкая версия неолиберальной модели гораздо менее критична к государственному участию. Хозяйственная практика направлена на воспроизводство условий ограниченно свободной конкуренции. Такая конкуренция предполагает то, что рост рынка происходит на основе следующих принципов: рынок для всех, благосостояние для всех, а общий рост экономики сопровождается ростом доходов большинства субъектов рынка и покупательной способности денежной единицы.

Важными формами влияния государства на развитие экономики в рамках немецкой модели являются кредитно-денежная и валютно-финансовая системы регулирования. Влияние на уровень цен, структуру спроса и предложения осуществляется посредством поддержки оптимального соотношения между величиной совокупного заемного капитала и величиной капитала, занятого в промышленности и торговле, через связанную с ним величину кредитного процента. Важно обратить внимание на то, что немецкая модель хозяйствования построена на согласовании интересов всех субъектов рыночной экономики, в т. ч. влиятельнейших профсоюзов. Именно этот принцип положен в основу системы государственного регулирования экономики. Мощные предпринимательские союзы, «сталкиваясь» с влиятельными профсоюзами, вынуждены привлекать государство даже там, где без этого можно было бы обойтись. Важнейшую роль в немецкой модели хозяйствования играет политика доходов и занятости трудового населения.

Немецкая модель близка шведской модели с ее социальной направленностью. Объектом государственного регулирования выступают трудовые отношения на общенациональном уровне. За счет государственного бюджета обеспечивается высокий уровень удовлетворения социальных потребностей населения посредством трансфертных платежей. Однако для этой модели характерны и определенные противоречия между политикой государства по поддержке высокого уровня занятости, реализации социальных программ и возможностями обеспечения высоких темпов роста экономики, повышения эффективности хозяйствования[153].

Швеция занимает третье место в мире по интегральному показателю государственной институциональной способности, рассчитанному по показателям Worldwide Governance Indicators, при этом доля совокупных расходов госсектора в ВВП – 50, 62 %, существенно больше, чем в любом прибалтийском государстве. Высокий уровень налогов в этой стране влечет за собой повышение цен на отечественные товары, что обусловливает некоторую замкнутость этой системы, необходимость защиты внутреннего рынка от экспансии более дешевых товаров из других стран и активную внешнеторговую политику. Кроме того, низкий уровень доходности капитала способствует его перетоку в другие страны. Именно это – одна из причин захвата шведским банковским сектором государств Прибалтики – здесь просто более благоприятная экономическая среда, практически лишенная ограничений, связанных с социальной политикой.

Либеральная и неолиберальные модели сами по себе не являются «плохими» или «хорошими». В рамках данного исследования мы исходим из того, что они могут быть весьма успешны, в том случае если они адекватны историческим, географическим, политическим предпосылкам и стартовому экономическому капиталу. Именно этот вопрос следует рассмотреть применительно к государствам Прибалтики.

* * *

Для Прибалтики, которая была, есть и будет частью Восточной Европы, вопросы модернизации следует рассматривать в соответствующем региональном контексте. Переход Восточной Европы и республик СССР к новому качеству экономического развития был обусловлен всей совокупностью внешних и внутренних факторов развития. Дискуссия могла возникнуть и возникла лишь по вопросу о темпах развития, приоритетах, стратегических целях. Основной экономической целью трансформации провозглашалось повышение уровня и качества жизни населения на основе устойчивого экономического роста. Реализация поставленной цели была связана со следующими задачами.

1. Преодоление кризисных явлений, углубившихся после вступления общества в переходную экономику.

2. Формирование рыночных отношений и рыночной инфраструктуры, включая фондовую, валютную, товарные биржи. Дерегулирование.

3. Финансово-экономическая стабилизация посредством проведения, как правило, жесткой денежно-кредитной политики с целью ограничения инфляции.

4. Использование государства как механизма защиты формирующейся рыночной экономики.

5. Реформирование отношений собственности как основы экономической системы. В том числе реституция собственности и земельная реформа.

Трансформационная, или переходная, экономика представляет собой особое состояние экономической системы, когда она функционирует в период перехода общества от одной сложившейся модели (системы) к другой. При этом главная характеристика системы – это устойчивые взаимосвязи между элементами и подсистемами, состав которых может меняться, не внося при этом дисбаланса в существование системы в целом. Трансформационный период – это временной отрезок, в течение которого общество осуществило радикальные экономические преобразования, а экономика страны перешла в новое, качественно иное состояние в связи с кардинальными реформами экономической системы. С нашей точки зрения, современное состояние экономики Прибалтийских стран позволяет говорить о завершении процессов радикальной трансформации экономики. (Трансформация политической системы, с нашей точки зрения завершилась существенно раньше, но это не является темой данной главы.)

Следующий принципиально важный вопрос – о соотношении трансформации и модернизации. С нашей точки зрения, любая модернизация это трансформация. Однако обратной связи нет. Трансформация может быть успешной, способствующей социальному и экономическому прогрессу, в этом случае перед нами модернизация. Возможен и иной вариант: трансформации, приведшие к деградации экономической системы. Такие примеры на постсоветском пространстве тоже есть.

Если говорить об экономических системах Прибалтики, то изначально они формировались не просто под лозунгом трансформации и модернизации. Именно здесь ключевым компонентом стала т. н. вестернизация. Отрицание собственного историко-экономического опыта в республиках (государствах) Прибалтики может быть объяснено пропагандистской победой тех ученых и политиков, которые заявляли, что без полноценной вестернизации процветания еще никто не достигал. При этом авторитаризм и тоталитаризм, идеологии и практики коммунизма, фашизма рассматривались как досадные отклонения на светлом пути к цивилизации через вестернизацию. Отрицание вестернизации, в том числе в форме евроскптицизма в государствах Прибалтики до недавнего времени было равносильно маргинализации. Лишь в 2015 году произошло знаковое событие. Распределение Брюсселем миграционных квот вызвало масштабную дискуссию на тему, в какой степени Европейский союз – это не только права, но и обязанности.

* * *

Версии модернизационных теорий, примененные в Прибалтике, предполагали быстрый и эффективный прорыв к евроатлантической экономической системе, основанной на концепции постмодерна и неолиберализма. Однако «ни постмодернистская, ни неомодернистская (включая неомодернизм на этнооснове) теории не объясняют сложностей и особенностей задач, стоящих перед этими странами, не характеризуют перспективу их развития с достаточным учетом их специфики и не позволяют управлять процессами изменений в этих странах»[154]. Единство политических элит государств Прибалтики базируется на тезисе о том, что «существует только один способ управления современной экономикой»[155], наиболее активно продвигался именно в Восточной Европе, а особенно в государствах Прибалтики. Так началась эпоха трансформации. При этом в государствах Прибалтики игнорировали в общем-то известное обстоятельство: модернизационные проекты могут быть связаны с деградацией традиционных институтов и игнорированием традиционных национальных ценностей. Ситуация начала меняться после 2009 года, а дискуссия о том, всегда ли евроинтеграция благо, возникла еще позже – в 2015 году[156].

В государствах Прибалтики идея прорыва в глобальную и европейскую экономику сформировалась в условиях, когда общество было расколото в этническом и политическом плане, а предельно замкнутые элиты ориентированы на удержание власти без какой-либо внятной программы действий в экономической сфере. С другой стороны, парадоксальным образом советский режим в Прибалтике способствовал не только формированию новой элиты, но и складыванию общегосударственных экономических интересов. М. Олсон, не касаясь специально прибалтийской проблематики, пишет: «…оккупационные власти[157] устраняют узкие спаянные интересы, носители которых в прошлом присосались было к государственной власти. И тем самым освобождается поле для реализации общих и всеохватывающих интересов». Т. е. «в обществе есть носители “сверхохватывающих интересов”, или “сверхинтересов”: группы, которые… при перераспределении дохода от меньшинства в пользу их самих потерпели бы убытки»[158]. Советская партийно-политическая элита в соответствии с декларируемой идеологией и являлась в Прибалтике таким носителем «сверхинтересов», регулируя производство и потребления, обеспечивая экономическую и социальную стабильность. Целесообразно выделить и аспект экономической психологии. «Демонстрационный эффект» западных стандартов качества жизни, превосходящих восточноевропейские, был очевиден. Также следует отметить то, что 25 лет назад значительная часть общества в Прибалтийских республиках СССР действительно была готова к экономическим издержкам обретения независимости. Это стало одним, но не единственным признаком трансформационной модели в этом регионе.

Рассматривая вопрос об оценке российских и европейских подходов к проблематике трансформационного развития, следует признать то, что большинство работ российских политологов, посвященных постсоветским политико-режимным трансформациям написано с четко видимых идеологических позиций. Политические приоритеты в дискуссиях о трансформационных процессах в Прибалтике также оказались очень существенны. Тем не менее, с нашей точки зрения, трансформационная экономика в государствах Прибалтики характеризовалась рядом ключевых характеристик. Рассмотрим их последовательно.

3.1. Эффект исторической базы как фактор формирования экономической модели

Отвечая на данный вопрос, следует выявить основные характеристики современной экономической модели в государствах Прибалтики. Следует уточнить, какие фундаментальные факторы определяли характер развития экономики Балтийских стран в прошлом. В настоящее время. экономика государств Прибалтики развивается под влиянием ряда исторических эпох. В экономике указанных стран еще прослеживается влияние модели сельского хозяйства имперской эпохи, последствия запуска крупных инфраструктурных проектов советской эпохи.

Социально-экономическое развитие в 20-е – 30-е годы и в последние двадцать пять лет протекало по несколько различным сценариям. При всех сложностях развитие в начале XX века было разновекторным, с ориентацией на западные и восточные рынки. Рассмотрим этот вопрос на примере Эстонии. В 1936 году на каждую тысячу жителей Эстонии приходилось по 136 судовых брутто-регистровых тонн. Это был седьмой показатель в мире после Норвегии, Англии, Голландии, Дании, Греции, Швеции. Построено 3 новых узкоколеки и 1 ширококолейная ж/д – Таллин – Петсери, электрофицирована ж/д – Таллин – Нымме – Раэскюла. Уровень жизни населения был выше, чем в государствах Южной и Восточной Европы, в том числе Латвии и Литве, но отставал от уровня развитых индустриальных стран. Росту экономики дала импульс земельная реформа, были конфискованы крупные землевладения остзейских немцев. В 1919 году был создан Эстонский банк. Важнейшие успехи были достигнуты в сланцевой промышленности. Доля промышленной продукции в эстонском экспорте выросла с 36 % в конце 1920-х до 44 % к концу 1930-х. После 1934 года расширены государственные функции по регулированию экономики. Особенностью экономики Эстонии 1930-х годов стало развитие кооперативного движения.

В 1939 году «Кооперативный союз Эстонии» объединял свыше 3 тыс. кооперативов, насчитывавших 284 тыс. членов. 200 кооперативных банков обслуживали 77 тыс. клиентов, располагали 52 % всех депозитов в стране и выдали 51 % всех ссуд. 314 молочных кооперативов с 32 тыс. членов произвели 98 % масла и 17 % сыра Эстонии[159]. Устойчивыми лидерами во внешней торговли Эстонии были Великобритания, Германия, СССР, эта многовекторность способствовала относительно стабильному экономическому развитию. Деиндустиализация имела место, но никогда не считалась экономической задачей. Впрочем, ситуация в межвоенные годы была не блестящей: «Нам казалось, что море по колено, и звучала ода солидности и предприимчивости эстонской экономики. Даже тогда, когда идущие впереди увидали разверзшуюся пропасть и стали отступать, в задних рядах возникло небольшое замешательство и зазвучали подбадривающие выкрики и прямые угрозы, чтобы заставить первых идти дальше»[160].

Однако в настоящее время, в последние 25 лет, реализуется модель одновекторной западной интеграции.

В начале 90-х годов ХХ века наши соседи разработали достаточно сходные модели экономического развития, примерно одинаковые в Вильнюсе, Риге и Таллине. В республиках советской еще Прибалтики осмысление предстоящих реформ началось с ностальгических, а потому и не всегда адекватных воспоминаний о «первых республиках» и создания концепций регионального хозрасчета.

Мифологическое восприятие своей экономической истории стало важнейшим компонентом отрицания настоящего.

Следует отметить, что в канун перестройки, в 1986 г. на одного жителя страны приходилось 5875 рублей стоимости основных фондов. Разброс по этому показателю, между республиками носил характер острейшей диспропорции: с одной стороны, в Эстонии – 8007 р., в Латвии – 6923, Литве – 6111, с другой стороны, и Белоруссии – 5500, Молдавии – 4500, Азербайджане – 3823, Таджикистане – 2291 р.

Еще более ощутимы были возраставшие различия между республиками по уровню заработной платы. В 1940 г. «расстояние» в заработной плате рабочих и служащих в межреспубликанском сопоставлении доставляло 10 рублей, в 1960 г. – 21 рубль, в 1970 – 33, а в 1988 г. уже 78 рублей. Если учитывать только сельское хозяйство, то в сельской местности контрасты были еще более резкими: в 1970 г. оплата труда колхозников в межреспубликанском сопоставлении различалась между верхними и нижними значениями на 74 рубля, а в 1989 г. уже на 159 рублей[161]. Не трудно догадаться, что все лидирующие позиции были заняты Литовской, Латвийской и Эстонской ССР. Интересно и то, что Советская Эстония по этому и другим показателям была впереди Советской Латвии и Литвы. В 2015 году ситуация осталась идентичной. «Реконструкция и расширение производства проводились в Прибалтийских республиках более высокими, чем в других регионах СССР, темпами, прежде всего потому, что Латвия и Эстония представляют собой резерв квалифицированной рабочей силы для всего Советского Союза. Да и инфраструктура в Прибалтике почти не пострадала во время войны»[162].

В Прибалтийских республиках к 1990 году доля населения, имеющая совокупный доход свыше 300 рублей, была наиболее значительной. Если в целом по СССР этот показатель был на уровне 8,8 %, то в Эстонии он равнялся 19,8 %, Латвии – 14,5 %, Литве – 13,8 %. В этих же республиках уровень бедности был самым минимальным. Доля населения с доходом до 75 рублей в Эстонии и Латвии не превышала 1 %, а в Литве была на уровне 1,2 %. Республики с наибольшей долей бедного населения показали и высший уровень автократии в период постсоветского развития[163].

Получая более высокую отдачу от капиталовложений, центр старался именно здесь размещать новые производственные мощности, которые осваивались быстрее, чем в других регионах. Доля новых основных фондов в республиках Прибалтики была выше, чем в целом по СССР, а материально-техническая база – более современной и менее изношенной. Аналогичная картина наблюдалась и в сельском хозяйстве. Колхозы и совхозы пользовались льготами при распределении фондов удобрений, сельхозтехники и кормов, элитных пород скота, закупленных за рубежом, и т. п. «Сельское хозяйство дотировалось на десятки миллиардов долларов в год за счет экспортировавшейся СССР нефти. Например, от колхозов и индивидуальных крестьян молоко закупалось по 55 копеек за литр, а в магазинах литр молока стоил 22 копейки. То же самое было с мясом и другой сельхозпродукцией. Представляете, какая огромная государственная дотация! Независимому латвийскому государству негде было взять такие деньги»[164]. Для нас очевидно то, что первоначальные экономические успехи государств Прибалтики были во многом, но, конечно же, не полностью обусловлены «советским наследством» в виде инфраструктурного и промышленного потенциала, качества человеческого капитала.

В 1987 году руководство КПСС и Правительство СССР приняли первые решения положившие начало радикальным изменениям системы управления советской экономикой. (Июньский пленум ЦК КПСС.) Трансформация экономики Балтийских стран – Эстонии, Латвии, Литвы – началась не с 1991 года, как ошибочно считает ряд исследователей, а с 1987 года.

Начало политических реформ в Латвии, Литве и Эстонии – 1990 год, однако уже в 1989 году понимание необходимости и неизбежности реформ стало фактором, консолидирующим общество. Общий характер реформ был очевиден – разгосударствление экономики, сочетающееся с обретением новой территориальной рамки масштаба экономики. С точки зрения экономического управления Прибалтика вышла из СССР еще в 1989 году. Закон СССР от 27.11.1989 «Об экономической самостоятельности Литовской ССР, Латвийской ССР и Эстонской ССР» содержал следующее положение: «Республика на взаимовыгодных и добровольных началах принимает участие в финансировании из своего бюджета общесоюзных (межреспубликанских) научно-технических программ, страховых фондов по охране окружающей среды, а также образовании резервных и других денежных фондов для нормального функционирования союзного рынка»[165]. Это на практике означало одноканальный бюджет, т. е. распад СССР.

Тезис о значимости советского наследства в экономическом развитии был поставлен нами еще в 1991 году[166]. В дальнейшем он неоднократно затрагивался и развивался в ряде работ. К сожалению, наряду с объективными оценками «до советского» развития встречаются и заведомо политизированные оценки. Прибалтика «по уровню экономического развития примерно соответствовала уровню некоторых стран Центральной Европы и Скандинавии»[167]. (?) Однако даже такие «эксперты», считающие, что в довоенном 1938 году уровень жизни в Польше был равен шведскому, признают, что в советской экономике республик Прибалтики «большинство предприятий выполняли функции социального и культурного обслуживания для занятых на них работников и их семей.

Сюда относились детские сады, магазины, спортивные центры и центры отдыха, летние лагеря, библиотеки, культурные центры и т. д.»[168].

По мнению коллектива авторов под руководством Григорьева Л.М., «в странах Балтии существовали наилучшие стартовые условия (среди республик бывшего СССР) для построения рыночной экономики. Здесь был накоплен обширный инновационный потенциал. В советские времена регион служил своеобразной лабораторией по совершенствованию хозяйственного механизма.

Международный фонд «Демократия» издал в 2015 году уникальный сборник документов: «Советская модель экономики: Союзный центр и республики Прибалтики. 1953 г. – март 1965 г.». В этой фундаментальной книге, не имеющей аналогов в советской и российской науке, содержится комплекс убедительных доказательств того, что в экономике Прибалтика превратилась в масштабный инвестиционный проект, обеспечивший опережающее повышение уровня жизни населения[169]. Иными словами, уровень жизни в Прибалтике рос быстрее производительности труда.

Прибалтийские республики всегда были на особом положении в СССР, что выражалось и в объеме средств, направляемых на развитие региона: в 1970–1980-е годы они лидировали по объему инвестиций в основной капитал на душу населения. По этому показателю Эстония фактически находилась на первом месте в СССР: он превышал общесоюзный на 6–8 %. (Формально первое место занимала РСФСР, но здесь концентрировались общесоюзные инвестиции в ВПК, за вычетом которых инвестиции в Эстонии превышали общесоюзные более чем на 15 %.)

Традиционно большими были инвестиции в Латвии, а во второй половине 1980-х годов заметно возросли вложения в экономику Литвы[170].

В республиках Прибалтики продвижение к рыночной экономике обусловлено рядом факторов: существованием основ рыночной экономики до поворота к административно-командной системе; экономическими и историческими связями с Западной Европой; относительной сбалансированностью структуры народного хозяйства; консенсусом среди всех слоев населения в отношении необходимости перехода к рыночной системе.

Оперативно проведен был и ряд ключевых реформ: денежная, ЖКХ, медицинская, местного самоуправления были проведены или начаты до 1993 года. Предпринимательские способности населения и помощь западных стран также способствовали относительно быстрому преодолению кризиса, связанного с распадом хозяйственных связей в рамках т. н. единого народнохозяйственного комплекса СССР. Закономерно и то, что был провозглашен лозунг о переориентации экономики на хозяйственные связи с Западом. Справедливости ради следует отметить, что первоначально руководители советских Прибалтийских республик, а затем и независимых Прибалтийских стран очень осторожно говорили о перспективах экономического развития и подчеркивали необходимость сохранения экономических отношений с Россией.

Понимание ограниченности возможностей в связи с ориентацией на Запад придет позже. В начале 90-х годов все самые ценные объекты государств Прибалтики были скуплены за бесценок западными партнерами. Фактически повторилась ситуация начала 20-х годов прошлого века, когда скандинавские, а затем и немецкие банкиры скупали активы. И в 20-е, и в 90-е годы у власти не было понимания реальной стоимости продаваемого и уничтожаемого имущества. Оно пришло значительно позже, когда перераспределять было нечего.

Первое десятилетие второй независимости потребовалось для осознания реальной стоимости национальных богатств. Матти Маасикас, замминистра иностранных дел Эстонии, так оценивал советское наследство: «Мы выбрали самый радикальный из всех возможных вариантов экономической реформы. Политические силы, пришедшие к власти в 1992 году, шли на выборы с лозунгом “Очистим площадку от старого!”. Они исходили из того, что советская экономика не оставила Эстонии ничего, чем можно воспользоваться. Все нужно было переделывать или создавать заново, причем быстро и решительно»[171]. Однако только транзит, транспорт и торговля с Россией давали чуть менее половины ВВП. В настоящее время оценки экономического потенциала советских республик несколько изменились, но эта дискуссия приобрела исключительно академический смысл.

Экономическая ситуация в государствах Прибалтики определяется тем, что произошло исчерпание экономического потенциала, полученного от СССР в сочетании с отсутствием внутренних ресурсов развития, за исключением внутреннего потребления, основанного на европейских трансфертах. Вторая важнейшая причина системного экономического кризиса – это отсутствие концепций и стратегий развития национальной экономики. Это закономерно, т. к. не существует национальной экономики, а есть часть экономики Европейского союза, находящаяся в границах Эстонии, Латвии, Литвы. Если это независимость, то только в том смысле, что от Таллина, Риги и Вильнюса уже ничего не зависит. Анализ советских практик экономического федерализма убедительно свидетельствует о том, что Государственные плановые комиссии и правительства ЭССР, ЛитССР, ЛатССР имели существенно больший объем полномочий.

Экономика советской Прибалтики, к примеру Латвии, действительно была уникальной в масштабе СССР. Для этого были исторические предпосылки. К 1914 году промышленность Риги не только была более развита, чем в Гельсинфорсе, Минске, Ревеле. Она не уступала Варшаве, Харькову, Киеву и обладала мощным инновационным потенциалом. В межвоенный период Рига также была промышленным лидером в регионе. Узнаваемость Латвии в мире базировалась не только на знаменитом бальзаме. Мы помним о том, что славный VEF разрабатывал и производил самолеты и мотоциклы, пылесосы и фотобумагу. Закономерно то, что и советский ВЭФ не был обижен зарплатами и орденами. Таких лидеров как минимум союзного значения в Латвии было не менее 9–10. Уцелели в глобализирующейся экономике немногие, связанные с легкой или пищевой промышленностью: «Дзинтарс», «Огрский Трикотаж», «Latvijas Balzams», или предприятия транспортно-транзитной инфраструктуры. Однако эти бренды в России теряют популярность. Поколение тех, для кого они были символом европейского качества, уходит. Новое поколение россиян предпочитает есть дораду в Испании, лосось в Норвегии, а не салаку в Риге.

3.2. Волатильность ключевых экономических процессов как региональная особенность экономик государств Прибалтики

Большинство экономистов, относящихся к разным экономическим школам, не без оснований отмечают, что быстрый рост не менее, чем быстрое падение, свидетельствует о серьезных структурных и финансовых диспропорциях в национальных экономиках. Этот тезис не относится к начальному периоду реформирования, трансформации национальных экономик. То, что в ходе трансформационного кризиса экономический спад в странах Балтии оказался очень глубоким: –35 % в Эстонии, – 49 % в Литве и –52 %, в Латвии, – закономерно. Эту картину мы наблюдали от Казахстана до Чехии. Столь же предсказуемо то, что первой последствия кризиса преодолела Эстония, которая в 2001 г. вышла на докризисный уровень 1989 г. В результате к началу 2008 г. ВВП страны составил 158 % от этой базы. Экономические успехи Латвии и Литвы существенно скромнее: соответственно 115 и 111 %[172]. Однако кризис 2008 привел к новой дестабилизации. К примеру, за три года (2007–2009 гг.) 10 % рост ВВП в Латвии сменился 19 %-ным падением. Вплоть до настоящего времени мы наблюдаем не только непредсказуемость экономики, но и непредсказуемую волатильность прогнозов[173]. Но и в этом контексте прогноз (2008 года) роста эстонской экономики на 5,6 % в 2009 году претендует на рекорд антинаучности и политизированности.

Рассмотрим душевой ВВП в странах Прибалтики в 2006 и 2007 году. В Латвии он вырос более чем на 33 %. Возникает вопрос, за счет чего? «После десяти лет расцвета, питавшегося бумом строительства, дешевым производством и российским транзитом, Латвии сегодня необходимы новые источники доходов»[174]. Об этом же думают и в Эстонии. Аналитик крупнейшей финансовой группы Скандинавии – Skandinaviska Enskilda Banken (SEB) Рута Арумяэ считает, что экономический спад носит широкий характер и его влияние на потребителей – вопрос времени. Ситуацию могло бы изменить ускорение внешнего спроса, однако признаков такого ускорения нет. Факторы, способствовавшие масштабному кризису, можно разделить на две группы.

Первая группа – внешние факторы. К ним относятся сформировавшийся дефицит платежного баланса, неконтролируемый приток капитала, игнорирование валютных рисков, раздувание «пузырей» на рынке недвижимости. При всей их значимости, по нашему мнению, список этим далеко не ограничивается, иначе глубина спада была бы на уровне большинства других стран (а мы наблюдали больший спад в рассматриваемом регионе).

Вторая группа – национальные практики. Пытаясь открыть дорогу частной инициативе, к примеру, эстонское прави тельство выбрало путь максимальной либерали зации: абсолютное дерегулирование, свертывание субсидирования любых предприятий, оказавшихся неэффективными в 1991 году, отказ от прогрес сивных налогов. В результате вновь возникший частный сек тор переживал настоящий бум. Каждый год регистрировалось около 15 тыс. новых фирм, правда, разорялось чуть меньшее количество юридических лиц.

Макроориентиром стала политика евроинтеграции любой ценой, с односторонней внешнеэкономической ориентацией стран Прибалтики на партнеров в Европейском союзе и игнорированием экономических возможностей, связанных с восточным вектором политики, с политической деиндустриализацией и деаграризацией экономики, передачей контроля над финансово-кредитной сферой скандинавским банкам.

В течение первых десяти лет такая политика давала хорошие результаты. Однако эксперты во всем мире. в т. ч. и в России, и в Прибалтике, отмечали нарастание кризисных явлений как минимум с середины 2007 года: во второй половине 2007 г. начала нарастать неустойчивость на мировых финансовых рынках, возникло напряжение в банковской сфере, специалисты все чаще стали говорить о возможности замедления темпов роста мировой экономики. Поскольку указанные процессы развиваются в условиях глобализации, когда события даже на периферийных рынках могут серьезно подорвать общую стабильность в мире, для нейтрализации последствий негативных тенденций в таких важнейших секторах экономики развитых стран, как фондовый рынок и банки, потребовались скоординированные действия их денежных властей. На постсоветское пространство проявления кризиса прежде всего пришли в Латвию, Эстонию, Литву (именно в этом порядке). Форсированная интеграция, не основанная на реальных экономических достижениях, не могла продолжаться бесконечно.

В чем же причины глубокого спада 2009 года? С нашей точки зрения, это следствие гипертрофированного развития нескольких секторов экономики: финансового, операций с недвижимостью и торговли. Экономистом давно известен феномен спекулятивного экономического роста, не обеспеченного развитием реального сектора. При этом в банковской сфере Латвии, Литвы и Эстонии сегодня безраздельно доминируют транснациональные финансовые корпорации Северной Европы. Такая структура банковского сектора – готовый механизм формирования тенденций в прибалтийских экономиках. Выбор направлений предпочтительного кредитования, например, позволяет стимулировать рост тех отраслей, которые не составляют конкуренции материнскому капиталу. Литва, Латвия и Эстония еще несколько лет назад позиционировались как «балтийские тигры»: их экономики, разогретые на доступе к дешевым кредитам, строительном буме, расширении сферы услуг, поддержке из структурных фондов ЕС, демонстрировали «завораживающие»[175] темпы роста. Их считали странами, продемонстрировавшими не просто наиболее успешные на всем постсоветском пространстве результаты европейской интеграции, но и наиболее убедительный пример для всех остальных, раздумывающих над тем, какой геополитический вектор избрать в дальнейшем. Неслучайно именно Прибалтика была «назначена» на роль популяризатора идей программы «Восточного партнерства».

Важно отметить, что даже полный провал указанной политики не привел к пониманию необходимости переосмысления итогов 1991–2009 гг. Вместо этого появилась еще одна книга, содержание которой полностью противоречит экономическим реалиям и частично названию[176]. Во время кризиса экономика Балтийского региона сократилась примерно на 20 %. В 2011 г. страны Балтии продемонстрировали самый высокий рост, составивший в среднем 6,3 %.

Провал по всем экономическим показателям привел к запуску механизма пересмотра прогноза ключевых экономических показателей государств Прибалтики в сторону уменьшения. Так, в 2014 году Danske Bank прогнозировал для Эстонии экономический рост – 1,5 %, а на 2015 – в 1,8 %. Аналогично для Латвии банк прогнозировал 3,7 % экономического роста на 2014 год и 2,6 % на 2015, для Литвы – соответственно 2,4 и 2,7 %[177].

Однако уже согласно утвержденной правительством Латвийской программе стабильности на 2015–2018 гг., в 2015 году рост латвийской экономики планируется в 2,1 %. По прогнозу Банка Латвии, сделанному в конце апреля 2015 года, ВВП в 2015 году может вырасти на 2 %[178]. Напомним, что и Европейская комиссия тоже понизила Латвии прогноз экономического развития. По мнению Брюсселя, ВВП Латвии в 2014 году вырастет только на 2,6 %. Весной в Брюсселе полагали, что этот рост составит 3,8 %. То есть экономические перспективы Латвии за полгода рухнули в полтора раза. По мнению Европейской комиссии, Латвия оказалась «слишком чувствительна к внешним рискам»[179]. Более того, экономический советник представительства Еврокомиссии в Латвии Мартиньш Земитис в мае 2015 года отметил, что в Латвии в 2016 году предстоит консолидация бюджета в размере 0,3 % от внутреннего валового продукта (ВВП). По его мнению, Еврокомиссия не возражает против планов Латвии увеличить расходы на оборону и провести реформы в здравоохранении, но Латвия не должна тратить больше, чем может себе позволить. «Еврокомиссия не уверена, что у Латвии есть столько денег, сколько она намерена выделить на эти отрасли»[180].