Помоги проекту - поделись книгой:
То есть пока сохраняются те обстоятельства, которые привели к заключению такого договора.
В решении Комиссии Президиума Верховного Совета Эстонской ССР по выработке историко-правовой оценки событий 1940 года в Эстонии отмечено: «Пакт о взаимопомощи, заключенный между Советским Союзом и Эстонской Республикой 28 сентября 1939 года, был, по существу, неравным договором, существенно ограничивавшим суверенитет Эстонской Республики и фактически ликвидировавшим ее политику нейтралитета. Это был договор, навязанный под угрозой применения силы оружия, несмотря на то, что пактом признавалась независимость Эстонии». В этом контексте следует отметить, что неравным бывает брак; термин «неравноправный договор» теоретически возможен, но на практике стороны практически всегда берут на себя различные обязательства. И наконец, любой договор означает ограничение суверенитета.
Концепция континуитета государства, принятая в Эстонии и Латвии (ситуация с Литвой несколько более сложная), основана на признании факта оккупации. Это обстоятельство является определяющим для деятельности государств Прибалтики в целом. К примеру, в Эстонской Республике была создана комиссия по политической и экономической оценке событий 1940–1941 и 1944–1991 гг. Постановка задачи достаточно очевидная, однако название комиссии свидетельствует о том, что, собственно говоря, оценивать нечего. В названии комиссии уже присутствует ответ на все основные вопросы: «Государственная комиссия по расследованию репрессивной политики оккупационных сил»[76]. Примером научного анализа членов комиссии является следующий тезис: «После прибытия частей Красной армии на военные базы и появления советских кораблей в портах Палдиски и Таллина, Эстония перестала быть независимым государством». Аргументация исторического, политологического или правового характера закономерно отсутствует. Следует отметить, что даже представители эстонской эмиграции в своих исторических работах не сделали таких правовых открытий.
Таким образом, постсоветская история Прибалтики началась до распада СССР именно с политической оценки так называемого «пакта Молотова – Риббентропа». Между современной политической элитой Эстонии и эстонской группой за обнародование пакта Молотова – Риббентропа (Molotov – Ribbentropi Pakti Avalikustamise Eesti Grupp, сокр. – MRP-AEG) образца августа 1987 г. прослеживается прямая связь, идеологическая и кадровая, а уже затем историческая и политическая. И в Эстонии, и в Латвии, и в Литве на рубеже 80-х и 90-х годов прошлого века возникли две конкурирующие политические силы: массовые движения «народных фронтов», объединяющие предельно широкие социальные и политические группы, и так называемые «партии национальной независимости». Эти политические силы отличались не оценкой событий 1939–1940 гг., а выводами, которые были сделаны из политической оценки исторических событий. Действующая в Эстонии и Латвии правовая концепция была внедрена партией национальной независимости Эстонии и Движением за национальную независимость Латвии, но не народными фронтами.
В 1988 г. в Прибалтике был легально, в прессе, поставлен вопрос о взаимосвязи договора и возможности изменения статуса Прибалтики в 1940 г. Таким образом, на этом этапе достаточно сложный вопрос о событиях 1939 г. осложнился «увязкой» с произошедшим в 1940 г. и, что особенно важно, правовыми последствиями последнего. Обоснование своей позиции позволило в Эстонии и Латвии внедрить в общественное сознание установку об автоматической связи между событиями 1939 и 1940 гг. и поставить вопрос о континуитете существования Эстонии и Латвии с 1920 г. Далее все просто: понятия «оккупация», «оккупанты», «агрессия» из области политического фольклора стали сугубо юридическими формулировками.
В 2005 г. вышла в свет официальная монография Президентской комиссии историков Латвии, в которой были даны указанные оценки событий 1939–1940 гг[77].
Теперь уже экс-госсекретарь МИД ЛР, а в прошлом, председатель Рижского горисполкома Андрис Тейкманис в опубликованном 11 января 2011 г. интервью газете «Latvijas Avīze» сказал: «Не может быть и речи о том, что наши историки придут к каким-то абсолютно новым выводам. Мы свою историю переписывать не будем и не собираемся этого делать. Ни на йоту»[78].
В 2012 г. Литва представила новую стратегию «исторической политики»[79]. Политическая направленность литовского документа такая же, как и в Латвии, но слог заставляет вспомнить знаменитый приказ народного комиссара обороны СССР от 28 июля 1942 г. № 227 «О мерах по укреплению дисциплины и порядка в Красной Армии и запрещении самовольного отхода с боевых позиций».
Возникает вопрос, почему историческому обоснованию признания оккупации уделяется в Прибалтике столько внимания? Признание Россией оккупации будет означать юридическую преемственность Эстонской (Латвийской) Республик 1991 г. республикам 1920 г. Соответственно:
1. Россия в качестве правопреемника СССР должна была принять на себя правовую и историческую ответственность за политику этого государства.
2. Вопрос гражданства для «некоренного населения» снимается.
3. Вопрос компенсации ущерба за «оккупацию» переходит в плоскость финансового, а не международного права.
Трактовка подхода прибалтийских историков в категориях исторической памяти возможна: «Конечно, можно понять исторические обиды, понять разное отношение к различным драматическим событиям. Но нельзя в наше время оправдать репродуцирование искаженного, негативного образа соседней страны и народа, формирование у молодежи чувства неприязни и нелюбви к ним, равно как и сознательное отступление от истины в преподнесении и оценке исторических событий и процессов»[80]. Однако, с нашей точки зрения, правильнее видеть реальные экономические и политические цели подобной политики: «Лишение русских гражданских прав в международном понимании было таким жестоким делом, что для его “заглушки” потребовалось столь же сильное пропагандистское оружие. Этим оружием эстонцы провозгласили миф об оккупации», – пишет финская журналистка Леэна Хиетанен[81]. Отметим то, что это только часть проблемы. «В значительной степени в странах Балтии ситуация с дискриминационным подходом (включая суды над военными пенсионерами – участниками Второй мировой войны) может быть объяснена нежеланием взять на себя ответственность за коллаборационизм с нацистским режимом в ходе Второй мировой войны»[82].
В самих странах Прибалтики есть определенное количество серьезных историков и юристов, которые имеют свой собственный взгляд на события 1939–1940 гг. Еще в конце 1991 г. возник конфликт между будущим первым президентом Эстонии, а тогда министром иностранных дел Леннартом Мери, получившим пост министра еще в апреле 1991 г., то есть при советской власти, и его заместителем – известным правоведом-международником, доктором юридических наук профессором Рейном Мюллерсоном. Причина конфликта заключалась в том, что министр иностранных дел Эстонии и будущий президент Эстонии предлагал фальсифицировать важнейший документ, устанавливающий дипломатические отношения и признание Эстонии[83]. Был ли это единственный пример дипломатии наперстков в эстонской истории? Нет, не единственный, не первый и не последний.
В классической работе политиков балтийской послевоенной эмиграции содержится иная версия указанных событий. Как отмечают авторы, судьба трех Прибалтийских государств зависела не столько от политики их собственных правительств, сколько от взаимоотношений между великими державами[84]. С этим не только трудно, но даже невозможно спорить, однако никакой оккупационной концепции из этого не следует. Об этом же пишет Ю. Кантор: «Запад признал за Советским Союзом право на Прибалтику де-факто, по умолчанию»[85]. Да, с этим можно согласиться, но вслед за профессором К.К. Худолеем отметим, что советизация, объективно имевшая место, никак не корреспондируется с «оккупацией»[86].
Особо следует отметить позицию Магнуса Ильмярва, который отмечает, что потеря государствами Прибалтики независимости была следствием общеевропейского международного политического кризиса, порожденного Мюнхенским пактом, договорами между Советским Союзом и Германией, германским вероломством, искусной пропагандой и ожиданиями ниспровержения Советского Союза и Германии и, с другой стороны, отсутствием реалистичной и независимой внешней политики на Балтике в 1939–1940 гг., а также той внутренней политикой, которая была распространена в этих странах, тогда как кардинальные сдвиги в большой европейской политике подготовили поле для потери суверенитета балтийскими государствами. Таким образом, тихая потеря независимости балтийских государств и их полное исчезновение с европейской политической арены были результатом долгого процесса, хотя не единственно по причине совершенно безысходной ситуации и не только из-за вынужденных действий, вызванных подписанием пакта Молотова – Риббентропа[87].
Таким образом, это особый случай, причем в монографии Магнуса Ильмярва события 1940 г. названы аннексией, но не оккупацией. Подход редкий, если не сказать уникальный. С одной стороны, историческая и правовая оценка дана, однако она базируется на комплексном и в целом объективном анализе исторических и правовых реальностей[88].
Источники и литература второго типа встречаются крайне редко. Речь идет о полноценных научных трудах, основанных на мощном корпусе источников и литературы. Авторское мнение базируется в этих работах на эффективной доказательной базе. При этом, как правило, итоговые оценки, принципиальные выводы в большей или меньшей степени совпадают со стандартом государственной идеологии[89]. Работы этого типа характеризуются компромиссным подходом к оценке событий 1939–1940 гг., опорой на многочисленные документы, работы различных научных направлений, приводятся мнения и позиции, полярные по содержанию и оценкам.
Классифицируя литературу, мы не выделяем учебники и учебные пособия для школ и вузов в отдельную группу. С точки зрения авторов, главным критерием классификации является не адресность, а характер изложения материала, степень политизации исторической науки. Естественно, что при рассмотрении учебников, учебных пособий и сборников документов учитываются специфические характеристики, применимые к материалам этого типа. Именно поэтому анализ сборника исторических источников для учащихся, как и дополнительных материалов для учителя, изданных по заказу Целевого фонда интеграции на основе проекта № 1.0101.06–0447 «Поддержка иноязычных общеобразовательных школ при переходе на двуязычное обучение», позволяет сделать вывод о том, что возможно и относительно объективное рассмотрение совместной истории[90].
Труды, относящиеся к третьей группе, весьма немногочисленны. Речь идет о совместных работах историков России и стран Балтии. Эти работы характеризуются качественным научным аппаратом, поиском компромиссов по ключевым спорным вопросам нашей совместной истории. Именно так можно охарактеризовать вышедший в свет в 2006 г. первый том двухтомного собрания документов, посвященный двусторонним отношениям СССР и Литвы в период от захвата Клайпедской области Германией до аннексии государств Балтии Советским Союзом (март 1939 г. – август 1940 г.). Издание было подготовлено совместными усилиями сотрудников Института истории Литвы и Института всеобщей истории РАН под руководством директоров двух научных учреждений А. Никжентайтиса и А.О. Чубарьяна. Перед нами пример адекватной научной дискуссии и относительно успешного поиска компромисса. События 1939 г. в работе рассматриваются в широком историческом контексте: «Сталин, не получив от западных держав согласия на усиление влияния СССР в Балтийском регионе и Восточной Европе в целом, предпочел договориться с Гитлером… Англия и Франция своей неуступчивостью подтолкнули СССР к заключению договора с Германией в 1939 г.»[91].
Вероятно, совместная российско-литовская комиссия историков, созданная в 2006 г. и работавшая последний раз осенью 2009 г. в Вильнюсе, в ближайшей, среднесрочной и долгосрочной перспективе уже не сможет продолжить свою работу по политическим причинам.
Аналогичная комиссия была создана и с историками Латвийской Республики. Изначально существовали определенные сомнения, связанные, к примеру, с тем, кто будет работать в латвийской части комиссии. В частности, в ней будет работать профессор Стродс, хорошо известный историкам России, занимающимся странами Прибалтики. Он известен тем, что любое серьезное историческое исследование, дающее четкую картину реальных событий и основанное на объективных материалах, превращает в политизированный и необъективный материал. Конечно же, и то, что руководителем латвийской части комиссии является заведующий кафедрой новой и новейшей истории Латвийского университета профессор И. Фелдманис, оставляет мало возможностей для компромисса. Позиция профессора хорошо представлена в литературе, изданной на многих европейских языках и отличающейся крайней тенденциозностью в изложении событий 1939–1940 гг.[92]
Что же касается сотрудничества историков Эстонии и России на правительственном уровне, то маловероятным является создание совместной комиссии. Говорить же о единых подходах – значит выходить за пределы реального и обращаться к жанру ненаучной фантастики.
Подведем промежуточные итоги. Дефекты историко-правовых конструкций государств Прибалтики настолько масштабны, что их трудно объяснить только политическим заказом. Что же еще становится определяющим фактором? В этом контексте показательна статья Карстена Брюггеманна, профессора Института истории Таллинского университета. Основная идея автора проста: если прошлого нет, его следует сконструировать[93]. Действительно, как отметил другой немецкий историк: «Общества мобилизуют свою память и реконструируют собственное прошлое, чтобы обеспечить свое функционирование в настоящем и разрешить актуальные конфликты»[94]. И такая формулировка в принципе корректна. Однако как оценить «реконструированную историю», которая мешает «функционированию в настоящем» и провоцирует конфликты?
Академик, директор Института всеобщей истории РАН А.О. Чубарьян указывает на то, что основная проблема исторической науки в случаях ее пересечения с текущей политикой заключается в том, что непонятно, «…как отделить фальсификацию истории и просто другое мнение»[95]. Вопрос действительно очень сложный, однако никто не отменял основные принципы исторической методологии: истины, конкретности, историзма, объективности, системности, опоры на источники и соблюдения историографической традиции[96]. Не вступая в масштабный спор с авторитетнейшим историком, отметим лишь то, что в случае политической оценки исторической концепции государств Прибалтики отделить фальсификацию от истории достаточно просто. В тех случаях, когда историческая концепция используется для экономического и политического преследования сотен тысяч человек – это фальсификация. Именно это и сделано политическими элитами Прибалтики.
Предложим осторожный прогноз. Говоря о временах Прибалтики 1.0.профессор Карстен Брюггеманн указывает на то, что «патриотический настрой эстонской прессы предвосхищал политическую риторику грядущего авторитаризма»[97]. Складывается ощущение того, что это еще один пример воспоминания о будущем.
Последний вопрос, который нам необходимо рассмотреть: какие последствия для России вызовет признание факта оккупации и континуитета Эстонской (Латвийской) республики?
Задача, которая ставилась и ставится перед министерствами иностранных дел Эстонии и Латвии, заключается в том, чтобы убедить себя (сделано), международное сообщество (частичный результат) и Россию (отсутствие результата) в том, что сегодня существуют именно те государства, которые возникли в 1920 г. Рассмотрим эстонский подход, совпадающий с латвийским: «Вопрос содержит в себе как минимум следующие важные моменты:
1) принцип юридической преемственности Эстонской Республики, на который опирается все восстановление независимости нашего государства и его возвращение в будничное международное общение де-факто;
2) роль России в качестве правопреемника СССР, связь этой роли с ответственностью за былую политику этого государства;
3) вопрос гражданства Эстонской Республики;
4) вопрос Государственной границы Эстонской Республики;
5) вопрос компенсации ущерба, нанесенного Эстонской Республике в ходе ее оккупации;
6) вопрос собственности;
7) отсутствие юридического основания для пребывания российских войск в Эстонии»[98].
Эстонии, Латвии, Литве оказалось мало получить независимость. Была поставлена амбициозная цель – поставить в зависимость Россию, пользуясь деструкцией органов власти и управления и общей дезориентацией общества. «Поспешность и непрофессионализм, с которым МИД России в пику ослабленному руководству СССР оформил “развод” с государствами Балтии, привел к тому, что после декабря 1991 года возникли острейшие проблемы форсированного вывода войск из Прибалтики, статуса русского населения, демаркации границ»[99].
Указание на статус оккупируемого государства может служить различным целям. Мы исходим из того, что армия СССР ликвидировала оккупационный режим как в части своей страны, так и в Европе, что и было подтверждено в Нюрнберге. Являясь пострадавшей от оккупации страной, СССР с согласия остальных великих держав компенсировал часть своих потерь за счет репараций, полученных как с Германии, так и с ее союзников. Попытка поставить Россию в один ряд с побежденной Германией не является только проблемой моральной ответственности. В большей степени это попытка создания правового предлога и формирования прецедента к требованию материальных компенсаций. Укажем и на то, что «оккупация является формой иностранного господства над территорией суверенного государства, и этот факт предопределяет неизбежность достаточно суровых условий для проживающего на оккупированных территориях гражданского населения»[100]. В этом контексте перед нами уникальная «оккупация», при которой «оккупируемый» жил за счет «оккупанта».
В связи с вышеизложенным тезис о советской оккупации выдвигается как ключевой, обеспечивающий целый комплекс внешнеполитических и внутриполитических задач эстонского государства. В противном случае к этой историко-правовой конструкции не было бы столько внимания со стороны высших руководителей балтийских государств.
В официальном издании МИД ЭР отмечено: «Эстонская Республика была создана в 1918 году. В результате оккупации Советским Союзом,
В ключевой работе эстонских политиков и историков, выпущенной непосредственно перед провозглашением независимости, отмечено, что действия СССР квалифицируются как агрессия, военная оккупация и аннексия[102].
Таким образом, делается попытка доказать, что, поскольку ультиматумы и последовавший затем ввод войск противоречили международному праву, то такой ввод все же можно считать оккупацией.
Ряд историков и юристов прямо предупреждает российские власти о том, зачем выдвигается тезис об оккупации. Доктор права Дитрих А. Лебер указывает на то, что «пакт Молотова – Риббентропа» от 1939 г. имел роковое воздействие на Балтийские государства. Его последствия не преодолены и сегодня. Это очевидно в двух проблемных областях: с одной стороны, в вопросе о государственном континуитете и, с другой стороны, в вопросе о реституции и компенсации[103]. «Большое русскоязычное меньшинство в Латвии – это демографический побочный продукт долгосрочной незаконной советской оккупации. Можно ли сделать вывод, что проживание русскоязычного населения в Латвии незаконно, из того исторического факта, что оккупация была незаконной?»[104]
Если мы признаем непрерывность – континуитет Эстонии, то период 1944–1991 гг. автоматически оценивается как оккупация, а лица, переселившиеся в эту страну, – как оккупанты. Можно в целом согласиться с публицистическим сравнением Л. Степанова: «Если представить себе мир, в котором фашистская Германия победила во Второй мировой, но по каким-то причинам развалилась через 50 лет, то сразу бы возник вопрос о немцах, которыми были бы заселены оккупированные ею территории. Именно аналогию между русскоязычным населением и гипотетически победившими СССР немцами пытаются провести страны Прибалтики»[105]. Следует лишь отметить, что к Литве данное положение не относится – там нет безгражданства. Отметим и то, что для оккупации характерно продолжение сопротивления и военных действий против государства-оккупанта. Вступая в комсомол и коммунистическую партию, работая в органах власти и управления, в том числе в МВД, КГБ, избираясь в Верховные Советы своих республик, эстонцы, латыши и, конечно же, литовцы несколько необычно доказывали оккупационную природу советского государства. «Прибалтийские депутаты Верховного Совета СССР (видимо, “оккупанты” или их пособники?) вместе с российскими демократами (очевидные “оккупанты”) сумели провести резолюцию, в которой предавался огласке тайный протокол Молотова – Риббентропа. Это событие имело большое значение для эстонцев, позволяя документально утверждать, что республика была оккупирована СССР»[106].
Сегодня трудно согласиться с эстонской позицией по поводу того, что нет никакого правопреемства между Советским Союзом и Прибалтийскими государствами. Как справедливо пишет Р. Мюллерсон, нельзя игнорировать юридические нормы, установленные Союзом ССР, и договоры, заключенные им[107]. Поэтому Эстония и Финляндия признали временно действующими некоторые договоры, заключенные между Финляндией и Советским Союзом. Академик Академии наук Эстонской Республики М. Бронштейн, безусловный сторонник независимости Эстонии, бывший народный депутат СССР, отмечает: «Кого же поддерживал народ Эстонии в этот крайне трудный период? Вопреки призывам Комитета Эстонии в 1990 году к бойкоту выборов в Верховный Совет и референдума по независимости, в них участвовали около миллиона жителей Эстонии, а в февральских выборах 1990 г. в альтернативный Конгресс Эстонии приняли участие только 52 тысячи правопреемных граждан и 34 тысячи соискателей гражданства. Но парадокс истории состоит в том, что после 20 августа 1991 года между Верховным Советом и Комитетом Эстонии было заключено соглашение о формировании Конституционной ассамблеи на паритетных началах. Компромисс? Да, но за счет прав почти трети населения республики»[108].
Особенность эстонской дипломатии заключалась в том, что именно законно избранные органы «прежней» власти начинали движение к независимости. Именно так действовали Уполномоченный Временного правительства в Эстляндской губернии Я. Поска в 1918 году и первый секретарь ЦК КПЭ В. Вяляс. Верховный Совет Эстонии, провозгласивший ее суверенитет и независимость, был избран в соответствии с советским законодательством, прежде всего Конституцией СССР 1977 г. и Конституцией ЭССР 1978 г. Если отрицать действительность советского законодательства на их территории в принципе, тогда неизбежно придется отрицать как действительность самого избрания Верховного Совета Эстонии, так и действительность его актов. Члены Верховного Совета ЭССР – ЭР признали юридически недействительной декларацию Государственной думы ЭР от 22 июля 1940 года о вступлении в СССР. Верховный Совет, фактически избранный в «юридически недействительном государстве» (30 марта 1990 года под руководством Арнольда Рюйтеля объявил собственное restitutio ad integrum (восстановление к прежнему состоянию), признав государственную власть СССР незаконной, а территорию Эстонии оккупированной. Верховный Совет ЭССР – ЭР, избранный в соответствии с «оккупационным» законодательством и по сути своей являвшийся «оккупационным» органом власти, пытался вступить в переговоры с «оккупировавшим» его государством![109]
Компонентом данной проблемы является вопрос о границах. «Считая Эстонию преемницей союзной республики с таким же названием, Россия уже не признает установленную Тартуским мирным договором границу»[110]. Это положение справедливо и является неполным, но в общем правильным изложением позиции МИД РФ. В соответствии с международным правом, общепринятым правилом является то, что правопреемство не затрагивает границ, установленных договором о границах. Положение зафиксировано в ст. 11 Венской конвенции 1978 г. «О правопреемстве государств в отношении договоров»[111]. Это означает, что «если в силу самого факта правопреемства и возникают какие-либо основания для прекращения или изменения договорных прав и обязательств, то эти основания не могут быть использованы для изменения границ, установленных договором и относящихся к режиму границы. Это положение поддерживалось подавляющим большинством государств на Венской конференции по правопреемству государств в отношении договоров. Эта позиция отражает господствующую международную практику»[112]. В связи с упомянутым вопросом комиссия отметила, что «…действующее международное право не раскрывает всех значений права на самоопределение. Однако установлено, что при любых обстоятельствах право на самоопределение не должно включать изменение существующих границ
Подобная аргументация уже использовалась на постсоветском пространстве. Как отмечает магистр права Эссекского университета Т. Мусаев: «Что касается выдвигаемого армянской стороной тезиса о том, что, провозгласив восстановление государственной независимости 1918–1920 годов и тем самым став правопреемником существовавшей в те годы Азербайджанской Демократической Республики, Азербайджан якобы лишился оснований претендовать на границы советского периода, то внимание должно быть привлечено к статье 11 Венской Конвенции о правопреемстве государств в отношении договоров, согласно которой правопреемство государств как таковое не затрагивает… границ, установленных договором». Другими словами, хотя данное положение касается непосредственно внешних границ бывшего СССР, установленных заключенными им международными договорами, оно фактически представляет собой концептуальный международно-правовой подход в отношении продолжения существования границ, несмотря на правопреемство, а именно то, что изменение суверенитета не в силах поколебать эти границы, имеющие постоянный характер[114].
В международной судебной практике широко используется принцип uti possidetis, впервые сформулированный в ходе деколонизации Латинской Америки в начале XIX века. При достижении независимости бывшими испанскими колониями границами вновь образовавшихся республик становились границы бывших испанских провинций, на месте которых они возникали. Естественно, не исключалась возможность дальнейшего пересмотра границ в рамках норм международного права и переговорной практики. Важно отметить, что, рассматривая пограничные споры между Буркина-Фасо и Мали, Международный Суд ООН квалифицировал указанный принцип как «общий, логически проистекающий из факта получения независимости, где бы это ни происходило». Есть ли в Эстонии в 2016 году, через 25 лет после начала переговоров о границе, понимание этих обстоятельств? Да, частично есть, но завершение международно-правого договора о границе с Россией от этого не приближается.
Подведем итоги. Даже если признать правопреемство и континуитет Эстонии или Латвии, это не означает подтверждение факта «оккупации». Однако никакого правопреемства и континуитета у Эстонии и Латвии нет. Есть «первые» республики и государства-продолжатели. Есть сознательная дискриминация нетитульного населения, основанная на трактовке событий 1939-1940 гг. Есть деформированная правовая и историческая концепция, основанная на сочетании мифологии, идеологии и глубокого социокультурного провинционализма.
Глава 2. Политическая история государств Прибалтики в 1987–1992 гг. как предпосылка формирования современной внешней и внутренней политики (на примере Эстонской Республики)
Двадцать пять лет назад прекратило свое существование мощное государство, обладающее значительным экономическим и демографическим потенциалом, всеми современными системами вооружения, авторитетом на международной арене, членством в Совете Безопасности ООН. За прошедшее время стали доступны многие документы прошедшей эпохи, вышли десятки монографий и сотни статей, в которых так или иначе делается попытка выявления причин распада СССР. Объяснять это постимперской ностальгией некорректно. Не получив четкого ответа на вопрос о причинах распада СССР, мы рискуем допустить повторение деструктивных процессов прошлого. Следует учитывать и то, что Россия – тоже федеративное государство, потенциально подверженное сепаратистским тенденциям. В силу этого исчерпывающий анализ всех факторов распада СССР имеет ключевое значение для национальной безопасности России. Однако для нас принципиально важны два вопроса:
1. «Балтийский фактор» в распаде СССР.
2. «Советский след» в постсоветской истории Прибалтики.
С нашей точки зрения, ключевые события, связанные с распадом СССР, связаны именно с ситуацией в Литве, Латвии и, конечно же, Эстонии. Именно здесь окончательно показала себя неспособность союзного центра решить проблему реформы государственного устройства. Вместе с тем следует отметить, что распад СССР нельзя полностью объяснять эффективностью или неэффективностью политики Москвы. Роль Эстонии, Латвии и Литвы в распаде СССР значима, но не исследована в должной степени.
В национальном вопросе СССР горбачевской эпохи постоянно колебался между неумелыми проявлениями «великодержавной» силы и либеральной слабости. Но и «великодержавная» сила, и «либеральная» слабость возможны лишь в рамках одной четкой программы действий. В 1985–1991 гг. ее не было.
Эксперты часто говорят о том, что распад СССР начался с событий в Казахстане, Фергане, с Закавказья. Это справедливо лишь отчасти. В указанных регионах, как правило, происходили межнациональные конфликты, сопровождаемые насилием титульной национальности в отношении мигрантов, как правило, не связанные с попыткой выхода из состава СССР. Лишь очередная неспособность Москвы решить большинство проблем в сфере межнациональных отношений действительно способствовала развитию сепаратизма на юге.
Существует еще одна причина, актуализирующая обращение к данной проблематике. Речь идет о специфике российско-прибалтийских межгосударственных отношений. С нашей точки зрения, трактовка эстонской, латвийской, литовской политики по отношению к России как иррациональной ошибочна и основывается лишь на поверхностном знакомстве с проблемой. На самом деле все основные предпосылки современной внешней политики государств Прибалтики заложены именно в период борьбы за независимость и базируются на четком целеполагании и тщательном анализе баланса политических и экономических дивидендов, анализе политической истории ХХ века и долгосрочных тенденций мирового политического и экономического развития.
Движение республик Прибалтики к независимости проходило в соответствии с классическими правилами политического торга. Нельзя не отметить высокий профессионализм политиков и общественных деятелей Прибалтики, умело использовавших все внутренние и международные возможности для обретения полной государственной независимости.
Важно отметить и то, что основной движущей силой в борьбе за независимость в Средней Азии и Закавказье стала оппозиция, не интегрированная во властные структуры. В Прибалтике, и особенно в Эстонии, ситуация развивалась по иному сценарию. Центр не заметил того, что именно законно избранные органы власти еще советской Эстонии, как, впрочем, и Латвии, Литвы, прежде всего Верховный Совет, правительство республики, Коммунистическая партия Эстонии, а затем одна из двух КПЭ, сами начали движение к политико-правовому и экономическому оформлению независимости. При этом максимально использовались законодательство СССР и просчеты центральной власти, а затем и двух «центральных» властей. Причем это движение было медленным, постепенным, но сугубо последовательным.
Закономерен вопрос о том, почему именно эстонский пример взят в качестве модельного. Литовский путь к независимости, его политическое оформление, политика гражданства и практика взаимного международного признания России и Литвы отличаются достаточно существенно от эстонского и латвийского (см. таблицу в конце главы). Выбор Эстонии связан с тем, что в указанный период автор как на государственной службе, так и вне ее изучал политические и экономические процессы, идущие именно здесь. Отметим также и то, что политические процессы и их результаты в 1987–1992 гг. в Эстонии и Латвии проходили практически синхронно.
Рассматривая эстонский путь к независимости, мы прежде всего сталкиваемся с проблемой источников и проблемой периодизации.
Как справедливо отметил Т. Вахтер, в Эстонии многие документы оказались утрачены. К примеру, документы народного фронта Эстонии, безусловно имеющие историческую ценность, были найдены спустя много лет, и то частично[115]. Отметим, что в научной литературе до настоящего времени вопрос о периодизации не ставился. Есть лишь одна работа, написанная А. Парком, который проанализировал переломные моменты краха советской системы в Эстонии. Парк различает следующие стадии распада системы: «революция сверху» в 1985 г. (первые «вспышки» которой, по мнению Парка, были инициированы Москвой); восстание интеллигенции в 1986 г. (через которое он определяет социальный контекст первых инициатив); воссоздание национальных символов в 1987 г. (демонстрация в День Памяти, маркирующая начало народной мобилизации); и, наконец, массовое оппозиционное движение и переориентация правящей элиты между 1988 и 1990 г.[116] Такой подход возможен, но в 1985 и 1986 годах в Эстонии, как, впрочем, и в СССР, никаких восстаний не было. С оценкой событий 1987 года следует полностью согласиться, однако крах системы завершился не в 1990-м, и даже не в 1991-м, а в 1992 году, о чем будет написано далее.
В связи с вышеизложенным предлагается следующий подход:
1-й период. 23 августа 1987 года – 17 июня 1989 года.
2-й период. Июнь 1989 – март 1990 года.
3-й период. Март 1990 – октябрь 1992 года.
Начало первого периода можно диагностировать достаточно четко. 23 августа 1987 года в центре Таллина прошел митинг, связанный с очередной годовщиной советско-германских договоренностей 1939 года. Это событие отмечено как ключевое в процессе борьбы за независимость во многих работах[117]. В отличие от предшествующих годовщин, противодействия организаторам митинга оказано не было. Предполагать, что КГБ ЭССР был не в курсе указанных событий, организованных диссидентами, вышедшими на свободу при М.С. Горбачеве, и некоторыми представителями творческой интеллигенции, нет оснований. Равным образом было бы ошибкой предполагать самостоятельность республиканского руководства при выборе формы реакции на готовящееся мероприятие. С этого мероприятия началась консолидация наиболее радикальных элементов в формирующейся политической элите Эстонии. Пройдя многочисленные трансформации, о которых будет написано далее, организаторы митинга, их последователи и идеологические соратники прочно и надолго захватят эстонский политический олимп.
Еще одно важное событие связано с возникновением в 1986–1987 гг. Общества охраны памятников старины (Eesti Muinsuskaitseselts, сокр. – EMS), первой массовой общественной организации. Идея создания бщества зародилась на встречах краеведческих клубов Эстонии в конце 1986 – начале 1987 г. Однако съезд организации состоялся только 12 декабря 1987 г. Был утвержден устав и избраны председатель – Тривими Веллисте и ответственный секретарь – Кюлло Арьякас. Возникновение данной организации укладывается в общий тренд общественного развития в СССР. В это же время в Ленинграде возникает общественное движение аналогичного характера. Однако если в Ленинграде активисты действительно займутся охраной городской среды, то в Эстонии это общество сформировалось с изначально политическими задачами.
11 сентября 1988 года на Певческом поле Председатель общества охраны памятников Т. Веллисте озвучил идею полной независимости Эстонии. В дальнейшем на базе этой организации возникнут наиболее радикальные политические структуры, выступающие за немедленную реализацию идеи полного суверенитета и наиболее жесткие версии законов о гражданстве и языке[118]. Так, при широком участии активистов Общества охраны памятников старины, в 1988 г. создана первая политическая партия – Партия национальной независимости Эстонии.
Предшественницей ПННЭ также можно считать Эстонскую группу за обнародование пакта Молотова – Риббентропа (Molotov – Ribbentropi Pakti Avalikustamise Eesti Grupp, сокр. – MRP-AEG), которая 23 августа 1987 г. организовала в таллинском парке Хирве акцию протеста с требованиями обнародовать пакт Молотова – Риббентропа и секретный дополнительный протокол к нему, а также ликвидировать последствия указанной договоренности. Под ликвидацией последствий понималось обретение полной государственной независимости.
Цели и задачи партии полностью характеризовались ее названием. Актив партии в значительной степени сформировался из людей, чей социальный и экономический статус в условиях советской Эстонии был достаточно низким, в том числе и потому, что они не шли на компромисс с властью, не скрывали своих взглядов и подвергались репрессиям. Первоначально партия была достаточно небольшой, но следует признать, что бескомпромиссность лидеров и четкость, ясность программы постоянно привлекали в партию новых сторонников. Интересно также то, что партия просуществовала до 1995 года.
Движение к независимости связано и с событиями, формально относящимися к экономической сфере. Речь идет о концепции «Самохозяйствующей Эстонии» – IME (Isemajandav Eesti). Документ был впервые опубликован в сентябре 1987 года в газете «Edasi». Ничего необычного с теоретической и практической точек зрения в ней не было. В 1987 году руководство КПСС и Правительство СССР приняли первые решения, положившие начало радикальным изменениям системы управления советской экономикой (июньский пленум ЦК КПСС). Реальная трансформация экономики Эстонии началась с 1991 года, но подготовка, осмысление возможных экономических последствий независимости связаны с 1987 годом. Если говорить о реальных последствиях эстонской концепции регионального хозрасчета, то они связаны с возрождением рыночного менталитета, который здесь не был разрушен до конца.
В этот период концепции регионального хозрасчета создавались по всей стране и были предметом широкого общественного обсуждения. Однако обсуждение концепции IME в экспертном сообществе носило преимущественно экономический характер. Автор также внес свой вклад в критику концепции, опираясь на экономическое содержание документа[119]. В 1988–1989 гг. этот документ имел не экономическое, а политическое, даже психологическое значение. Впервые со времен независимости молодые экономисты в самой Эстонии, а не мэтры в Канаде (Рейн Таагепера) написали, что Эстония может и должна развиваться самостоятельно, на этом этапе, в составе СССР. В документе содержалась ключевая идея: Эстония – мост между Западом и Востоком, но именно ее реализовать не удалось. Премьер-министр ЭССР Бруно Сауль подверг идею, а затем и документ жесткой критике. Впрочем, в политическом плане жить данной идее предстояло недолго; очень скоро из передовой она превратится в консервативную, тормозящую идеи независимости, а после августа 1991 года о ней и не вспомнят. Позднее один из авторов IME Сийм Каллас признался, что создание «хозрасчетной Эстонии» в рамках СССР было «принципиально невозможно». «Многие поняли сразу, – отмечает С. Каллас, – что на самом деле начинается борьба за самостоятельность»[120]. Следует отметить, что авторитетный эстонский экономист и политик, вероятно, прав применительно к эстонской общественности – в масштабах СССР идея регионального хозрасчета была лишена какой-либо оригинальности. Этой околонаучной концепции в 1987–1990 гг. в СССР увлекались на всех уровнях власти, от муниципального до союзного, однако лишь на уровне союзных республик можно проследить корреляцию между концепциями регионального хозрасчета и государственной независимостью 1991 года.
Концепция IME в политическом и идеологическом плане возникла как «идея-продолжение» забытой сегодня программы «Вариант развития будущей Эстонии. Тридцатилетний план развития – II». Этот документ впервые был озвучен в 1971 году в Канаде. Автор программы – американский, а сейчас эстонский профессор Рейн Таагепера. В документе практически впервые в истории эстонской эмиграции четко сформулирована последовательность действий, ориентированных не на достижение полной независимости, но на качественную эволюции формы государственности эстонского народа. Принципиально важные положения документа:
1. «Отказаться от мысли создать у нас социальный строй, отличный от соседского.
2. Членство Эстонии в СЭВ, ООН и Варшавском договоре, с согласия соседней и других великих держав, достигнутого нашими усилиями.
3. С согласия соседа преобразовать Эстонскую секцию доминирующей партии в самостоятельную партию и осуществить в экономике принцип территориального руководства»[121].
Именно с реализации третьего пункта и началось движение Эстонии к независимости.
Завершение первого этапа движения Эстонии к независимости связано с возникновением эстонского народного фронта (НФЭ), а затем и Интердвижения. Возникновение НФЭ – событие огромной важности в эстонской политической истории. Это последний по времени появления политический фактор, определивший специфику достижения независимости. Вся история НФЭ (1988–1993 гг.), безусловно, являлась историей политической борьбы, причем не только с союзным центром, но и с политическими силами Эстонии, как с левой, так и с правой стороны политического спектра. Интересно также и то, что эта борьба продолжается и сегодня. Существующий конфликт между современной центристской партией Эстонии и партиями правящей коалиции вытекает из того, что правящая коалиция – результат трансформации ПННЭ, а центристская партия – продолжатель НФЭ. Однако этот крайне важный для понимания современной политической ситуации в Эстонии факт не имеет прямого отношения к теме данной работы.
Более актуален вопрос о том, что привело к созданию НФЭ, а также проблема отношения центра к НФЭ. С нашей точки зрения, причины возникновения НФЭ можно разделить на общие и особенные. К общим причинам следует отнести кризис в развитии реформ. Один из организаторов НФЭ и видный представитель русской секции НФЭ Р. Григорян справедливо отмечал: «…курс на ускорение социально-экономического развития СССР обнаружил свою полную несостоятельность и утопичность. Фактически период с апреля 1985 года до января 1987 года был периодом новой оттепели, но не перестройки»[122]. Именно поэтому в Москве шел поиск новых форм общественной активности «снизу», которые могли бы сделать процессы перестройки необратимыми и при этом управляемыми. Таким инструментом стали народные фронты. На первом этапе ожидания центра оказались реализованными. Однако специфика народных фронтов в национальных республиках заключалась в том, что эти движения вышли из-под контроля.
Рассматривая вопрос о создании и работе народных фронтов, следует рассматривать и еще одну версию, на первый взгляд имеющую несколько конспирологический характер. Речь идет об отношении КГБ СССР к народным фронтам и, более того, оценке роли КГБ СССР в создании народных фронтов. За прошедшие двадцать лет появилась многочисленная мемуарная литература, написанная генералами и руководителями ключевых подразделений КГБ СССР: первого и второго главного управления, информационно-аналитического управления и, наконец, непосредственно председателем КГБ СССР В.А. Крючковым. Все авторы уделили внимание проблематике политических процессов в Прибалтике.
В рамках рассматриваемого вопроса особую ценность имеют мемуары генерала Леонова[123]. Ценность информации, приведенной генералом Н.С. Леоновым, заключается в том, что его поездка в Литву практически совпала с поездкой туда же А.Н. Яковлева. При этом и Яковлев и Леонов подготовили и передали «наверх» информационно-аналитические записки.
Отражены рассматриваемые вопросы и в воспоминаниях М.С. Горбачева. Он пишет так: «В начале августа 1988 года я рекомендовал ему (Яковлеву. – Н. М.) поехать в Прибалтику, надеясь, что это поможет лучше понять, что там происходит. Яковлев высказался за то, что нам не следует выступать с позиции осуждения народных фронтов; хотя там есть всякие силы, нужно сотрудничать с ними… Подытоживая, Яковлев заверил, что все “прибалты за перестройку, за Союз”. Этот оптимизм успокаивал, но показался мне чрезмерным. Первые признаки опасности, угрожавшей Советскому Союзу, я почувствовал именно тогда. Правда, всего лишь как симптом, как один из вариантов развития событий, который мы в состоянии исключить»[124].
Оценки генерала Леонова иные: «Вывод мой, который я доложил Виктору Михайловичу Чебрикову, был такой: однозначно Прибалтика идет по пути превращения в независимое и самостоятельное от СССР государство. Националистические движения, какую бы окраску они не принимали… ведут все дело к независимости… Вот каков был мой вывод, который я изложил в докладе. И моя рекомендация заключалась в том, чтобы предоставить Прибалтике особый статус, который имела Финляндия в царской России. Чтобы удовлетворить их экономические интересы, пойти навстречу в ряде национальных вопросов – и при этом сохранить их республики в рамках Советского государства!»[125]
Таким образом, можно считать доказанным то обстоятельство, что на столе Генерального секретаря ЦК КПСС лежали документы с полярными точками зрения по рассматриваемому вопросу. Рассматривая данную мемуарную литературу, можно сделать вывод: КГБ СССР рассматривал деятельность народных фронтов в национальных республиках как угрозу безопасности и национальной целостности СССР.
Вместе с тем в 1995–2012 гг. появились некоторые публикации в бумажных, и особенно электронных СМИ, прямо обвиняющие КГБ СССР в создании народных фронтов. Об этом же говорится в фундаментальной монографии А.В. Островского[126]. Однако все эти предположения базируются на одном-единственном факте: идею народных фронтов в 1987 году выдвинул в газете «Московские новости» Б.П. Курашвили – профессор Института государства и права АН СССР и полковник КГБ СССР. Кроме того, обращает на себя внимание интересное совпадение по времени двух событий. Статья профессора Курашвили появилась 6 марта 1988 года[127], а 13 апреля идея создания народного фронта Эстонии (НФЭ) была озвучена на эстонском телевидении. В этот день в передаче эстонского ТВ «Mõtleme veel»[128], в которой обсуждалась тема использования гражданской инициативы для защиты перестройки и гласности, Эдгар Сависаар предложил создать в Эстонии демократическое движение – Народный фронт Эстонии – в поддержку перестройки. Этой же ночью 15 членов инициативной группы, оставшись в студии, написали декларацию о НФЭ. В основу идейных позиций НФЭ были положены требования (документы) Объединенного пленума правления творческих союзов Эстонии (1–2 апреля 1988 г.). 15 апреля Марью Лауристин и Виктор Пальм создали вторую инициативную группу – в Тарту. В тот же день, вечером в Таллине и 14 апреля 1988 года в Тарту, возникли инициативные группы по созданию Народного фронта. 30 апреля 1988 года газета «Edasi» опубликовала Декларацию НФ, принципы и цели движения. В ней впервые открыто отрицалась руководящая и направляющая роль КПСС, что вступало в противоречие с Конституцией СССР. Первоначально НФЭ не ставил своей целью отделение Эстонии от СССР, ибо, как говорил Рейн Таагепера, «думать о независимости – это еще не означает требовать ее немедленного достижения»[129]. 14 мая на основе Таллинской и Тартуской инициативных групп был создан Временный инициативный центр НФЭ.
1–2 октября 1989 года состоялся конгресс НФЭ Эстонии, приветствие которому отправил М. Горбачев и на котором выступил первый секретарь КПЭ В. Вяляс, заявивший: «Компартия хочет видеть в НФЭ массовое общественное движение, которое может вместе с партией принять на себя ответственность за переход от сегодняшней к завтрашней Эстонии»[130]. В целом до ноября 1988 года идеи полной независимости в деятельности НФЭ еще не становятся общепринятыми. Летом 1989 года один из основателей НФЭ, академик ЭССР В. Пальм, писал: «На последней сессии Верховного Совета Эстонской ССР было принято решение по поводу пакта Молотова – Риббентропа, чем было положено начало решению этого вопроса на уровне официальной политики. Означает ли это безусловную постановку вопроса о полной государственной самостоятельности Эстонии? Нет, не означает»[131]. Если посмотреть на программу и хартию Народного фронта, то и там мы не увидим радикальных лозунгов ПННЭ. В общей программе НФЭ отмечено: «Главной целью НФЭ является развитие сознания народа, политической культуры и гражданской инициативы, а также создание механизма демократии, чтобы способствовать возникновению базирующегося на фактическом народовластии и уравновешенной экономике общества, где обеспечены все права человека»[132].
Создание НФЭ привлекло в него широкие круги партийно-государственной номенклатуры Эстонии и тех весьма многочисленных представителей интеллигенции, которые видели в этой организации потенциал для мирного и постепенного обретения независимости. Отношение КПСС и КПЭ к НФЭ оказалось более чем толерантным. На первом конгрессе НФЭ с приветствием к делегатам обратился первый секретарь ЦК КПЭ В. Вяляс. Более того, он передал приветствие участникам форума от М.С. Горбачева. Отметим также то, что в этот момент около половины делегатов были членами КПЭ.
Постепенно менялась атмосфера и в Компартии Эстонии. 4 мая 1989 года в Таллине прошел 14-й пленум ЦК КПЭ. Выступление первого секретаря В. Вяляса было жестким и критичным по отношению к центру. В. Вяляс сказал, что «Эстонская ССР должна стать формой государственности эстонцев», и отметил, что эстонские коммунисты в составе иных организаций идут к этой цели[133]. Этот пассаж был адресован НФЭ и был в целом воспринят с благодарностью. Именно в этом была специфика начала эстонского пути к независимости. В то время как во многих партийных организациях РСФСР еще господствовали стереотипы «перестройки», в Эстонии коммунисты, включенные в массовые народные движения, готовились к ликвидации своей партии и созданию нового государства.
Конечно же, подобная эволюция КПЭ не могла устроить всех. В результате летом 1988 года в республике формируется Интернациональное движение трудящихся Эстонской ССР (Интердвижение), а поздней осенью – Объединенный совет трудовых коллективов (ОСТК).
16 ноября 1988 года Верховным Советом Эстонии принята декларация о суверенитете Эстонии. В декларации провозглашено верховенство законов ЭССР над союзными законами. Законы СССР, согласно декларации, действуют в Эстонии только после их утверждения Верховным Советом ЭССР. Авторы этого документа фактически предлагали Москве подписать союзный договор, который бы четко разделил полномочия республик и центра. Возвращаясь к вопросу о «финляндизации», следует отметить, что именно этот момент надлежит считать последним предложением центру, позволяющим сохранить республику в составе СССР, пусть и в полуконфедеративном статусе. 17 июня 1989 года ОСТК ЭССР принимает платформу к пленуму ЦК КПСС по межнациональным отношениям, в которой подчеркивается необходимость пролетарского интернационализма, недопустимость дискриминации по национальному признаку. В этом документе проблемы межнациональных отношений в Эстонии объясняются отступлением от «ленинских принципов национальной политики», связанным с «командно-административной системой, волюнтаризмом и психологией застоя»[134]. Таким образом, абсолютное большинство сторонников независимости Эстонии объединилось на платформах ПННЭ и НФЭ, сторонники ЭССР вошли в Интердвижение и ОСТК. КПЭ утратила политическое и идеологическое единство и вступила в стадию общей деструкции. Так завершился первый этап движения Эстонии к независимости.
Отношение к политическому статусу будущей Эстонии, %[135]
В дальнейшем ситуация быстро радикализировалась. Любое событие политического календаря обыгрывалось в интересах пропаганды независимости. Центр не успевал или не мог реагировать на все новые действия Эстонии. Театральный деятель, режиссер, драматург и политик Яак Алик так оценивал позицию М.С. Горбачева в конце 1989 года: «…в вопросе вопросов – о сохранении СССР как державы и единства партии – непоколебимо придерживается правых позиций»[136]. 12 ноября 1989 года принимается Постановление Верховного Совета Эстонской Советской Социалистической Республики «Об историко-правовой оценке событий, имевших место в Эстонии в 1940 году». Документ фактически поддержан ЦК КПЭ. При этом из документа однозначно следует, что Эстония была оккупирована СССР. Политики и общественные деятели, не разделяющие подобную точку зрения, подвергаются жесткой критике вплоть до сегодняшнего дня. Лишь очень немногие, к примеру академик ЭССР и один из лидеров русской секции НФЭ М. Л. Бронштейн, могут себе позволить иную позицию: «После ознакомления с секретными протоколами к пакту Молотова – Риббентропа не могло быть сомнений, что Эстония в 1940 г. была насильно инкорпорирована в состав Советского Союза»[137].
В январе 1989 года вступил в силу закон «О языке». Этот закон, принятый Верховным Советом ЭССР, объявил эстонский язык государственным, однако за русским языком сохранился статус языка межнационального общения. В дальнейшем положения закона многократно изменялись. В свете современной ситуации с русским языком в Эстонии не будет большим преувеличением считать закон о языке в версии 1989 года идеальным документом, полностью соответствующим всем стандартам Совета Европы и требованиям демократических организаций.
Ко второму этапу оформления государственной независимости следует отнести сложную и последовательную процедуру движения к новому (старому) государственному флагу. Национальные цвета, но не флаг открыто использовались на Тартуских днях охраны памятников старины в апреле 1988 г. Тогда каждый цвет развевался на отдельном флагштоке (!). 2 июня 1988 г. Совет уполномоченных Эстонского общества охраны памятников старины принял декларацию «Об эстонских национальных цветах и эстонском национальном флаге».
Поделиться книгой: